Вырвать с корнем

Это было непозволительно. Он не имел на это никакого права. [никакого, никакого права, никакого права ни на что, права есть у людей и монстров, но не у тварей вроде тебя, нет-нет-нет...] [01С, что ты о себе возомнил?] [Кто тебе внушил, что ты...] Ой, да заглохни. У него нет сил разбираться ещё и с этим. [Ай-яй-яй] [Как ты смеешь так ко мне обращаться?] ...он уже попросту едет крышей. Сколько он себя помнил, Санс всегда пытался защитить своих близких. Теперь он просто обязан защитить дорогого ему человека от себя. Ничего нового. Нет, нет, нет, он никогда и ни за что не причинил бы ей вреда, ни за что на свете, но... Ты. Черт возьми. Не имеешь права этого чувствовать. Ты – тварь, ты – грязь, ты – дрянь, ты – мерзость, ты... ...у тебя даже нет имени, подумай об этом на досуге, жалкий кусок мусора. Пожалуй, в этом Флауи был прав. Цветочное недоразумение никогда не было особенно хорошо в шевелении извилинами, однако это оно поняло верно: ты – мусорка. Черт побери, скажи такое Азриэлю сейчас – расплачется ведь, бедный. [Вот только не надо впутывать в это принца] Но дело было, на самом деле, даже не во Флауи и его наивной детской попытке дать врагу обидное прозвище. Дело было в том, что Санс действительно БЫЛ мусором. А что должен делать мусор? Правильно, гнить. Мусор – податливая гниющая воняющая куча, из которой можно совершенно безболезненно изъять какую-нибудь часть. Потянуть за один край – и она легко выскользнет, не так ли? Не так. Некоторые вещи нужно выдирать из себя с корнем. Некоторые вещи, тем не менее, очень крепко вросли в мусорную кучу. На самом деле, это было максимально нелепо, если уж продолжать работать с этой метафорой. Санс ведь комик, ему не впервой протаскивать один образ через весь монолог, позволяя ему мутировать из метафоры в, прости Господи, метаболу. [Прочитанные в отчаянных попытках понять механизм сюжета учебники по литературоведению и драматургии все ещё валяются у тебя в подвале] [...вернул бы хоть в библиотеку, неблагодарный ты кусок биоматериала] ...так вот если развивать линию с мусорной кучей внутреннего мира, то в какой-то день Санс обнаружил, что посреди его душевной помойки выросла, елки-палки, роза, иначе не скажешь. [Сравнивать любовь с цветами?] [Фи, какая банальщина] И тем не менее. Эта дохленькая розочка грязно-белого цвета, непонятно откуда взявшаяся на его личной свалке, вросла в нее намертво и никак не хотела выдираться. [Никак, никак, нет никакой возможности избавиться от этого...] Казалось бы, первая влюбленность – само по себе отстойное мероприятие. А при некоторых отягчающих обстоятельствах – попросту невыносимое. Все эти... сопливые шаблончики, которыми пестрили мелодрамы, постоянно крутившиеся по МТТ-ТВ, становились в разы омерзительней, едва только воплощались наяву. Будто страшный сон, честное слово. И это не было красиво, или приятно, или, черт побери, возвышенно – постарайся объяснить, Метта, откуда ты вообще все это взял? Это не бабочки в животе, это чёртовы скорпионы, царапающие грудную клетку, потому что угадайте что? То, что осталось от его душонки, просто не приспособлено к подобным эмоциям. Любить было физически больно. Черт с ней, с безответностью, с этими вашими разбитыми сердцами – ради Звезд, трещина посередине Души вроде напоминает разбитое сердце, но что они вообще понимают в подобного рода травмах? Самое страшное, что может случиться с Душой – трещина посередине? Да ладно. У него нет больше половины, а то, что осталось, все покрыто трещинами – это тогда как называется? Детский сад. Для этого в мелодрамах наверняка нет терминов. Вообще, не сказать, что бы он что-то понимал в мелодрамах и драмах в целом. Иногда их смотрела Ториэль, пуская скупую слезу