Крестики и треугольнички

Замок из огромных снежных комов, побольше нижней части снеговика. Фиг его знает, кто и где столько снега нагрёб и какое количество людей эксплуартировалось, - такую громадину за несколько часов построить. Утром, когда в школу грёб, её здесь ещё не было. Замок, потому что по углам четыре башенки, каждая высотой, мать его, в человеческий рост, с конусами-куполами. Небольшая арка, выглядящая, впрочем хлипко, несколько маленьких окошек, расположенных слишком низко, на уровне пояса. Алфёдов находит небольшой выступ-ступенечку, сделанную, наверно, специально, чтобы забираться на стену. Он это и делает. Сверху снег нечистый. Последний слой, наверно, по грязи накатывали, - вокруг замка белого почти не осталось, всё на постройку выжали. Одна из бабушек около подъезда дома напротив на него смотрит пристально, всё так же не отрываясь говорит что-то второй, рядом сидящей. Они о нём не лучшего мнения, неадекватным после одного случая считают. - Привет, - прозвучало внизу как-то безразлично. Он на треск шагов внимания, похоже не обратил, удивился, но не испугался. В арке стоит паренёк, одетый на удивление легко, - ни шапки, ни капюшона на голове, ничего не скрывает копну какого-то совсем неестественного цвета волос. Копну - потому что они чересчур густые, чо веник. Не просто белые, - не Алфёдову это странным выбором считать, уж точно, - а пепельные, или что-то вроде того, и корни отросшие, совсем тёмные. Того рассматривание своей персоны, видимо, смутило, спустил с носу прямоугольные очки, стал стёкла протирать рукой в перчатке. Выглядит, как действие, ради того, чтоб действовать, а то столбом стоять, наверно, неуютно. - Мы друг друга знаем? - если уж возвратиться к разговору. - Я твой одноклассник, - тот бровь выгнул, усмехнулся, пользуясь возможностью разбавить атмосферу, - Это, конечно, сильно, - не запомнить, что у тебя в классе новенький. - Та запомнил я, - протянул "о" с наигранной обидой, - Я ж это, с тобой не общался, вот и не узнал. Снизу хмык раздался, вроде и безразличный, а вроде "всё равно это странно, не отмазался". Парень секунд пять спустя на стене тоже оказался, прямо напротив. Алфёдов большой любитель побуравить кого-нибудь взглядом, доставлять таким образом неловкость забавно, но то, с каким рвением этот новенький в него радужками, - проскальзывает мысль, что он просто накуренный, зрачки увеличены сильно, потому что ну не могут глаза быть настолько чёрными, - в ответ тычится, начинает выбешивать, он, ожидая такой же реакции, отводит голову, накалывается глазами на старух на лавке, что уже давным давно сменили тему разговора. - Меня Джаст зовут, - опа, имя странное, значит местный, просто перевёлся из другой школы, а не переехал сюда. - Я Алфёдов. - Я знаю, - никак не интерплетирующееся мычание в промежутке, - Это фамилия? - Не. - А звучит, как фамилия. - А откуда знаешь? До Джаста, кажется, ещё пару секунд доходит, о чём это он. - Другие с класса упоминали. Снова тишина. Нагнетающая. Последнее время Алфёдову любая тишина нагнетающей кажется, словно застрял в ужастике, и напортачил кто-то с фоновой музыкой, засунул тревожную мелодию не в то место. Нет, скорее, не тревожную, а такую, недобрую, постоянно повторяющуюся. Джаст пачку сигарет из кармана выуживает, одну губами обхватывает, следом тянется за тоже в куртке лежавшей зажигалкой. Смотрит на него, на Алфёдова, то ли спрашивая, то ли предупреждаючи. Тот в ответ только брови вскидывает, мол, делай что хочешь, мне плевать. - Думал, я один такой изгой, живу у чёрта на куличиках, а в школу езжу почти в самый центр. Втягивает быстро разносящийся запах курева. Странно, вообще, они же не в помещении, - дым должен развееваться сразу. Как на балконе дома, запах, оставленный заядлым курильщиком, дедушкой, после смерти его не уходит никак, уже несколько лет. - Я те больше скажу: я в том доме живу, - рукой свободной указывает на скопление старушек, - И я здесь тебя уже видел, знаю, что ты напротив. - О как. Его это не удивляет, но и равнодушным не оставляет, ведь, если уж так, сам он Джаста никогда не видал. Снег тает, засыпаясь в сапоги, пропитывает ледяной водой носки, на стыке рукава куртки и варежки протискивается к коже. Больно. Холод колет, и ощущается заметнее всего именно боль. Холодный ожог намного интереснее горячего. Горячий, ну его, руку в кипяток сунул и шипишь от жжения. Ту же всё намного, намного зрелищней. Воспроизводишь в голове картинки, - жидкость в клетках, каждой отдельной, кресталиками льда становится, царапает клеточную мембрану, и почти физически эти кресталики ощущаешь, как они расползаются по телу, покрывают тебя оболочкой микроскопического льда. - Та ну вставай ты уже, - ... - Долго ещё? - Я сказал: "это быстрее, чем ждать следующего трамвая", то есть, меньше трёх часов, а не, "это быстро". В связи с обстановкой в городе количество общественного транспорта сократили. Опаздаешь - и всё, кирдык, или три часа на промёрхшей остановке, или прись пешком. На квартал, самый отдалённый от центрального района. Половина дороги буквально представляет собой вытоптанную непутёвым народом тропинку вдоль трамвайных путей, если хочешь добраться побыстрее. Можно, конечно, пойти в обход, по трассе, но Алфёдов сказал бы, это так себе перспектива. - Чтоб