Чёрное сердце 3

Спальня Тома была его точной копией — просторная, холодная, лишённая лишних деталей. Воздух был наполнен ароматом дорогой полировки для дерева и дымом тлеющего в камине дуба. Он сидел в глубоком кожаном кресле, вращая в длинных пальцах бокал с коньяком цвета тёмного янтаря. Огонь играл в гранях хрусталя, бросая на его бесстрастное лицо тревожные блики. Дверь открылась без стука. В проёме стояла Гермиона. Её чёрный шёлковый халат был мягким намёком на интимность, которую это место давно утратило. Ткань обволакивала её силуэт, не обещая ничего, кроме тени былой близости. Она сделала несколько шагов вперёте, и её босые ноги бесшумно скользили по тёмному паркету. Том поднял на неё взгляд. Его чёрные глаза, плоские и блестящие, как обсидиан, медленно скользнули с её распущенных волос до самых пят. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это была инвентаризация. — Через две недели у Артура свадьба. Ты приедешь? — его голос был ровным, лишённым интереса. Он говорил о светском событии, как о предстоящем докладе. — Да, — ответила Гермиона, останавливаясь в нескольких шагах от него. — Семья Блэквуд очень влиятельная. А их дочь, Аврора… очень красивая девочка. В воздухе повисла тяжёлая, натянутая пауза. Она знала, что должна это сделать. Бросить кость. Проявить интерес. Сыграть свою роль. — Кстати… наша дочь. Как у неё дела? Он отхлебнул коньяк, не сводя с неё глаз. —Всё хорошо. Она учится. — Хорошо, — прошептала она, и это слово прозвучало как приговор её собственной неискренности. Тишина снова сомкнулась вокруг, давящая и невыносимая. Она чувствовала, как стены этой комнаты, этого брака, этой жизни сжимаются, грозя раздавить её. Отчаяние, острое и иррациональное, поднялось в горле комом. — Том, я так не могу больше, — голос её сорвался, выдавая ту боль, которую она так тщательно скрывала. Она сделала шаг вперёте, затем другой, и вдруг, порывисто, опустилась на колени перед его креслом. Шёлк халата с шуршанием обвился вокруг её ног. Она воззвала к нему, вцепившись пальцами в подлокотник, заглядывая в те бездны, что он называл глазами. — Скажи мне. Ты… ты ко мне ничего не испытываешь? Ни капельки? Хотя бы каплю чего-то человеческого? Он не отстранился. Он просто смотрел на неё, на это унизительное зрелище — бывшая гроза факультета, коленопреклонённая и умоляющая о крохе тепла в ледяной пустоте. В его взгляде не было ни гнева, ни жалости. Лишь холодное, безразличное изучение. И тогда он заговорил. Его голос был тихим, почти ласковым, и от этого каждое слово обжигало, как капля кислоты. — Ты убила меня, Гермиона, — он произнёс это так спокойно, словно констатировал научный факт. — Не тогда, когда ушла. Не когда объявила войну. Ты убила меня тогда, когда расползалась под Малфоем и родила от него дочь. Она ахнула, словно получила удар в солнечное сплетение. Воздух вырвался из её лёгких. —Том, я… — Я тебе этого никогда не прощу, — продолжил он, его голос приобрёл стальную, режущую кромку. — Ты мне изменила. И ты ещё забрала моих детей и пряталась, как перепуганный кролик. Этого… — он сделал паузу, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый, первозданный огонь чистого, беспримесного гнева, — этого я никогда не прощу. Он не кричал. Он не жестикулировал. Он просто изрёк это, и эти слова повисли в воздухе, словно отравленные кинжалы, вонзившиеся в её плоть. Это была не просто констатация факта. Это был вечный, нерушимый обет. Обещание, что между ними навсегда останется не просто стена льда, а пропасть, выжженная изменой и питаемая холодной, неугасимой ненавистью. Гермиона замерла на коленях, чувствуя, как её надежды, хрупкие, как стекло, разбиваются в прах о каменную твердыню его неприятия. Она просила каплю человеческого. А он в ответ напомнил ей, что человеком-то он никогда и не был. И никогда ей этого не простит. Воздух в спальне застыл, стал густым и тяжёлым, как сироп. Слова Тома повисли между ними, словно отравленные кинжалы, медленно вонзающиеся в