на моментах знакомства с родителями, иногда на них случайно залипали Андайн и Альфис, как правило перед Днём Святого Валентина, ну и периодически Меттатон заставлял всю семью «оценивать» его очередной шедевр. Он считал это привилегией. Санс считал это скорбной обязанностью сидеть минимум полтора часа на месте и удерживаться в сознании, следить за сюжетом и даже (Боги милостивые!) составлять свое собственное мнение о происходящем на экране, о котором потом обязательно спросят. А он, конечно, не сможет ответить. И будут разочарованные взгляды, и вздохи, и «ты ни к чему не относишься серьезно» (правда? Как вы догадались?), и, разумеется, Ториэль тихо попросит быть в следующий раз повнимательней, и Папирус назовет его «невыносимым», и Андайн начнет орать, потому что ей «тоже не нравится, но она хотя бы способна проявить уважение к чужому труду», и Меттатон скрестит руки на груди и максимально холодно выдаст что-то совершенно невинное вроде: «Ты разочаровываешь, Санси» Да что вы? Будто первый день знакомы. [И всего на секунду в его голосе послышится чужой, всего на секунду очередной костюм по последней моде превратится в лабораторный халат, а стены гостиной – в мягкие стены палаты, куда тебя посадили после первой попытки уйти...] Ну, это всего на секунду. Потом он только пожимает плечами и покорно соглашается со званием семейного разочарования в сотый раз за неделю. [Не будешь же ты им объяснять настоящие причины, в самом деле] Может, он и хотел бы следить за повествованием, но на седьмой с половиной минуте наваливалась такая невыносимая усталость, и в ушах на фоне тонко-тонко звенело, заглушая все остальные звуки, и в голове взрывались фейерверки боли, и перед глазами плясали черные пятна, закрывая половину экрана... ...он просто быстро уставал. С каждым днём, кажется, все быстрее появлялось это дурацкое ощущение, будто он не спал четыре дня подряд по меньшей мере. «простите, задремал с открытыми глазами, хах» Ты просто невыносим, Санс. Просто. Невыносим. И именно потому, что он был «просто невыносим», он должен был выдрать из себя эту полудохлую розочку с корнем, пусть она и была самой прекрасной частью его помойки. Вырви ее, пока не поздно. ...но это оказывается слишком больно, практически невозможно больно, и он позволяет несчастному растению прожить ещё день. И ещё. И ещё. [Потому что ты – трус, 01С] Верно. Потому что он – просто жалкий трус. Парадокс: именно из-за того, что он такой, он должен вырвать эту дохлую розочку, но из-за этого же ему не хватает сил это сделать. Единственный вариант – поджечь помойку, уничтожить себя вместе с этим нелепым чувством, но... ...это было бы ужасно эгоистично по отношению к остальным. В конце концов, кто тогда будет читать Папирусу на ночь? [Не то чтобы с этим не справился кто угодно другой...] Папирус просто любит, когда читает именно он. [Какая жалкая отговорка] Разумеется, если ты умрёшь, станет гораздо легче. Разумеется, если ты умрёшь, им будет больно. Может, не всем. Но Папирусу, маме и Фриск точно. И снова Фриск. [Ты не можешь оставить девочку в покое даже в собственных мыслях] [...] [Ты воистину жалок] Ты искренне стараешься быть хорошим другом для малой: подвозишь до школы на своем мопеде и иногда забираешь, помогаешь с уроками и с проектом для научной выставки, регулярно даришь малозначащие безделушки, которые почему-то нравятся девушкам ее возраста, даёшь советы, утешаешь, когда ей грустно, тайком от мамы изредка покупаешь ее любимые сладости... ...и все это в твоей собственной больной голове преломляется под невообразимым углом, превращаясь в... ...ухаживание? [Фе. Отвратительно] Да не то слово. Твое поведение отвратительно. Ты отвратителен. Так что будь добр, 01С... исчезни.