я ещё раз с тобой куда-либо пошёл. Алфёдов хмыкает лениво. Ну не его же идея была вместе до школы и обратно ехать. Хотя, объективно, это было бы логично, ведь, даже не учитывая, насколько близко они живут, хочешь не хочешь, приходится мотаться туда-сюда на одном и том же трамвае. А дружиться в этой ситуации кажется логичным. В школе они не общаются особо, да, оказываются периодически в одной и той же компании, но Джаст - не часть дровосеков. Он здесь совсем недавно. А выходя за двери, плетясь бок о бок к остановке, вдруг становятся закадычными друзьями, теми самыми странными людьми в общественном транспорте, на которых, ввиду громкого обсуждения чего-нибудь неадекватного, люди озираются. Альфёдов сказал бы, что такая позиция, спустя месяц, его вполне устраивает. Джаст, стоит отдать ему должное, очень, не сказать интересный, просто, ну, подходящий, собеседник, с ним хорошо, как бы там ни казалось, когда они начинают в шутку препираться о чём-то, вроде нынешней темы "пошли быстрее, а то замёрзнем". Джаст на него смотрит пару секунд, как обычно смотрит, когда ему становится скучно. А когда Джасту скучно становится, он сигареты достаёт. Это легко проследить. Но сегодня он просто подрывается, довольно резко, поднимается на ноги сам, забрасывает за спину рюкзак, мокрый, на котором сидел, и Алфёдова за капюшон хватает, чтоб вставал. Тот не сопротивляется, даже не смотрит недовольно. - Умрёшь от обморожения, - окидывает каким-то придирчивым взглядом всего в снегу друга. - А мне кажется, это неплохая смерть. По сравнению с остальными вариантами. Я бы предпочёл с холоду откинуться. - Ну тебя, блять. Алфёдову кажется, именно в этот момент, когда он вздрагивает от грохота, а люди начинают разбегаться, когда он машинально оборачивается сначала на такого же напуганного Джаста, а затем натыкается на растекающееся дымом здание на той стороне дороги, через один сраный перекрёсток, что-то внутри надламывается. Что-то твёрдое, существовавшее с самого бессознательного возраста, остававшееся незаметным, - может, вера в то, что он доживёт до завтра, проживёт ещё долго, вера в то, что ему есть зачем заботиться о далёком будущем, когда там он школу окончит, - надламывается и не болит даже, вроде, но на переферии мелькать продолжает, не даёт о себе забыть. Трамвай вряд ли приедет сегодня вовремя, может, вообще не приедет. Проще будет пешком пойти. Они с ногами залазят на скамейку под шиферной крышей автобусной остановки, прямо напротив горящего дома. Он жилой. По крайней мере, выглядит, как жилой. Там же люди пострадали, и погиб, наверняка, кто-то. Здание тушат, во двор, с обратной, не видимой с остановки стороны, несколько скорых заехали. Их бы, наверно, отогнали, как и других зевак, но, пока ситуация не образумится, нет времени обращать на каких-то подростков внимание. Когда бабушка наслушалась-начиталась новостей и говорила обеспокоенно, мол, война и до нашего района добралась, что же будет, Алфёдов не посчитал это выдумкой, нет, конечно, но неосознанно не до конца в это поверил. И, тем более, не думал, что "началом конца", о котором говорили вокруг, станет уничтожение случайного здания. Говорят, пиротехника. Что за пиротехника и как это работает, он понятия не имеет, да и, откуда кому-либо знать наверняка сейчас, это только догадки. Джаст курит. И молчит. Они вообще ничего не говорили, как-то телепатически согласились остаться здесь посидеть. Тычется взглядом куда-то между зданиями, в по-зимнему, (не смотря на то, что сейчас ещё ноябрь), розовеющую дымку облаков. Алфёдов ловит глазами снежинки сквозь копоть. Когда Джаст тянется за второй, наблюдает за движениями так пристально, что тот оглядывается, глазами-бусинками чёрными сверлит. Алфёдов себе одну из чужой пачки берёт. Джаст хмыкает, он не против. Великодушно прикуривает обоим. Алфёдов не курит, нет. Курить - это когда ты таскаешь в карманах брюк коробок с иллюстрацией какого-нибудь рака, прячешь его от родителей и как следует проветриваешься, чтобы никто запаха не учуял, (последнее не про Джаста, от него за километр несёт. Учителя истерят, но родителям его, похоже, железно наплевать). А Алфёдов так, стрельнет у кого-нибудь, раз в недельку от силы. - Если трамваи ходят, - наш уже всё, безвозвратно утерян. А если не ходят, всё равно пешком идти придётся. И лучше, если пойдём сейчас, - говорит как-то лениво-рассеянно-наплевательски, полушепотом. Его так бесконечно слушать можно, когда начинает вот так говорить, вспоминается аудиокнига из детства, озвученная очень приятным, схожим в чём-то, голосом, под которую он всегда отрубался в считанные минуты. Потому и не помнит, о чём там было, потому что две трети проспал. Снег скрипит под ногами. Снег, собственное загнанное, (не от усталости или страха, а от бьющего в нос и щёки холода), дыхание и это противное шуршание курток при каждом движении. Он на морозе почти дрожит, холодный воздух окутал ноги, запястья, забрался в сапоги и за воротник, (только на пол дороги понял, что забыл там шарф). Сыпящийся мелкими, но очень частыми хлопьями снег мажет в глазах, фонарик на телефоне Джаста - белое пятно, больше мешающее, чем помогающее не поскользнуться. Уличное освещение прикрыли пару дней назад, в связи с ситуацией, ради экономии энергии, да всего