Позволь показать тебе мой револьвер

      Для Кима, как для лучшего аналитика крупнейшего мафиозного клана страны, не было ничего тупее и непрофессиональнее, чем сдохнуть от руки собственного отца. Но жалеть было особенно не о чем, да и некогда — после раскопанного Кимом компромата на отца у доверчивого дурачка Кинна наконец открылись глаза, а у Кхуна появился шанс жить спокойно и не притворяться психом ради собственной безопасности.       А самое главное: Че тоже будет защищен. Закрутившаяся со стремительностью торнадо возня с поиском улик, проверкой алиби, опросом свидетелей и прослеживанием тончайших ниточек затевалась по больше части ради того, чтобы маленький ангел как можно дольше оставался целым и невредимым. Тем более, Ким знал: что ни делай, как ни извиняйся, Че его все равно никогда не простит. Мальчишка, воспитанный по большей части Поршем, оказался не только чистым, добрым и заботливым, но еще и упрямым, гордым и настойчивым. Че был полностью в своем праве — его предали, оттолкнули и поступили, как с половой тряпкой, пусть и подчиняясь самым благим побуждениям. Киму даже прощения не хотелось — после пяти месяцев болезненного игнорирования и избегания любых упоминаний его имени от Че, сама мысль вернуть все на круги своя казалась недостижимой мечтой и глупой фантазией. Ким всей душой желал только одного: защитить. Собственная смерть ради этой цели уже не казалась непомерной ценой.       Дуло семейного любимца Глока в крепкой, несмотря на возраст и болезни, руке отца было направлено прямиком ему в сердце. Ким не стал бы уворачиваться или пытаться защититься, и Корн это знал. Потому и смотрел так вальяжно и спокойно — младший сын больше остальных пошел в его породу, и мужчина хорошо понимал, на что тот способен ради своих целей.       Появления Порче в малой гостиной, где Тирапаньякулы решили свести счеты, никто не ожидал. Мальчишка в одной из своих безразмерных темных толстовках растерянно замер в дверях, переводя взгляд с одного участника фарса на другого. Его похудевшее, осунувшееся лицо исказилось не то от страха, не то от ненависти. Ким инстинктивно дернулся навстречу — прикрыть собой и защитить. Порш от окна громко зашипел, чтобы Че свалил, Кинн подал жестовый знак держаться настороже топчущейся в дверях охране, цепко ловя благоверного за руку, чтобы не кинулся под пули ненароком. Корн оскалился, торжествуя приблизившуюся еще на шаг победу. А Порче, спокойный и уверенный в себе, как на прогулке в парке, вышел вперед и закрыл Кима своим телом, глядя «дорогому дяде» прямо в лицо.       — У меня ее глаза и скулы. Ее любовь к искусству и музыке. Ее привычка смеяться, закидывая голову назад. Давайте убьем ее часть во мне вместе, кхун Корн? — Порче звучал так, будто предлагал Корну обыкновенную сделку, и это не могло оставить равнодушным никого из присутствующих.       И если Кинн всего лишь непонимающе нахмурился, Корн проявил удивление, а Порш дернулся вперед, собираясь оттащить брата подальше от опасности, то Ким похолодел, неосознанно впиваясь пальцами в угловатые плечи в попытке сдвинуть парня к себе за спину. Они уже сравнялись в росте, и Ким, с его изящной фигурой и средним ростом, уже мог целиком спрятаться за быстро раздавшимся в плечах подростком, но все рефлексы, вбитые в тело опасной жизнью на острие, в голос вопили, что это он должен стоять между отцом и парнем, а не наоборот.       — Че, что ты…       — Завали ебало, пи’Ким, потом поговорим, — процедил сквозь зубы младший Киттисават, и на сантиметр не поворачивая к Киму головы, и послал в сторону Корна милую улыбку — такая часто появлялась у него на лице после хорошо сыгранной партии или нового разученного аккорда. — Так что, дядя Корн? Давайте вместе избавимся от ее проклятого наследства во мне?       — Че, ты что творишь?! — Порш смотрел на брата больными, покрасневшими глазами, но тот улыбнулся еще шире, светло и ласково, по-ангельски, покосившись на переплетенные руки брата и Кинна.       — Какой же ты идиот, хиа’, — с горечью произнес он, перехватывая шуструю ладонь Кима и незаметно для остальных болезненно выламывая пальцы.       Руку пронзила резкая и сильная боль, но Ким продолжил сопротивляться упрямому и своевольному мальчишке, страстно желая выжить и выбраться из этой передряги хотя бы для того, чтобы хорошенько отшлепать одну непослушную задницу и научить ее очаровательного владельца прекратить лезть в самое пекло.       — По крайней мере, вы были правы хотя бы наполовину, дядя: мне с самого начала не следовало рождаться. Уже давно в моей жизни нет ничего, кроме боли, потерь и страха за брата. Ваша семья отняла у меня все: моих родителей, спокойное и нормальное детство, внимание и безопасность Порша, нервную систему и даже первую любовь. Так что и правда, давайте поскорее все это закончим. Я очень устал.       Пистолет впервые на памяти младшего поколения дрогнул в сухих пальцах Корна. От усталости и безнадежности, звучащей в совсем еще юном голосе парня, у Кима мурашки побежали по коже. Теперь его сгнившую душу до краев затопило только одно желание: простоять на коленях перед Че всю ближайшую вечность, вымаливая прощение за все то дерьмо, в которое с головой погрузил и без того настрадавшегося мальчишку. Кимхану кровь из носу нужно было сделать все возможное и невозможное, чтобы этот сломанный маленький человек снова почувствовал вкус к жизни и начал смеяться не от боли, а от радости, но для этого им обоим сначала требовалось выжить.       — Не думал, что ее детей будет так легко сломать, — усмехнулся меж тем Корн, все еще предусмотрительно держа Че на мушке.       — Бывает так, что сил бороться просто не остается, — философски пожал плечами подросток. — Пока вы здесь катались, как сыры в масле, и занимались своими жутко важными мафиозными делами с наркотой и перестрелками, я каждый день молился, чтобы мой брат вернулся домой на своих двоих, а кредиторы дяди не нашли мое хлипкое убежище в чулане. Однажды, кстати, нашли, но брату я об этом не сказал, волновать не хотел. Впрочем, он мне тоже кое о чем недоговаривал, и вот мы здесь. Мне тоже досталось, кхун Корн, я очень устал от всего, что меня окружает. Кстати, все хотел спросить: каково это, быть живым, но знать, что скоро неминуемо умрешь?       — Ты это о чем?.. — насторожившись, уточнил Корн, болезненно морщась и потирая левую сторону груди.       — Чем быстрее течет кровь по вашим венам, тем быстрее вы умрете, кхун Корн.       Мужчина поднял на Че тяжелый, непонимающий взгляд и пошатнулся, хватаясь за грудь. Человеческого в его глазах с каждой секундой оставалось все меньше, и Ким напрягся всем телом, готовый в любой момент оттолкнуть Че и принять удар на себя.       — Кто?       — Пи’Чан или пи’Кхун. Я не уточнял, если честно, да и плевать, вас тут многие не любят, и я в том числе. Я бы хотел сказать, что мне жаль, кхун Корн, но мертвым не врут.       Корн согнулся от боли в груди, с трудом поднял голову, вскинул руку и попытался выстрелить Че в грудь, но не успел — пуля Кинна оказалась быстрее и вошла ровно в левый висок, убивая мгновенно. Порче пустым взглядом окинул рухнувшего на землю Корна и дрожащего от эмоций и всплеска адреналина Кинна. Кивнул своим мыслям и развернулся, собираясь покинуть комнату.       Ким заступил ему дорогу, пытаясь поймать взгляд, но от выжженой пустыни, оставшейся в глазах подростка вместо прежней игривости, доверчивости и нежности, ему стало физически больно. Пересохшее от волнения горло перехватило жестким спазмом, руки затряслись, как у последнего пропойцы, а сердце зашлось, отдаваясь пульсацией во всем теле.       — Не приближайся ко мне. Не говори со мной. Не думай обо мне. Выброси из жизни, как намеревался изначально. Мы друг другу никто, и никогда не были чем-то большим, чем просто знакомые, которые взаимно друг друга использовали, — короткими, рублеными фразами приказал Порче и прошел мимо, будто Ким был еще одним элементом местного декора — вычурным, красивым, но совершенно бесполезным.       Кинн с трудом добрел до тела Корна, перевернул на спину, затуманенным взглядом уставился в невидящие глаза, проследил за тонкой струйкой темно-красной крови, замаравшей любимый отцовский ковер. Недрогнувшей рукой поднял пистолет и выстрелил еще два раза: в сердце и печень. И Ким не мог его винить — сам с трудом держался, чтобы не подойти и не попинать труп, убеждаясь, что ублюдочный папаша с его вечными козырями в рукаве не встанет и не объявит, что это была его очередная многоходовка.       На плечо Кима легло что-то тяжелое, влажное и теплое. Обернувшись, он увидел перед собой сосредоточенного и пугающе серьезного Порша. Успел даже приготовиться к боли от сильного удара — чего греха таить, он сполна заслужил хорошую и долгую трепку от вспыльчивого и импульсивного старшего брата Че, но тот, на удивление, не стал бить или кричать.       — Иди к нему. Сейчас. И не отпускай, что бы он ни делал. Че, как и я, только кажется строгим и жестким. Иди, быстро, за Кинном и Кхуном я присмотрю.       — Ты разрешишь мне с ним?.. — просипел Ким, пытаясь затолкать в легкие ставший твердым и жарким воздух, одновременно укладывая в голове мысль, что Порш не считает его кровным врагом и готов снова подпустить к своему бесценному младшему братцу ближе, чем на расстояние выстрела.       — Да, блять, ускоряйся, давай, — развернув за плечи, Порш отвесил ему знатный пинок, придавая ускорение не только на словах, но и в действии, повернулся, присел на корточки и закрыл трупу глаза, чтобы отошедший к окну часто дышащий и очень бледный Кинн контактировал с телом как можно меньше.       Ким на всех парах рванул из комнаты, громко хлопнув дверью. Охранники, перепуганные его перекошенным лицом и сумасшедше блестящими глазами, подсказали, что Порче направился в сад. Ким сразу же бросился туда, перепрыгивая через ступеньки и напрочь забыв о лестнице. Парень и правда обнаружился в дальнем уголке сада. Он сидел на жестких, далеко выступающих из земли корнях баньяна и мрачно наблюдал за одиноко кружащейся прямо над ним толстой мухой. Ким рухнул на колени рядом, поймал ошарашенного его неаккуратным видом мальчишку за бедра, подмял под себя и поцеловал. Лихорадочно, глубоко, неряшливо, грубо, с обилием слюны, тесно переплетенными языками и низкими грудными стонами, которые больше не пытался сдерживать.       Порче, разобравшись в ситуации, превратился в комок ярости, злости и гнева, неистово борясь за свободу: бил пятками по пояснице, ягодицам и бедрам своего бывшего кумира, больно и безжалостно кусался, как маленькая ласка, бешено выкручивался и дергался, пытался даже стучать кулаками по спине и плечам, но Ким одной рукой ухватил оба тонких запястья и придавил их к земле над головой Че, а второй зажал как в тисках острый подбородок, не давая увернуться от голодных и грязных поцелуев.       Едва он отстранился от губ, металлических на вкус из-за сильного укуса, оставленного на память бунтующим подростком, как тот обжег Кима физически ощутимым злобным взглядом и плюнул в лицо. Ким в ответ шало улыбнулся, вытер слюну со щеки о свое же плечо и вновь нагнулся, раз за разом настойчиво раскрывая для себя упрямо поджатые чувственные губы.       — Сопротивляйся сколько хочешь, ангел. Но ты мой, а я твой. Какой же вкусный… — он как в бреду шептал ласковые слова и сразу же целовал теплые губы, не в силах оторваться и не обращая внимания на свою боль и сопротивление упрямого парнишки.       Постепенно Порче все же расслабился под ним. Жесткая, болезненная хватка стройных ног на пояснице переросла в крепкое объятие, запястья уже не рвались из руки Кима, а губы стали совсем мягкими, влажными и податливыми.       — Ты мне нужен, Порче, — горячечно, как в бреду, шептал Кимхан, покрывая поцелуями покрасневшую кожу лица и шеи, часто бьющаяся вена на которой выдавала сильнейшее волнение парня. — Мой ангел, если бы ты только знал, как сильно ты мне нужен.       Че слабо дернул руками, безмолвно прося выпустить. Ким сразу же поддался, завороженный влажным блеском любимых глаз, и слетел с Че от мощной, обжигающей пощечины, едва успев подставить локоть, чтобы не приложиться о твердую землю головой.       — Иди нахуй, пи’Ким, — стальным тоном приказал юный Киттисават, сплюнул в сторону смесь их слюны и крови Кима и брезгливо вытер опухшие от ласк губы тыльной стороной запястья. — Мне твои чувства ни разу не уперлись.       А вот это было больно. Впрочем, Ким не мог не признать, что сполна заслужил.       — Че?..       — Что, теперь ты вспомнил, как меня зовут, пи’Ким? Хотя нет, чего это я. Ким Кимхан Тирапаньякул, третий сын семьи, младший принц мафии — так же вроде правильно? Если честно, мне поебать, Ваше Высочество. И на тебя, и на твои титулы, и на твою семью, и на твою музыку, и на твои чувства. Кристаллически поебать.       — Я тебе не верю, — качнул растрепанной головой Ким, ощущая на плечах фантомную, но крепкую хватку Порша, не позволившую встать и, как побитому псу, свалить в свою одинокую холостяцкую нору — зализывать нанесенные заматеревшим парнишкой глубокие, пусть и справедливые раны.       — А мне похуй. Делай, что хочешь. Можешь даже трахнуть меня прямо здесь, ты же хочешь, я почувствовал. Я не буду сопротивляться. Давай! Можешь без резинки, если не брезгуешь, мне уже реально похуй, — ловкие, мозолистые от гитары пальцы расстегнули пуговицу на джинсах, следом решительно потянули язычок короткой молнии. Че выглядел каменно-спокойным и равнодушным, и Киму по-настоящему стало страшно впервые с того момента, как он вытащил парня со склада.       — Перестань, — попросил он хрипло, ловя пальцы Порче и сжимая до легкой боли в попытке остановить.       Парень прекратил стягивать штаны, подтянулся на руках и уселся в прежнюю позу, опираясь спиной о шершавый ствол. На Кима он больше не смотрел, будто его и не было вовсе. Ким проглотил вязкую и горькую слюну, протолкнул обратно в грудь плотный комок боли и вины, и змеей подполз к Че, похожему на красивую, бесчувственную статую. Невозмутимый, отрешенный парень почти слился с деревом, как статуи Будды, проглядывающие в некоторых храмах из переплетения тонких стволов. Ким заботливо застегнул чужие штаны, поправил подол чужой толстовки, прикрывая ширинку, и обессиленно стек на землю, укладывая голову на тугие мальчишеские бедра. Ухватив безвольную смуглую ладошку, он оставил на ней теплый поцелуй, и зарылся в это же место носом, прячась, словно зверек в норку.       — Ты мне правда нужен, Че. Признаю: я очень виноват перед тобой. Ты имеешь право меня ненавидеть и злиться, но я больше тебя не отпущу, — шептал он, утыкаясь носом в переплетение вен на тонком, хрупком запястье и дыша почти забытым, родным запахом чужой кожи. Поминутно целовал костяшки или центр ладони, безостановочно гладил бедро и колено, прикрытые плотной тканью джинсов.       Порче не отзывался, но и не гнал, просто продолжал игнорировать, будто никого рядом не было. Это ранило, до дрожи в груди, до пелены слез перед глазами, до срывающегося и хрипящего голоса, но Ким не умолкал, убеждая, уговаривая, напоминая. Пытаясь пробудить в сердце Че хотя бы один слабенький росток прежней симпатии и нежности. Он не привык говорить откровенно и искренне, каждое слово будто клещами из глотки выдирали, но Ким шел на эту пытку совершенно добровольно и не сдавался, заставляя себя снова и снова повторять, как Че дорог, важен и нужен.       — Ты не боишься? — спустя почти полтора часа спросил Порче, глядя перед собой холодным, пустым взглядом. Ким к этому времени совсем охрип и просто лежал на его бедре, рассеянно поглаживая по колену и поминутно целуя теплые руки.       — Чего? Тебе кто-то угрожает? — тут же насторожился Тирапаньякул, садясь и вопросительно заглядывая в закаменевшее лицо парня.       — Того, что я тоже решу с тобой поиграть. Сделаю вид, что простил, впущу в свою постель, буду засыпать и просыпаться рядом, как в то утро у меня дома. Позволю тебе владеть моим телом, заставлю поверить в то, что ты и правда смог все вернуть на круги своя. А потом предам. Трахнусь с кем-то у тебя на глазах или подброшу доказательства измены. Ты будешь думать, что я отдыхаю с друзьями, а я буду насаживаться на первый попавшийся член в заблеванном толчке ночного клуба. Твоя охрана будет докладывать тебе, что я в универе на занятиях, а я позволю какому-нибудь качковому одногруппнику разложить меня без гондонов прямо в подсобке для швабр, — с каждым словом спокойствие каменного Будды стекало с лица Че. Ему на смену пришла не менее пугающая, сумасшедшая, дикая улыбка. Странно счастливая, широкая и настоящая, такая, какой Ким у парня никогда раньше не видел.       Его мороз по коже продрал, сердце сбилось с ритма, а Порче, маленький и невинный в недавнем прошлом, повернул к нему голову, медленно, будто с усилием, заглянул в глаза двумя холодными темными омутами, и снова уточнил, выжигая слова на самом дне души, там, где всегда было особенно хрупко и нежно:       — И вся твоя ущербная мафиозная любовь, которую ты сейчас так глупо пытаешься из себя выдавить, вдруг станет даже для тебя самого бесполезной и наивной. Нелепой. Ненужной. Стыдной. Скажи, тебе правда не страшно, пи’Ким?       Вместо ответа Ким выпрямился и щелкнул Порче по носу. Мальчишка обиженно дернулся, вскрикнул и попытался потереть ушибленное место ладонью, сходу теряя большую часть жуткой темной ауры. Ким пересел к стволу спиной, перехватил Че за талию, без труда передвинул, беззастенчиво используя все еще ощутимую разницу в физической силе, усадил меж своих бедер и прижал покрепче. Даже изящные ладони поймал в свои, ненавязчиво лаская и согревая накопленным теплом.       — Если бы я мог, я бы вытащил свое сердце и отдал тебе. Че, я не святой и не пытаюсь оправдаться, но послушай меня, пожалуйста. Я ебаный мафиозный принц. Показывать привязанность и дружбу — принести любимому человеку боль и смерть, сделать его мишенью, в том числе и для собственной семьи. Просто для примера: когда мне было восемь, я кота с улицы приволок. Месяц кормил его, гладил, лечил, играл, спал с ним в одной постели. Потом отец попросил от него избавиться, а я не смог, и следующим утром обнаружил под дверью спальни изувеченный труп Гуффи. Я слишком сильно вляпался в тебя, чтобы позволить кому угодно тебя тронуть, понимаешь? И подумал тогда, что пусть лучше ты будешь ненавидящим меня и обиженным, но живым, чем любимым и мертвым. Я с ума сходил, параноиком за это время стал, твоих телохранителей во всех смыслах заебал, чтобы с тебя глаз не сводили и о любом движении отца в твою сторону мне докладывали. Я не мог еще раз допустить подобное, только не с тобой.       Ким с трудом отогнал от внутреннего взора картинку свалявшейся и пропитанной кровью темно-рыжей шерсти и стеклянных зеленых глаз Гуффи, затейливо переплетающуюся с видениями мертвых, пустых глаз застреленного или утопленного Че из ночных кошмаров. Поцеловал тонкую кожу на виске подростка, крепче сомкнул объятия, будто сама мысль выпустить его из рук казалась нестерпимой.       — Мне так херово было без тебя, я буквально на стены лез. Не мог гитару в руки взять, спал в лучшем случае по три часа в сутки. Знал, что ненавидишь, что не простишь, что я для тебя теперь пустое место. Но не мог отступить. Ты живой, Че. Живой, понимаешь?.. — Ким и сам не заметил, как по щеке соскользнула первая слеза, теряясь в густой шевелюре любимого мальчишки, решившего наконец прислушаться к его хриплым и нескладным словам, льющимся сплошным потоком, когда нужда притворяться всезнайкой и бездушным ублюдком пропала: — Если бы я мог, я бы забрал всю твою боль себе. Че, я бы очень хотел получить твое прощение, но если ты никогда не простишь, я пойму и приму. Ради тебя я сделаю что угодно, убью кого угодно, сам умру, если тебе легче станет. И нет, я не боюсь того, что ты решишь мне отомстить, даже так, только, пожалуйста, если захочешь… кого-то еще, используй резинки. Плевать на меня, но я не хочу, чтобы ты букет венерических подцепил.       Сама мысль о Порче в чужих объятиях вызывала у Кима стойкую тошноту и практически непреодолимое желание вцепиться неизвестному счастливцу зубами в горло и держать, пока не перестанет дергаться, но ради Че, ради его чувств и желаний он был готов на что угодно. Даже отпустить светлого ангела греть чьи-то еще души и тела, лишь бы был живой. Хотя, реши Че поступить именно так, что-то между ними снова сломалось бы и уже никогда не срослось бы вновь. Ким, как лучший аналитик, отдавал себе отчет в том, что не сможет спокойно на это смотреть и, чтобы не вредить ангелу, опустится на самое дно сам, лишь бы заглушить саднящую боль в остатках души.       — Смешно. Твой отец рвал бы на себе волосы, услышь он тебя сейчас, — заговорил Че негромко, не вырываясь, но и не отвечая на ласки молчаливо истерящего Кима. — Идеальный принц мафии превратился в выжатую половую тряпочку. Ты так жалок, пи’Ким.       — Прости, — Ким уткнулся ему в волосы и горячо фыркнул в ухо, оставляя на хрящике поцелуй солеными от слез губами. — Прости меня, ангел.       Запах тела Че, смешанный с лавандовой отдушкой из-за стирального порошка, его дыхание, ровное и спокойное, уныло сгорбленные плечи, горячие влажные ладошки — Ким жадно впитывал каждую проведенную рядом секунду, стараясь отпечатать под кожей каждое движение, каждый вздох и звук, сорвавшийся с любимых губ. Теперь он знал, как сладко целовать этого мальчишку, какой он на вкус, как тихо и гортанно стонет на выдохе, если огладить самыми кончиками пальцев чувствительные выступающие ребра. Прощаться со всем этим было бы во сто крат сложнее и больнее, чем раньше, когда Че был для него недосягаемой светлой мечтой, фантазией, навеянной счастливыми снами и надеждой на лучшее.       — Я уже никогда не буду таким, как раньше, Кимхан, — дрожащим голосом уронил Порче после долгой паузы. — Вы с хиа’ и дядей Корном меня слишком сильно сломали. И если ты до сих пор любишь того наивного и милого мальчика из прошлого, лучше уходи сейчас.       Сердце Кима забилось в два раза быстрее от неверия, счастья и робкой надежды на то, что его все-таки не прогонят. Оседлав волну небывалого красноречия, он заговорил, стараясь каждым словом убедить парня дать ему хоть один крохотный шанс:       — Я люблю тебя. Взъерошенного воробушка с заспанными глазами и мягкой улыбкой. Парня из клуба с отвратительно синими волосами и обиженным взглядом. Бойкого мальчишку, что стоял в толпе и смотрел на меня глазами лани. Храбреца, вручившего кумиру сделанный лично медиатор. Разъяренного и очень горячего парня, что только что прописал мне по лицу за пару французских поцелуев. Я люблю тебя, Че. Любого. Всего. Полностью.       — Пиздабол сладкоголосый, — выдохнул Че и вдруг расслабился, закидывая голову Киму на плечо и всем весом опускаясь на его грудь. — Тебе очень больно? Ну, физически?       — Ерунда, — Ким медленно выдохнул и игриво боднул носом щеку Че, оставляя на ней нежный кровавый поцелуй — из-за непрерывных разговоров губа снова лопнула и выступила кровь, да и щека все еще обиженно зудела от щедрой пощечины. Он не жаловался — давно привык к боли, да и ради прощения Порче был готов вынести и не такое: — Не прогоняй только, Че. Пожалуйста, разреши быть рядом.       — Я тоже просил, пи’Ким. И плакал на входе навзрыд, а ты просто ушел, ни разу не обернувшись.       — Не знаю, каким чудом, если честно, — отозвался Ким глухо, стирая кровь и опуская голову, чтобы оставить на ровной смуглой коже Че россыпь мелких рассеянных поцелуев просто потому, что теперь ему, кажется, было можно так делать. — Еле добрался до ближайшего общественного туалета, полоскало почти час.       — Правда? Почему?.. — Порче искренне удивился и вывернул шею, тут же получив поцелуй в лоб.       — Это еще от того кота пошло. Когда нервничаю из-за кого-то, жутко блевать тянет, зубы ноют, живот крутит. В последний раз такое было, когда маме операцию делали. Танкхун тогда все глаза выплакал, Кинн кулаки в зале сбил до кости, а я из уборной не вылезал и жрать не мог, похудел на восемь килограмм за неделю. А когда врач сказал дежурное «мы сделали все, что могли» — как отрезало. До тех пор, пока тебя не встретил.       — Дурак, — фыркнул Порче и поерзал, устраиваясь удобнее.       — Дурак. Но твой, Че.       — Я серьезно, как нам теперь друг другу доверять? После всего этого дерьма?       Ким прижал к себе пока еще нескладное мальчишеское тело, провел носом по колеблющейся вене на шее, отслеживая ускоренный пульс, чуть прихватил ее зубами, забывшись, и едва не подавился слюной, когда Че тихонько, просительно застонал в ответ на ласку.       — Не делай так. Я еще сильнее двинусь, если будешь так стонать, — улыбнулся Кимхан, пытаясь как-то остановить спешно поднимающееся возбуждение.       — Ебать, ты быстрый, конечно. Тебе точно двадцать два? — беспардонно уточнил Че, а Ким, к своему стыду, вспомнил, что парень сидел вплотную к его паху, и не почувствовать поясницей шевеление в штанах не мог при всем желании. — И у тебя там что, револьвер?       — Оставь эти неловкие шутки про пистолеты и члены нашим братьям. Зная тупое чувство юмора Кинна, они сто процентов развлекаются именно так. Ангел, я тебя не трону, пока сам не попросишь. А по поводу того, что дальше делать… Пошли.       Ким поднялся на ноги, помог встать Че, крепко взял его за руку и повел за собой в дом. Перед дверями оставил удивленного мальчишку, а сам под охуевшими взглядами охранников, зашел в дверь, чтобы тут же из нее выйти, обаятельно улыбнуться и протянуть вперед руку с расцарапанным самим же Порче запястьем:       — Привет, красивый парень, похожий на ангела. Я — Ким Кимхан Тирапаньякул, певец, музыкант и младший сын главной ветви одной из опаснейших мафиозных группировок страны. А ты?       Че молчал целую вечность. Ким продолжал держать руку выпрямленной и выжидающе смотреть на парня, хотя от широкой улыбки губа снова лопнула и по подбородку потекла крупная капля крови. Наконец Че поднял голову, дернулся, как от удара, и бросился к Киму, на ходу подбирая рукав толстовки, чтобы вытереть мафиози лицо.       — А я Порче Питчая Киттисават, мой старший брат Порш — нынешний глава побочной ветви семьи Тирапаньякул. Пи’Ким, у тебя кровь на лице, нужно обработать, у тебя же есть аптечка?       Ким с облегчением, разорвавшимся в груди не хуже сверхновой, шагнул вперед, сгреб Че в крепкие объятия, больше похожие на стальной капкан, и уткнулся носом в шею, где сладковатый запах кожи был ощутимее всего.       — Есть, ангел. Пойдем, я тебе ее покажу. И свой револьвер тоже, — не удержавшись, он с намеком поиграл бровями, и Че мгновенно покраснел, как рак, несильно стукнув его по плечу.       — Фу, пи’Ким, плохая шутка, — и после небольшой паузы, успев почти затянуть Кима в комплекс, выдал бесстыдно-игривое: — Там максимум Глок.       Охранники на входе закашлялись и отвернулись, пряча взгляды, и Ким не мог их в этом винить. Вместо скандалов и обиженных воплей он догнал ушедшего вперед мальчишку, закинул его, звонко хохочущего, к себе на плечо, придерживая под упругие маленькие ягодицы, и направился к лифтам, чувствуя, как бурлит и переливается в венах желанная и с таким трудом обретенная свобода.