All the Stars in Blame

***

      Вечерняя тишина в доме Абдуллы была глубока и укрывала все тревоги за плотными стенами. Солнце уже ползло за барханы, и пустыня будто выдохнула накопившийся за день зной — воздух стал чуть легче, а в нём чувствовался призрачный аромат пыли и сухих трав. В большой комнате тихо подшучивали Макс и Даниэль, пытаясь выловить радиочастоту, и их голоса то смешивались в едва слышный шёпот, то обрывались короткими репликами.       Шарль лежал на низком ложе, устало закинув руки за голову. Ему казалось, что мышцы, ещё недавно отзывавшиеся тупой болью, начинают отпускать, а дышать становится проще. Он посмотрел в потолок, который с каждой минутой багровел. Где-то в комнате мелькнул лёгкий огонёк настольной лампы, скользнув по выщербленному камню, да быстро исчез.       — Попробуй ещё раз на пятой частоте, — послышался уверенный голос Даниэля, невнятно заглушаемый радиопомехами.       Шарль наклонил голову, чтобы лучше видеть их. Макс сидел у стены на корточках, склонившись над стареньким приёмником. Сосредоточенно щёлкал ручку настройки, а Даниэль, примостившись рядом, что-то помечал карандашом на бумаге. Очевидно, вносил новые данные: где и когда проходит патруль, кто на связи. Настоящая кропотливая работа, без которой их планы давно бы рухнули.       Пока Леклер раздумывал, как насчёт подняться и предложить помощь, он услышал быстрый стук обуви за дверью и приподнялся на локоть. Снаружи мелькнули тени, а затем дверь распахнулась. На пороге появился Абдулла. Обычно улыбчивый, сегодня он выглядел мрачно: губы плотно сжаты, взгляд прямой, тяжёлый.       — Генерал Касим… ранен. Сильно. Неизвестно кто стрелял. В городе напряжённо. Саид собирает доверенных, — произнёс он на смеси английского и арабского, бросив эти фразы, как камни в воду.       Его слова словно повисли в застылом воздухе. На несколько секунд Шарль перестал дышать, ощутив, как внутри подкатывает тревожная волна. «Генерал Касим». Имя, от которого зависела большая часть местных «порядков» (или беспорядков), всегда звучало тяжёлым приговором или бременем. Если он выбывает из игры, всё вокруг может пойти ко дну.       — Чёрт… — первым подал голос Риккардо, встревоженно нахмурившись. Он приподнялся на колени, посмотрел на Макса. — Это же… Это серьёзно, да?       Макс продолжал сидеть тихо, но напряжённо. Его пальцы, прежде сжимавшие карандаш, теперь незаметно сжались в кулаках. На лице застыло скупое и невозмутимое выражение, однако взгляд выдавал скрытый шторм.       — Саид же не станет звать «доверенных» просто так… — произнёс Шарль. В голосе послышалась хрипотца, как если бы все вопросы застряли в горле. — Значит, дело не только в самом Касиме.       — Ты думаешь, начнётся война внутри группировки? — уточнил Даниэль, смотря на него исподлобья.       Ферстаппен приподнял глаза, во взгляде читалась холодная сосредоточенность. Он помедлил — обдумывая каждое слово, — и наконец сказал отрывисто:       — Вопрос не в том, начнётся ли. Вопрос в том, кто первый дёрнет.       Пока они переваривали новость, Абдулла, кивнув, скрылся за дверью, передав эту бомбу и не пожелав присутствовать при взрыве. В комнате повисла удушающая пауза, будто здесь вдруг стало слишком душно даже для пустыни. Макс плавно поднялся. Его движения были решительными, но в каждом шаге сквозило напряжение. Даниэль бросил короткий, обеспокоенный взгляд:       — Ты куда?       Тот только кивнул — себе под нос, почти незаметно. Плечи напряжены. Он не смотрел ни на кого из них.       — Придут за мной, — отозвался он наконец. — Это вопрос времени.       — Макс, — попытался окликнуть его Леклер, но тот уже двинулся к выходу.       — Не надо, — коротко бросил Ферстаппен, не оглядываясь. — Я скоро.       Захлопнулась дверь. Следом стянулась тишина, тугая и вязкая, как раскалённая резина. Даниэль шумно выдохнул, словно пытался облегчить груз обрушившихся проблем, и медленно провёл ладонью по лицу.       — Вот дерьмо, — пробормотал он невесело, перейдя к окну и выглянув во двор. За глиняной стеной росли тени, а от соседнего дома слышался глухой собачий лай. Даниэль вернулся и сел на край большого стола, уронив руки на колени. — Это плохо. Очень плохо.       — Думаешь, Макс… — начал Шарль, опираясь на локоть, но Даниэль тут же покачал головой:       — Не про него. К тому же Макс не тот, кто сдаёт друзей. Но… пока он нас прикрывает, мы вроде держимся. Когда всё покатится в пропасть, боюсь, нам найдётся место в самом низу. Он сцепил пальцы, снова скользнул глазами по комнате:       — Если генерал Касим правда выбыл из строя, скоро начнётся делёж власти. Все эти мелкие или не очень лидеры полезут наружу, решая, кто главный. И мы для них либо лишние, либо добыча, либо вообще помеха.       Монегаск закрыл глаза, в висках отозвалось тупое давление. Он сам знал, насколько нестабильно здесь всё держалось, знал, что Макс с Саидом вертятся на острие этой шаткой пирамиды. Но наглядное понимание, что в любую секунду может вспыхнуть возня за территорию, подкатывало горькой волной.       — Что предлагаешь? — спросил он, подняв взгляд на Даниэля.       — Предлагаю готовиться. Слушать всё, смотреть и не лезть, пока не придётся. Если нас вдруг сметёт… — австралиец вздохнул, — придётся уйти быстро. Со всеми. Или спасать Макса, если он увязнет глубже остальных.       Он наконец глянул на Леклера, на его сжатые губы и напряжённые плечи, понял, что Шарль испытывает примерно то же самое.       — Слушай, парень, — смягчил он тон, — я знаю, вы все тут втянулись глубже, чем я. Но кто-то должен смотреть и со стороны. Чтобы нас не закопали по какой-нибудь ошибке.       Леклер не ответил. Внутри всё сжималось от предчувствия: когда Макс вернётся, что произойдёт дальше, и не станет ли это катастрофой. В наступившей тишине вдруг чётко слышались фоновые звуки: радио, шорох прошедшей по коридору Айши. На мгновение у него возникло чувство, будто мир трещит по швам — и их маленькая группка отчаянно старается удержаться на плаву.       «Надо надеяться, что Макс всё сделает правильно», — подумал Леклер, но сам понимал, что в политических играх, которые тут заваривались, всё может перевернуться в минуту. И если Макс попадёт под обвал… что тогда?       Даниэль тихо вздохнул, встал, подошёл к сумке у стены — проверил что-то, явно оружие или патроны. Обычный вынужденный ритуал в здешних условиях.       — В любом случае, будем ждать. И надеяться. Больше пока ничего, — проговорил он негромко, затем посмотрел на Шарля. — Постарайся подлечиться побыстрее. Может, придётся бежать, а сил не будет.       Леклер кивнул, сжав пальцы на покрывале. Он не ответил, но по взгляду можно было понять, что в голове у него те же мысли: «Надо быть готовым ко всему».       За окнами надвигалась бесшумная ночь пустыни, и сквозь её первозданную тишину пробивалось далёкое эхо: «Власть, делёж, Саид, Касим…» Будущее дышало огнём и порохом, и Макс ушёл навстречу ему, не оборачиваясь.