прочего. За это время, совсем небольшое, в сравнении с предыдущими промежутками, произошло ещё несколько идентичных взрывов. И пара ракет на другом конце города. Впрочем, те, кто был склонен паниковать, перепаниковали и выехали из города, потому что поговаривают, без оснований, но всё же, что вскоре такой возможности не останется. Альфёдов быстро приспособился к нынешней ситуации за неимением выхода, (бабушка никогда отсюда не съедет, он и под бомбёжкой в этой сраной квартирке останется, даже в подвал не дадут спуститься). Джаста тоже не вывезут. У его родителей есть огромный список вещей, на который им плевать, и какие-то там военные действия поблизости туда входят. Сказать честно, никто из них никуда и не стремится. Это хорошо. Лишний раз психовать не надо будет. И на пьянке в честь первого дня зимы всё то же огромное количество знакомых друзей одноклассников организатора и прочих левых людей, пришедших по наводке, среди которых и Джаст с Алфёдовым были. Там ни одного его близкого знакомого не оказалось, вот и потянул за собой того. Оказаться совсем одному среди совсем незнакомых людей не хотелось бы. И всё было как обычно, как всегда бывает, кто-то болтал на кухне, кто-то мешал водку с соком, кто-то собрал кучку людей поиграть в бутылочку, но среди тостов всё чаще звучали фразочки, вроде "за то, чтоб дожить до завтра", "за трамваи и то, что они, наверно, скоро перестанут ходить", (что будет, если случится, проблемой всех присутствующих, ведь людей собирали исключительно с района). И, вроде, никто прямо не говорит, что ситуация всё ухудшается, что становится страшно, но в каждом вдохе это слышится. Его тошнит и подшатывает. Джаст предпринял попытку придерживать друга за предплечье, но Альфёдов выбрыкался, обосновав свою позицию тем, что удержать они друг друга не удержат, тем более, на льду. Физически чувствует себя хуже некуда, но туманная эйфория и излишняя расторопность, - сопутствующие алкоголю, по крайней мере, в его случае, - ещё никуда не девались. Подкатившая к горлу желчь не мешает тупо улыбаться в темноту и даже не замечать этого. Пол дороги молотил что-то еле-еле связное, потом замолк - в горле печёт от холода. Табачный дым от очередного облачка пара, дыхания, прилетевшего со стороны Джаста, отличил только на запах. Это даже бесить начинает. Как что, так сразу за сигаретами тянется. Сколько же он в день выкуривает? Ну, должен же у человека какой-нибудь подобный минус быть. Алфёдов, как случай подвернётся, тащится на очередную "вечеринку" на дому, хлещит водку, как воду, подвернулся бы случай, утром просыпается в диапазоне места от дома до кафеля ванной на квартире, даже не той, где проходило это мероприятие. А Джаст курит, стоя на подоконнике школьного туалета, выпускает облака в форточку. Он бы сказал, несоизмеримо, потому осуждать его за что-либо не смеет. - Пошли на качели. - Укачаться и проблеваться в снег? Алфёдов хотел было возразить, мол, да нормально я, потом подумал, что нифига не нормально, он это признаёт, и, в итоге, пробормотал что-то о том, что Джаста это волновать не должно, самому-то ему, кажется, прекрасно, хотя пил он не мало, видел же. - Господи боже, да иди ты домой! - не зло, не обиженно, скорее так, будто пытается вразумить непутёвого ребёнка. Только сейчас Альфёдов понял, что идут они целенаправленно к его подъезду, и сворачивать к себе Джаст, кажется, не собирается. Он не ахуел, случаем? Думает, Алфёдов сам дойти, простите, не сможет? - Сам к себе иди. Или под подъездом у меня заночуешь? - Да аккуратней ты! Лужа там, - снова ухватывает за руку, чуть не стягивая перчатку. Альфёдов понимает, что и правда чуть не ступил на лёд в асфальтовой трещине. И, в общем-то, сдаётся. Пусть этот придурок ходит за ним заботливой мамочкой, если ему так хочется. Он, может, и не вспомнит ничего на утро. Альфёдов, вот, часто забывает сделанное по пьяни и, обычно, может почувствовать сразу, с какого момента воспоминания помутнеют. Эта черта была пересечена с час назад. Джаст, вон, что пьяный, что трезвый, по нему не понятно. Алфёдов уже успел растрепаться о всех для себя последствиях, а этот молчком, и в процессе разговора не поймёшь ведь, только потом оказывается, что тот только комментировал чужие слова, а сам из личного опыта ничего не добавлял. И постоянно так. Пару секунд буравит взглядом домофон, как будто первый раз видит, потом шарит по глубоким карманам куртки в поисках ключей. Джаст на него смотрит так, будто уже приготовился читать нотации и предлагать проверять, что ещё он там оставил, но ключи находятся. - Те эта херня не надоела? - в ответ вопросительное мычание. Алфёдов на него не смотрит, - Следишь от-это за мной. Ты мне не мамка. - Это называется "минимальная забота, какую можно получить от друга". - У тебя слишком высокое представление о дружбе. Секби нас с такой дружбой женатиками называет. - Мне казалось, тебе плевать. - Да, но если не проявлять к этим его шуткам неприязни, он будет продолжать, и фиг знает, до чего дойдёт. Этот придурок меры не знает. И остановить его тоже сложно. Алфёдов спиной опирается на дверь, удерживая её, впускает в подъезд холод. Джаст к нему стоит полубоком, разглядывает слишком пристально. Он так постоянно смотрит, изучающе как-то. По-началу это настораживало, сейчас