Чёрное сердце 3

Прошёл месяц. Месяц, который для Гермионы растянулся в одно сплошное, безвоздушное пространство. Она жила в тех же стенах, дышала тем же воздухом, но была отделена от всего происходящего невидимым, но непроницаемым барьером. Мальчик, получивший имя Леон, рос в соседней комнате под присмотром кормилиц и нянек. Гермиона не подходила к нему. Не прикасалась. Когда его приносили покормить, она смотрела в сторону, стискивая зубы, пока инстинкт не совершал свою работу без участия её воли. Самая тёмная, самая чудовищная часть её души шептала ей о другом решении — одном, быстром, решающем всё движении. Выкинуть его в окно. Ощутить эту краткую тяжесть на руках, а затем — тишину. Но она не делала этого. Не потому, что не могла, а потому, что даже эта мысль вызывала в ней такой ужас перед самой собой, что она цепенела. Том наблюдал за этим молчаливым противостоянием. И в конце концов его терпение лопнуло. Он вошёл в её будуар без стука, застав её стоящей у того самого окна. Его появление было беззвучным, но воздух в комнате мгновенно сгустился. — Почему не подходишь к сыну? — его голос прозвучал ровно, но в нём слышалось шипение готовой сорваться злости. — Леону уже прошёл месяц. Я отменил твою казнь. Позволил видеться с внуками. Я дал тебе всё, что мог, а ты всё равно воротишь нос. Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула от окна, прижимаясь спиной к холодной стене. — Я… не могу, Том, — выдохнула она, её голос был хриплым от бессонных ночей и слёз, которые она уже не могла проливать. — Пойми. Я не могу быть ему матерью. Не могу. Она ждала ледяной тирады, насмешки, очередной угрозы. Но вместо этого он стремительно сократил расстояние между ними. Его руки с силой упёрлись в стену по обе стороны от её головы, заточив её в пространстве, ограниченном его телом. Его лицо было так близко, что она видела крошечные искры гнева в его тёмных глазах. — Я тебя понял, — прошипел он, и его дыхание обожгло её кожу. — Ты, наверное, привыкла. Привыкла, что я с тобой только на языке боли и насилия. Что другая речь тебе недоступна. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было облечено в сталь и яд. — Так что же, Гермиона? — он придвинулся ещё ближе, почти касаясь её губами. — Ты хочешь, чтобы я заставил тебя? Чтобы я приковал тебя к кровати рядом с его колыбелью? Или, может, применить к тебе «Империус», чтобы твои руки сами тянулись к нему? Это единственный язык, на котором ты готова слушать? Она смотрела на него в ужасе, её сердце бешено колотилось. В его словах не было пустой угрозы. Он был абсолютно серьёзен. Он был готов сломать её волю любым способом, чтобы добиться своего. — Нет… — прошептала она. — Тогда что? — его голос сорвался на низкий, опасный рык. — Что тебе нужно, чтобы просто подойти к своему сыну? Чтобы перестать видеть в нём моё отражение и увидеть своего ребёнка? Он отступил на шаг, освободив её, но его взгляд по-прежнему приковывал её к стене, словно гвоздями. — Я отменил казнь, Гермиона. Ты будешь жить. Теперь твоя очередь сделать выбор. Жить как мать моего сына. Или существовать как его тюремщик. Решай. Но игра в молчаливое страдание меня больше не устраивает.