***

      Тусклый полумрак застывал в каменном помещении, воздух едва шевелился, точно боялся потревожить висевшую здесь тишину. Пыльно-оранжевый свет заката скользил через узкую щель окна, выхватывая танцующие песчинки, которые лениво оседали на пол. Всё вокруг пропитывалось атмосферой глухого уединения: никаких украшений, лишь грубая штукатурка на стенах да низкий стол с парой подушек по углам.       У стены, в полутени, без движения сидел Саид. Пальцы его лежали скрещёнными на коленях, будто сдерживая в непоколебимой тишине всё тело. Мягкая тень отбрасывалась так, что одна половина лица оставалась в тёмной дымке, а другой глаз, освещённый узким лучом, блестел маслянистым от волшебного заходящего солнца. Казалось, он погружён в созерцание, и при этом чувствовалось, что все нервы натянуты, как струна.       Макс вошёл бесшумно, как призрак в вечернем свете. Он приник спиной к закрытой двери — звук замка, щёлкнувшего за ним, напоминал выстрел из пистолета. Секунду оба молчали.       — Ты пришёл, — произнёс Саид, не поворачивая головы, — Я боялся, что тебе понадобятся… напоминания.       Ферстаппен ничего не ответил, только присел напротив, скрестив ноги. Он держал спину выпрямленной, но казалось, что стена, к которой мог бы опереться, находится чересчур далеко. Саид продолжал, словно излагая заранее подготовленные мысли:       — Город дышит рвотой. Вонь растёт с каждой минутой. Люди Касима уже перегрызают друг другу глотки. Пока их генерал… лежит. Тихо.       При этих словах голландец кивнул коротко, по-деловому, будто улавливая расстановку сил. Саид мрачно прищурился, и в полутьме его глаза казались бездонно чёрными, как если бы затянулись тенью.       — Странно, — прошептал он, — Столько лет Касим держал всех на поводке, и всё может закончиться одним ударом. Одним движением. Порой меньше нужно, чем думаешь, чтобы упали даже крепкие башни.       Всё в голосе мужчины звучало тихо, гладко, но под этим скользили опасные токи. Он лениво вытянул ноги, сменил позу.       — Ты не любишь Касима, я помню. И, может быть, тебе даже… не жаль.       Макс по-прежнему молчал. Саид, казалось, даже не требовал ответа.       — Вот только, когда башня рушится, пыль поднимается на всех, — он скользнул пальцем по каменному полу, изобразив некий узор. — Особенно на тех, кто находится рядом. Кто начинает… делать шаги. Громкие шаги. В интересных местах.       Ни разу не названо имя, не упомянута мечеть, но Макс ощутил, как что-то внутри похолодело. Он лихорадочно сохранял внешнее спокойствие, не выдав своей тревоги. Саид слегка склонил голову:       — Поручиться — смелый жест. Но смелость не всегда равна расчёту.       Ферстаппен поднял взгляд, в его лице — натянутая усталость, скрывающая внутреннюю борьбу. Хотелось сказать что-то, но язык будто не шевелился. Мужчина сделал короткую паузу, отчего напряжённая тишина стала ещё более гулкой.       — Ты всё ещё хочешь остаться полезным? — спросил Саид наконец почти доверительно.       — Я не терял этого желания, — ровно отозвался Макс, голос прозвучал мягко, но упругий подтон выдавал, что внутри копошится тревога.       — Хорошо, — Саид кивнул коротко, одобрительно. — Потому что теперь начинается работа, где нельзя путать личное с нужным. Он подался вперёд, почти наклонившись через стол, и голос сделался чуть приглушённым:       — В ближайшие дни будут несколько задач. Не шумных, но тонких. Пока Касим лежит, его люди… они ведут себя, как волки возле раненого вожака. Все хотят урвать кусок первым.       Саид разогнулся, и в полутёмной комнате его движения походили на скользкую, выверенную хищность.       — А я не хочу видеть в этой игре слабаков. Мне нужны те, кто умеют слушать, когда весь мир кричит, и резать, когда другие умоляют о пощаде. Макс стиснул челюсть, промолчал. Пальцы чуть дрогнули, однако снаружи он всё ещё оставался спокойным. Саид взглянул на него прищуренным взглядом:       — Ты работаешь… хорошо. Говорил же. Без лишних шумов, хирургично. Наступила короткая пауза, чувствовалось, что правая рука лидера придаёт особую важность следующему:       — Я смотрю вперёд, Макс. Хочу видеть, кто из моих способен в будущем взять на себя больше, чем оружие — равновесие, так сказать. Чтобы уметь чувствовать поле и сохранять вес.       