кажется чем-то совершенно привычным и естественным. Алфёдов сказал бы, резко. Всего пара мгновений. Джаст нагинается, сгорбившись над фигурой Алфёдова, тычется губами в его. Секундное прикосновение к обветренным потрескавшимся на морозе губам. Ошпаривает его табачным дымом, может, случайно, может, чтобы побесить, и Алфёдов бы, наверно, закашлялся от неожиданности, но сам поцелуй был большей неожиданностью, - просто стоял, замерев, с раскрытыми широко глазами. Среди груды в одну секунду явившихся мыслей, таких же коротких и самого Алфёдова пугающих, он продирается к чему-то связному: он надеется, что никто из них на завтра ничего не вспомнит. А если вспомнят, не будут обсуждать. А если Джаст решит обсудить, Алфёдов сделает вид, что не помнит. ... Бабушка либо проснётся сейчас от шума, либо специально не ложилась, чтобы по приходу его отчитать. Всё по новой: как так можно в твоём-то возрасте; была бы твоя мать жива, не стала бы воспитывать то, во что ты превратился, дед бы тоже не стал, ну и отец за компанию, хотя про него-то вообще ничего не сказать, его кроме матери никто не видел, блять. Он входит в свою спальню, открывает окно нараспашку, хочет, чтоб в помещении похолодало перед тем, как спать ложиться. И ему, честно, и правда стыдно, но это ничего не меняет. Он мог бы перестать возвращаться домой ночью, мог бы учиться поусерднее, хотя, с этим проблемы вообще невелики, мог бы общаться с более порядочными людьми, но почему-то Алфёдову кажется, что сделаться хорошим ему уже не выйдет. Почему? Это всё ведь можно решить. Всё исправимо. И, о-о, он не забыл. Где-то бахнуло. Громко и, судя по всему, недалеко. В той стороне посветлело, совсем немного, он бы и не заметил, не отключись пару часов назад электричество, что сделало любой источник света заметнее. Окна, большинство, продолжают гореть чем-то: фонарики, свечи, лампы на аккумуляторах, что там ещё можно использовать, чтоб не сидеть в темноте? Когда люстры и техника погасли, они с бабушкой отождали пару минут, потому что часто так бывает, сбоит что-то, потом, почти сразу, свет восстанавливают, но сегодня этого не произошло. Первый раз не произошло. Алфёдов в голове пометил этот случай как очередной скачок города вниз по наклонной, ведь если бомбёжка привела к отключению электричества однажды, это произойдёт ещё много раз потом. Дома осталась пара свечей, которые, - бабушка настояла, - поставили на кухне обе. Ну, да, Алфёдову нечего сидеть за обеденным столом, смотреть, как бабушка пытается придумать, что из имеющихся продуктов сотворить в данных условиях, а в темноте своей комнаты и того хуже. Универсальное решение: выйти прогуляться. Совсем недалеко, просто полежать на снегу во дворе. ... - Не от голода, так от холода? Сначала появляется запах табака, потом Джаст. Как будто Алфёдов за время, проведенное с тем, стал к этой херне чувствительней. Может, оно так и есть, но разве такое возможно? И, блять, с одной стороны, то, что от него несёт сигаретами за километр, ничего хорошего не означает и на порядочность не указывает, а с другой, Алфёдов так свыкся, что ничем плохим или противным это не кажется, даже наоборот. Запах курева, как что-то приятное. - Не от холода, так от прилетевшей куда-нибудь в соседний дом ракеты. Спрашивать, какого хера Джаст здесь делает, нет смысла, - с окна его увидел, ну, и вышел, решил, замерзать вдвоём веселее. Джасту просто необходимо к кому-нибудь лезть, за кем-то ходить, кому-то объяснять, что правильно, как делать не надо, что маленькому ребёнку, как будто то что-то изменит. Алфёдов, в общем-то, не против. Пусть делает, что хочет, честно. Алфёдов смотрит куда-то в небо, в космос, в звёзды, которые видно прекрасно, потому что света нет, чёрт его дери, во всём городе, - нашёлся плюс в положении. Ловит глазками даже одну движущуюся точку, наверно, спутник, отпечатывает её на радужке бликом. В этот момент, секундно, кажется, что космос, точно такой же, отпечатался и внутри. Залил его целиком, вытеснив кости и органы. И пока космос внутри, зима, сковывающий конечности холод, слезящиеся на морозе глаза, ничего из этого не страшно. Но лишь секундно. Джаст, не долго думая, ложится под боком, пилит взглядом небо. Пилит так скучающе, что хочется его треснуть. Как будто показательно, как будто хочет этим сказать, что ему всё равно. Кому может быть всё равно на звёзды, что это вообще значит?! Алфёдову начинает казаться, что тот сейчас закурит. Наверняка закурит, потому что, когда становится скучно, он за сигаретами тянется. Но нет. Он просто переварачивается на бок, к нему лицом, рассматривает теперь его, да так, что хочется заикнуться о нормах приличия. Какие чего там нормы? Это же Джаст. Алфёдов смотрит в ответ, делая такое выражение лица, что почти любой бы отшатнулся. В почти входит Джаст, ему всё равно. Под возглазы безумной, бесноватой молодёжи, скучковавшейся в сомнительного вида компанию около ворот школы, не кидающейся снежками, не шутящей неприлично, только переговаривающейся с хитренькими улыбочками, что делало их сборище в какой-то степени пугающим. От них хотелось отойти подальше, хотелось обойти поаккуратнее, как будто можно заразу какую подцепить. На ржавые трамваи до конечных остановок, грея руки дыханием и обматывая их в шарф. Джаст