сознание. — Теперь пошла вон. И да. Твоего брата убил Альбус. Гермиона замерла на коленях, словно её окатили ледяной водой. Кажется, даже пламя в камине дрогнуло, поглотив эту чудовищную фразу. — Что? — её голос был всего лишь выдохом, хриплым шёпотом, полным не веры, а отчаяния. Том не шелохнулся. Он наслаждался этим моментом — моментом полного разрушения её реальности. Его тон был спокоен, почти скучен. — То. Теперь пошла вон. Он повернулся к камину, демонстративно показывая спину, как будто разговор окончен. Но её пальцы впились в бархат его кресла с такой силой, что побелели костяшки. — Нет! — это был уже не шёпот, а сдавленный крик, рвущийся из самой глотки. — Нет, ответь! Он медленно, не спеша, повернул к ней голову. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодное, почти академическое любопытство к её реакции. Безразличие было страшнее любой ярости. — Я не должен перед тобой объясняться, — произнёс он, и каждый звук был отточен, как лезвие. Он сделал паузу, давая словам просочиться в неё, отравить каждую клеточку. — Ты не глупая. Поймёшь. Эти последние слова прозвучали как самый жестокий удар. Он не просто сообщал ей ужасную правду. Он бросал ей её обломки, не предлагая ни ключей, ни контекста, оставляя одну в кромешной тьме догадок и ужаса. Он знал, что её ум, её проклятая, дотошная логика начнёт немедленно работать, складывая кусочки пазла, который разорвёт её душу на части. И он был прав. Словно щелчок, в голове у Гермионы включилась мысль — стремительная, неумолимая, ужасающая. И от этого осознания по коже пополз ледяной мурашек. Он был прав. Её ум, её проклятый, дотошный ум, уже начал работать, склеивая осколки в ужасающую картину. Щелчок. Вспышка. Зелёный свет — не «Авада Кедавра», а что-то другое, более древнее. И силуэт… высокий, не старый, но знакомый. С длинной бородой, заправленной за пояс? Нет, это был не старик. Это был призрак молодости, отражение в кривом зеркале. — Поймёшь, — повторил он, и в его голосе прозвучала тонкая, ядовитая нотка удовлетворения. Он видел, как в её глазах промелькнуло осознание. Не полное, нет. Но первая трещина. Та, что шире любой пропасти. Гермиона отшатнулась, поднялась с колен, движения её были резкими, механическими. Ноги едва держали. Она не смотрела на него больше. Она смотрела сквозь него, в прошлое, переписывая каждый миг, каждый взгляд. Альбус. Не Дамблдор. Северус? Нет. Не тот Альбус. Другой. Тот, о ком все забыли. Тень при великом человеке. Брат. Аберфорт? Слишком груб, слишком приземлён. И тогда… имя, которое она слышала лишь однажды, в пыльных архивах, мелькнувшее в переписке… Альбус. Её взгляд упал на Тома. Он наблюдал за ней, как за экспериментом. И в его глазах она прочитала не просто правду, а нечто большее — намёк на игру, в которой она была всего лишь пешкой. Убийство её брата не было случайностью. Оно было ходом. Ходом в партии, которую она даже не знала, что ведёт. — Почему… — начала она, но голос снова предательски дрогнул. — Я сказал всё, что счёл нужным, — холодно отрезал он, поворачиваясь к камину спиной. — Теперь твой ход, Гермиона. Или ты предпочитаешь оставаться кроликом в норе? Беги. Прячься. Как тогда. Он не стал её прогонять снова. Её изгнание было не в том, чтобы выйти за дверь. Оно было в том, чтобы остаться наедине с этой правдой. С этим новым миром, где убийцей её брата был не монстр, а призрак из учебников истории. С миром, где её муж знал об этом с самого начала и смотрел, как она ищет тень, которую он сам и отбросил. Она сделала шаг назад. Затем другой. Её чёрный халат зацепился за ножку стула, и она чуть не упала, но не почувствовала этого. Она вышла из комнаты, не закрывая дверь, оставив его стоять у огня, хранящего свои тайны так же ревностно, как и он. В коридоре было холодно. Пусто. Но внутри у неё горело. Не пламя ярости, а холодный, безжалостный огонь истины. Игра только началась. И впервые за долгие годы она поняла, против кого она играет. И от этого осознания кровь стыла в жилах.