тоже нагло руками в Алфёдова шарф забирается, говорит, чтоб тепла нищему подал и не вредничал, а не вредничать не получается, потому что этот ублюдок сам виноват в том, что ни рукавичек, ни шапок, ничего, блять, тёплого не носит. Не знает он, что за упрямость такая, но с таким-то отношением к одеванию по погоде, Джаст сметь не должен Алфёдова за катание по снегу и снежных ангелов упрекать. А он смеет. О, да, трамваи стали ходить в два раза реже, но не прекратили вовсе. И пешком идти от остановки до дома, расчёсывая красные воспалённые запястья в кровь. Так, что потом моешь руки, - на замёршие конечности горячая вода контрастом осыпается, а ранки болят и жгутся, и помереть хочется больше, чем терпеть это. Но когда Джаст с беспокойством оглядывает руки и говорит что-то осуждающее, Алфёдов всё равно, ради приличия, вредничает, мол, нормально всё. У Джаста комната сигаретами провонялась, что балкон заядлого курильщика. Нет, шутка, на балконе лучше. Алфёдов до того додумался, только войдя, ведь логично, что если джастовым родителям плевать на то, что их вызывают регулярно в школу из-за курения сына, им будет плевать и на то, что он курит дома. Ещё приходил вариант, при котором родители сами по две пачки в день выкуривают, но запаха в остальной квартире не обнаружено. Алфёдов, вообще, предельно рад тому, что не повстречал этих страшных людей, пропадающих постоянно где-то, причём, вдвоём всегда, неплохо, по словам Джаста, зарабатывающих, но тратящих все деньги на различные поездки себе, оставляя сыну прожиточный минимум, и вообще... Это всё так странно. Они как второстепенные герои сериала, родители какого-нибудь крутого друга главного героя, - вроде есть, но их никто не видел по совершенно разным причинам. - Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней, - бормочет под нос себе строчки песни, не знает какой, не знает, где услышал, прислоняясь к холодному стеклу. У Джаста стол вдоль окна стоит, тот, войдя в комнату, на него залез, ноги к себе подтянув, поэтому Алфёдов решил, что может сделать так же. На подоконнике фиолетовый цветок, - вроде фиалка, - в миниатюрном горшочке. Фиалка, как ты ещё не померла здесь? Окна странные. Алфёдову ещё не встречались пластиковые рамы с форточками. Пластиковые рамы должны вертикально прямоугольниками ложиться. Форточку как будто сам Джаст вставил, чтоб курить, (это в проветривании не помогает). И мусорно очень. Всё в книгах, в листах, в кривых рисуночках, явно от скуки, а не от желания обуздать искусство созданных; Джаст, когда вошли, со стола убрал макулатуру, смахнув всё на пол и затолкав ногами под стол, вот только оказалось, что где-то под тетрадям затерялся ноутбук. И тоже оказался на полу. Боль в чужих глазах в момент гулкого столкновения детища с полом надо было видеть. Но он, вроде, работает, только покоцался опять, что не заметно особо, потому как ни жизнь, ни Джаст его и раньше не щадили. Алфёдов как-то по-чудному ложится на столе, еле-еле помещает ноги, на Джаста смотрит, тот на него сверху. Джаст курит. Алфёдов курит тоже. Не встаёт даже, чтобы потянуться к форточке, выдыхает, наоборот, в глубь комнаты. На зло. "Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней." А снег за окном валит, что хер пройдёшь-проживёшь, даже смотреть страшно. Алфёдов не помнит, о какой там скорости ветра предупреждали СМС-рассылкой, но цифры там были недетские. Из городского порта военные корабли отправляют. Они с Джастом пробираются по узеньким улочкам-щелкам между закрытых для простого обывателся зданий, уже и так мокрыми насквозь сапогами по смоченной снегом грязи, грязивом месиве, левой рукой по поросшим мхом стенам, чтобы оставить себе шанс потом найти дорогу обратно. Голосами через жуткое эхо. Они спорят уже спустя пару минут, не могут понять, в какой стороне море, и выбираются на гомон работников порта. Находят чуть поодаль, но так, чтобы сборы видно было, как будто из цельного куска бетона отшкрябанную одноэтажную будку. На стыке стен с потрескавшимся асфальтом не оказалось плесени, так что её можно определить местом, около которого они близжайшие пару часов проведут. Спорили, просто ради того, чтобы спорить, о том, кто всё-таки знал, в какой стороне вода, но так и не вспомнили, кто куда указывал. Корабли огромные - это в них самое лучшее. Огромное всегда завораживает, будь то вытянутые стеной девятиэтажки, огораживающие самый дальний двор района, тот, дальше которого только лес и трасса, будь то карьер, на который они ездили экскурсией со школы в сентябре, будь то трубы и градирни электростанции за городом, куда он иногда приезжает автобусом, просто походить вдоль забора, поразглядывать огромные постройки, и даже успел один раз затащить туда Джаста. Когда пришли, уже темно было, уже горели фонари на территории, искрами в их свете осыпался мелкими-мелкими хлопьями снег, сегодня, без ветра. В какой-то момент в будку заходил мужик, посмотрел на них придирчиво, но не прогнал, хотя уже испугаться успели. Он внутри остался, приоткрыл окно у них над головами, (уселись прямо под подоконником), откуда теперь лился жёлтый-жёлтый свет и слышалось потрескивание радио между еле связными нотами. Ловит плохо. Корабль собирали несколько часов, и они дождались, пока судно не отбудет. Даже Джаст не жаловался, просто разговор поддерживал, курил, натягивал усердно капюшон, так, что либо чёлка в глаза лезет, либо уши мёрзнут. Но смотрел не на корабль, а на Алфёдова, с чем тот посредством продолжительности и невозможности увернуться от взгляда, свыкся. Под крышами типовых многоэтажек,. Заброшенных типовых многоэтажек. Под крышей одной из тех, из того двора на границе с лесом. Окна этой квартиры на лес и выходят. Здесь мебели нет кроме тумбы в гостиной, и та разваливается. На полу сгнивший, местами, (многими местами), вздувшийся от влажности советский паркет. Окна хоть и деревянные, зиму снаружи сдерживают с поразительной выдержкой. Они здесь часто бывают, здесь все часто бывают. Место популярное. Бетонный лабиринт из, по большей части, открытых квартир, подвалов, с чёрными дырками - шахтами лифтов, местами обрушившимися балконами, наполненными следами жизни комнатами, (ведь это они сегодня случайно наткнулись на пустую, раньше находили такие, - покажешь фотографию, и не за что человек не поверит в то, что это место заброшенно). За стеклом, парой этажей ниже, - макушки сосн гнутся под порывами ветра. Здесь есть ещё открытый выход на крышу, - по мнению не одного Алфёдова, кстати, главное преимущество этой панельки над остальным множеством заброшенных панелек по городу. Вот только, туда сегодня не вылезти. Из-за ветра. ... - Знаешь, что? Джаст мычит в ответ вопросительно. - Секби смывается. - Чего, блять?! - резко отрывается от рассматривания пейзажа за окном. Алфёдов думает, что не хватало ему ещё с подоконника свалиться для эпичности. Чтоб точно все ему поверили. Он ведь знал, точно знал. - Да ничего, нахуй! Мне это вслух проговорить?! "Он выезжает из города к каким-то родственникам через неделю! Сначала сам, потом и родители его за ним поедут!" Ты же знал! - каждое слово последней фразы выделяет паузой и давлением. - Эй, Афёш, успокойся ты, - план Джаста по выстраиванию из себя фиг знает чего с треском обламывается, стоит только ему сделать вид, что злится. Смотрит обеспокоенно и даже печально. А он только вид и делает, он не злится. Ни на Джаста, на то, что тому Секби сказал раньше, ни на самого Секби, ни на родителей его, решивших всё за сына. Просто так обидно всё это, что хочется сделать вид, что зол. Просто уезд Секби - это не только грусть от расставания с одноконторовцем, но и необходимость признать, что надеяться на лучшее не приходится. Что город загнивает даже не под воздействием военных действий, - плесень расползается не от места падения ракеты, а откуда-то изнутри жителей. Наполняет людей до краёв, а наружу не вылезает, чем создаёт иллюзию абсолютно нормального типичного продолжения жизни. Алфёдов знает, что однажды тоже уедет, только не к родственникам в родительской машине, а среди сотен эвакуированных в последний момент в проржавевшем автобусе, в какой-нибудь пункт помощи беженцам. Это так противно, что проще сдохнуть от взрыва или повеситься в последний момент, когда бегство из города станет неизбежным. Какое повеситься, достаточно выйти на улицу без куртки. Умереть от обморожения. Здесь такая холодина, а температура всё опускается. Судя по тому, как на него Джаст смотрит, выглядит он либо так, будто сейчас расплачется, либо так, будто сейчас свалится без сознания. Фу. Он садится на другой краешек подоконника, откуда друг заботливо скинул ноги, оставляя место. - Я с ним виделся, когда он только-только сам узнал. Его чуть инфаркт и нервный срыв одновременно не схватил, не мог он в тот момент не сказать, - звучит, возможно, смешно, но то, с какой серьёзностью Джаст говорит, не даёт и хихикнуть, - Он взял с меня слово, что не скажу никому, и расскажет он потом сам. - Как давно? - Две недели. - Он затянул своё "расскаю сам" на две недели..? А потом нам сказал, что сам узнал недавно?! Ну и урод! - уже без злобы, на что Джаст улыбается, радуется тому, что друг сохраняет плюс-минус позитивный настрой, - И ты тоже! Я б тебе сказал! - И стал бы от того хорошим другом мне и плохим - Секби. - Да, ну, всё равно! Нельзя так тянуть, он бы ещё за день сказал! - А что мы за неделю сделаем? - Джаст собирает всё свою неплохую осанку в кулак и чуть ли не укладывает себе голову на колени, изогнувшись. Потом меняет положение и утыкается лбом Алфёдову в плечо, что мешает уже собравшемуся ответу озвучиться. Всего на секунду. Джаст, наблюдая за расширенными глазами собеседника, хихикает тихонько, и Алфёдов тут же отворачивается и говорит как ни в чём ни бывало. - Да не знаю я. А что мы можем сделать? Устроить пьянку-прощание? - Звучит слишком сентиментально, да-а, но идея неплохая. Как по мне, - выдыхает в плечо. От этого мурашки по коже. Они сидят на полу джастовой комнаты, спиной к кровати. В куртках. А рядом обогреватель, правда и тот не работает. В 3 с чем-то часа ночи отключили отопление, - проснулся Алфёдов спустя два часа от холода, когда тепло окончательно выветрилось, и одеяло перестало спасать. Бабушка сказала, куда-то бахнули, что последствия повлекло, а сама свалила. Не известно, куда, но там где-то наверняка тепло. С утра, как только Джаст проснулся, побрёл к нему, потому что у самого дома ни одного обогревателя не имелось, - так можно и помереть раньше времени. О да, метания между желанием сдохнуть и "да пусти ты меня к себе, я там в ледышку превращусь, ну пожалуйста, ну ты же хороший на самом деле, да ведь, да?!". Они старательно разбирали задание по геометрии, за источник информации беря конспекты Алфёдова с аналогичными задачами, (которые он, впрочем, делает абсолютно бездумно списывая с доски, потому сам ничего не понимает в решении), когда снова прилетело куда-то в жизненно необходимую точку. Теперь нет света. Обогреватель-коробочка перестал шуметь под боком. Что дальше? Вода? Вода пока не пропала, да, но Алфёдов надеется, что не накаркал. Джаст пилит взглядом тетрадь, обладатель которой мучается, пытаясь выпросить у бабушки денег, оплатить себе мобильный интернет и тупо скатать ответы. Аккуратные мелкие-мелкие циферки, а буквы и того меньше, почти печатные. Ни одного зачёркивания, потому что, опять же, не сам он решает, а списывает с доски. - У тебя в голове хер знает что, потому что вся аккуратность на тетрадки ушла? - Вокруг тебя жопа какая-то, потому что на самом деле ты скрытый гений? - показательно скидывает с простыни на пол какую-то кофту, оставленную на кровати, он готов спорить, даже не вчера. - Ты сомневался? Стоит упомянуть, что сегодня не выходной. Просто их наконец-то отправили на дистанционку, в связи с ситуацией. "Наконец-то" под вопросом, потому что, с одной стороны, ну не могут же они без отопления, в куртках, сидеть в школе, (без электричества сидеть уже успели, это вообще не проблема), а с другой, это очередная точка невозврата. Опять. Потому не может такого быть, чтоб завтра всё успокоилось, и послезавтра они снова оказались в классе за партами. Всё станет только хуже. - Она мне денег не даст. Сказала, мне времяпровождение без телефона не помешает, тем более, после провожан Секби, - когда бабушка ждала его, чтоб отругать, потом заволновалась ни с того, ни с сего, хотя раньше ей бывало всё равно, стала звонить, Алфёдов сказал, что скоро будет, и с пьяни забыл об этом обещании, остался у Альцеста с остальными дровосеками, за что получил немало, - Твоих никак не докричаться..? - Да нет же, даже пробовать не хочу. Они вторую неделю мне скинуть не могут на проезд. Сказали бы уже, не знаю, что в горы едут или в лес в землянку, знал бы хоть, почему с радаров съехали. - У тебя есть деньги на еду, значит и на проезд. - Не так уж их и много. Лишние не помешают. Они раньше всегда на карте оставляли для подобного, а тут я напомнить забыл, вот и свиснули. Джаст руками зарывается в белёсые волосы, бормочет уже который раз предположение, что учитель соврала про то, что задачу похожую дала, и пример им никак не поможет. Алфёдов телефон откладывает, вытягивает ноги, пихая ими учебник, а учебником - обогреватель. И ещё пару минут они сидят практически в тишине. Джаст оборачивается на него, Алфёдов хочет спросить, "что?". А тот его целует. Опять, как тогда, под подъездом, и сигаретный запах тот же, только не потому, что он сейчас опять курит, а потому, что в этой комнате всё им пропитано. От самого Джаста так несёт ебучим табаком, и так это, блять, уже ничем не мешает Алфёдову, что одновременно теплее где-то внутри становится и одновременно противно, (а второе его не шибко тревожит). На пару секунд дольше, чем в прошлый раз. И тут же, когда Джаст отрывается, и, не найдя на что смотреть, возвращается к тетради, Алфёдов пугается того, что он может сейчас заговорит об этом... Но нет. Джаст молчит, потом и всерьёз принимается опять за задачу, подтягивает к себе обратно сдвинутый Алфёдовом учебник. И это лучшее в Джасте - он понимает. Понимает, когда не стоит говорит, когда стоит, когда надо обсуждать, а когда обсуждения никто из них не вынесет. Алфёдов боится об этом говорить. Целовать Джаста хочется, но не в коем случае, не заводить об этом разговор. ... Холод раздевает кожу прямо до костей, ветер сухой снежной крупой, собранной дуновением с земли, осыпает тело. Алфёдов с удивлением и радостью, наверно, обнаруживает, что крупицы не таят, не намокает одежда. Он остыл достаточно хорошо, чтобы не топить снег, по крайней мере, не так быстро, как это бывает обычно. И всё, что он чувствует - холод-холод-холод-холод-хо- боль. Холод и боль набатом, боль из-за холода. "Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней". Алфёдов не шибко верит в то, что скоро потеплеет и жизнь перестанет напоминать рассказы о зимах Великой Отечественной. Он заворачивается уже не в куртку, а в одеяло, сверху покрытое ещё одним одеалом, дома у Джаста снова. Раньше обогреватель тоже был под одеяло запрятан, но родители джастовы упрекали их, мол, пожар здесь устроите, - пришлось достать. О, да, родители Джаста. Вернулись сволочи и даже, вроде как, останутся здесь на месяц. Джаст сказал, они вряд ли обещание сдержут, скорее всего, образуются какие-нибудь новые дела. А если не образуются, это не отменяет того, что они будут постоянно пропадать где-то уже в черте города. Алфёдов в квартире оказался, когда те приехали, без предупреждения ведь. Джаст его им представил и потащил сразу почти в спальню обратно. Они такие и есть, какими бывали на словах: на вид, на голос, да и в целом, невероятно милые люди, но по сути своей высокомерны. Очень напоминающие Джаста лицом, и мать и отец, причем, и очень прекрасно выглядящие обнимающими сына, как на открытке или в американском фильме. И каждый раз, думая об этом, Алфёдов одёргивает себя, проговаривает в голове список минусов их существования на свете этом. Они сидят в уголке джастовой кровати, завернутые в одеяло, и обогреватель работает на износ, но всё равно так холодно. Это противно, когда холодно в помещении. На улице холод ощущается, как что-то самом собой подразумевающееся, приятное, привычное, в конце концов, а в помещении его быть не должно. ... Холод раздевает кожу прямо до костей, и до костей добираясь, как до трофея, режет их, пронизывает болью. Это уже не холод, это чистая боль. Кристалики льда в клетках лопаются и, кажется, не только в клетках кожи. Глубже. Секундно хочется закричать, но смысла это не имеет. Слёзы от боли по щекам стекают. "Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней". Рядом, тоже под одеялом греется, бутылка. Водка. Алкоголь пить принято холодным, но они как-то внегласно определили, что слово "холод" в жизнях итак слишком часто фигурирует. Её родители джастовы дали. Потому что им, в общем-то, плевать. Они принимают в гостях какую-то подругу матери его, та притащила многовато бухла, вот и отдали на радостях одну детям. А может уже сами в стельку были, стало быть логичнее. Просто внешне этого не заметно. У них это семейное. Они поставили какой-то летсплей на фон, чтоб единственным звуком в квартире не оставался хохот на кухне, почти опустошили водку, причём, почти без закуски, потому что кроме хлеба ничего стащить не удалось. И целуются, целуются, целуются. И Алфёдов назвал бы это лаконично "пиздец". Жадно, но без лишнего. Жадно, но, при том, быстро, - всегда всего лишь пара секунд. И это лучшее в Джасте - он понимает. Понимает, когда не стоит говорит, когда стоит, когда надо обсуждать, а когда обсуждения никто из них не вынесет. Алфёдов боится об этом говорить. Целовать Джаста хочется, но не в коем случае, не заводить об этом разговор. ... Холод раздирает кожу прямо до костей, вспышками повторяющейся боли. Только конечности отпускает, неприятность становится просто ноющей, и вновь болью пробивает внутренности. От боли хочется рыдать, но не кричать. А значит, потерпеть можно. "Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней". Он совсем на немножко, потому что интересно, приподнимает ладони. Взгляд замыленный, видно плоховато, но кожа явно синее должного. Как-то не выделяется это. "Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней" Он здесь уже долго, но и "исчезновением" это не назвать. Бабушка пропажу обнаружит не скоро, она уже с неделю где-то, разве что, когда труп его уже будет выглядеть так себе. Фу. Это можно назвать значительным "против": тела, умертвлённые холодом, выглядят совсем неприглядно. Алфёдов, оценив, обнаружил, что "за" всё равно значительно больше. И вообще. Кто его найдёт? Кто узнает, где его искать? Не пойдёт же бабушка проверять крышу заброшки на окраине. А если будет сообщать полиции, те тоже долго рыться будут, особенно а данной ситуации, когда времени на лишние телодвижения и поиск мёртвых нет. Он разложиться успеет, пока до сюда долезут. Мог бы догадаться Джаст, но его в городе нет. Его родители увезли. Нет, формально это звучало, как "у нас есть места, можем взять тебя с собой, Москву посмотришь!". Но все ведь понимают, что они, если не пожалели о том, что оставляли сына в этом месте всё время, то решили таким образом искупить свою вину. Не перед Джастом, так перед господом. Джасту уже плевать. Вопрос на обсуждение: останется ли от города хоть что-то к тому моменту, как он вернётся сюда через почти месяц? Алфёдова здесь не останется. Ног он не чувствует. Они у него всегда в разы быстрее мёрзнут, даже в сапогах, не то что без них. "Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней" Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней. Не тревожная, а недобрая, постоянно повторяющаяся мелодия становится громче-громче-громче-громче-громче. Холода нет, только боль. Нам не будет страшен ветер, снег не может... Сейчас бы верно, ну, может, представлять реакцию знакомых и друзей на свою смерть? Бабушки? Бабушка будет расстроенна, как факт, и это не ощущается ни приятно, ни обидно. И не стыдно совсем за то, что расстраивает её. Даже противно. Противно от того, что она будет плакать. Секби? Секби предатель. Нет, без злости, как факт. Ему будет просто жаль? Он будет чувствовать себя виноватым? А этого не хочется больше всего, - чтобы кто-то чувствовал вину. А здесь приуспеет больше всего Альцест. Он ведь единственный сейчас в городе, все ведь разъехались, и Сантос тоже. Сейчас он обнаруживает, что стоило бы оставить какую-нибудь записку. Блять. Да зачем? Все и так всё знают. Нам не будет страшен ветер, снег не может быть сильней. Ему нет смысла объясняться Джасту, потому что Джаст догадывался. Надеялся на лучшее, но догадывался. Джаст пытался Алфёдова привязать к себе. Потому что не может всё на самом деле быть так по-нормальному. Потому что для Джаста это определённо многое значило, но давил тот на нормальность, и не без цели. Хотел удержать. Алфёдов признаёт, что это действует. Но не так хорошо, как хотелось бы. Нам не будет страшен ветер, снег... Снег крупой по одежде. Не тает он. Нам не будет страшен... Рук не чувствует. Не будет страшен, снег не может...