Слова ложились на слух как тяжёлые камни, и каждый из них звучал, как намёк на некую ответственную роль или… на смертельную ловушку, если не оправдать доверие. Макс не сводил взгляда со стены за плечом Саида, изо всех сил стараясь не выдать раскаты мыслей, что бились в черепе.       Мужчина встал, подошёл к столу, скользнул вдоль стены шагами, которые почти не издавали звуков. Лишь тихий шорох одежды.       — Когда начнут падать новые стены — не окажись под ними. Будь выше, — тихо произнёс он, тоном наполовину совета, наполовину приказа. Подойдя к двери, он положил ладонь на косяк и обернулся:       — Подумай об этом, Макс. Иногда человек даже не замечает, что его держат не за руку, а за горло — просто прикосновение кажется тёплым.       Затем он вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, не взглянув назад.       Ферстаппен остался в комнате в полном одиночестве. Свист ветра за узким окном не рождал эха в этих грубых стенах. Он сидел, напряжённо сцепив пальцы, и чувствовал, как мысли толкаются у него в голове, словно избалованные звери. Каждая хотела быть первой. Каждая царапала.       Он понимал, что Саид видел сквозь него. Почти всегда видел — но сегодня особенно. Эта фраза про «поручиться» была как нажим на синяк. Не напрямую. Но именно туда. Словно Саид вёл скальпелем по коже, не вонзая — но ты уже знал, каково это. Ты уже чувствовал холод металла.       Макс выдохнул. Плечи болели, наверное, от усталости. Или от того, что он постоянно держал себя — будто в броне, которую уже невозможно снять. И всё сильнее понимал: прорваться сквозь эту броню могут не только враги, но и те, кем он дорожит.       А дорожил он многими: Даниэлем, Джорджем, Фатимой, маленькой, но отважной, которая, казалось, вцеплялась в надежду обеими руками. Но с Шарлем… всё оказалось на ином уровне. Леклер будто зашёл глубже, забрав ту часть Макса, которую он считал давно мёртвой.       «Я не терял этого желания».       Он сказал это Саиду почти автоматически — как заученную мантру о собственной цели быть «полезным» этой группировке. Но всё же Ферстаппен понимал: что-то внутри давно отползает от прежнего него. И с каждым вечером, проведённым рядом с Шарлем, с каждым взглядом, который не спрятать, с каждой минутой близости, он ощущал, как эта внутренность меняется, выскальзывает из-под контроля, который Саид так ценит.       Макс резко провёл ладонью по лицу. Не от усталости — от раздражения. Он знал одно: если Саид решит, что в нём что-то меняется — он не станет спрашивать. Он вырвет это из него. Или из того, кого Макс пытается защитить.       И потому страх… был не за себя. Он встал, медленно: стены пошатнулись в глазах, будто от жара, хотя жара не было. Он знал, что должен вернуться. Чтобы просто почувствовать, что ещё может.

***

      Кухня погружена в полумрак. На деревянной стойке у стены потрескивает масляная лампа — её свет колышется, как дыхание спящего зверя, отбрасывая тени на глиняные стены. Запах обжаренного чабреца ещё витал в воздухе после ужина, смешиваясь с гарью от прогорающего угля и пряным ароматом специй. На каменном полу осела лёгкая пыль, принесённая ветром из пустыни.       Шарль сидел за деревянным столом, вполоборота к двери. Перед ним лист бумаги, на котором виднелась бессмысленная армия нарисованных фигурок — человечки с перебитыми руками, птицы и нелепый верблюд с короной. Составлялось ощущение, что он то ли рисовал от скуки, то ли выплёскивал фрагменты мыслей. Чашка с остывшим чаем чуть грела ладони, однако, Леклер всё чаще косился на дверной проём, ожидая… чего-то. Или кого-то. Но тишина стояла неразрывная.       И вдруг — шаги. Быстрые, тяжелые. Сначала по внешнему коридору, потом скрип двери.       Макс.       Он входит беззвучно, но напряжение сквозит даже в том, как он двигается. Рубашка скомкана, волосы взъерошены. Тени под глазами не от света, а изнутри. Однако взгляд его цепляется за Шарля, сидящего с опущенной головой и языком, высунутым от сосредоточенности, — и на миг в этом взгляде мелькает что-то тёплое.       Он подходит почти вплотную. Тень падает на стол, закрывая человечков и коронованного верблюда.       — Бу, — выдыхает он низко.       Монегаск вздрагивает, резким движением поднимая голову. Его пальцы сжимаются на чашке.       — Чёрт, Макс! — выдыхает он, хватаясь за сердце. — Ты больной! Я чуть не пролил чай на колени.       Ферстаппен приподнял уголок губ в короткой, невесёлой ухмылке. На долю секунды в этом скользнуло что-то озорное, но тут же сошло на нет. И в этом — как будто весь он, обтёсанный, уставший, но оживший на секунду.       — Прости, — пробормотал он, — Не удержался.       Шарль встаёт, потягивается, а затем окидывает голландца взглядом — и морщится. Вид у того и правда тяжёлый.       — Всё нормально?       — Нет, — честно отвечает Ферстаппен, проводя ладонью по лицу. — Я устал. Очень.       При этих словах он отступил к глиняной стене, привалившись к ней спиной, словно искал опоры. Неприятный шелест осел в комнате, лампа потрескивала, подрагивая пламя, и её неяркий свет скользил по их лицам. Шарль глядит на него и колеблется.       — Почему не спишь? — спрашивает Макс, взгляд всё ещё опущен.       — Я… — Леклер выдыхает. — Сначала просто не хотел засыпать слишком рано. А потом… не знал, вернёшься ли ты.       Он опускает взгляд в чай.       — И немного волновался.       Ферстаппен медленно моргает. Эти слова впитываются в него как вода в раскалённую глину. Он делает шаг вперёд — осторожный, будто пробует глубину незнакомой воды.       — Можно… — он замолкает на полуслове, — Можно я тебя обниму?       Шарль поднимает брови, удивляясь.       — Что? Ферстаппен поясняет негромко, почти виновато:       — Тогда… когда ты обнял меня, когда я сорвался… я не сразу понял, но… стало легче. Очень. Как будто что-то отступило. Он делает паузу, а потом добавляет:       — Не знаю, как это работает. Просто… чувствовалось правильно. Шарль смотрит на него внимательно. А потом, опомнившись, тихо кивает:       — Макс, конечно. Иди сюда.       Макс подступает ближе, как будто опасаясь испортить что-то прикосновением. Его руки ложатся на талию Леклера — сначала неуверенно, а затем крепче. Он прижимается к нему всем телом, голова скользит к плечу. Вздох прорывается сквозь зубы — глубокий, хриплый, как из груди, в которой слишком долго держали что-то неподъёмное.       Шарль обнимает его в ответ, одной рукой гладит по спине, второй — зарывается в спутанные волосы на затылке. Тот прижимается ближе. Весь мир как будто сузился до двух точек соприкосновения: руки и сердца.       Они молчат. Макс тяжело дышит ему в шею, горячо, почти болезненно.       Леклер делает шаг назад, чтобы сохранить равновесие, и бедром упирается в стол. Лампа качается, отбрасывая на них дрожащую тень. Стук сердца под грудью — не его. Оно чужое, быстрое, почти неровное. Чертовски живое.       Макс прижимается крепче. Его руки сомкнуты у монегаска на спине, и в этом движении нет суеты — только решимость не отпускать. Шарль чувствует каждую линию его тела, напряжённые плечи, дрожь в пальцах, тепло, что исходит от него, как от остывающего камня, весь день лежавшего под солнцем.       — Тебе нужно отдохнуть, — шепчет он, почти касаясь губами его уха. — Всё остальное подождёт.       Он не уверен, зачем это говорит. Наверное, просто хочет, чтобы Макс знал: здесь, сейчас, можно выдохнуть. Ферстаппен молчит, но в следующий миг тёплой щекой трётся о его плечо — чуть неловко, словно кошка, решившая пометить своё. От этого прикосновения у Шарля подкатывает щемящее чувство: как будто сердце из стекла и вот-вот треснет от нежности.       — Знаешь, — хрипло пробормотал Макс, — Если кто-то опять скажет, что я слабый, потому что мне нравится стоять вот так, я с ним подерусь.       Леклер тихо смеётся, ощущая, как этот звук будто вливается в воздух между ними, хотя фраза остаётся понятной лишь наполовину. Он ведёт пальцами по спине голландца, замирая на линии позвоночника.       — Уверен, тебе даже не придётся драться. Все просто разбегутся, — отвечает он.       Макс что-то беззвучно фыркает. Он будто и вправду начинает отпускать груз с плеч — не весь, но хоть часть. Они ещё какое-то время стоят молча. Тепло. Дышат медленно, в одном ритме. Лампа шипит, и снаружи где-то вновь лает собака, но мир сузился до этого пространства, где только они двое.       Наконец Ферстаппен медленно отстраняется. Не совсем — просто отходит ровно настолько, чтобы посмотреть Шарлю в лицо. Его пальцы скользят по бокам, чуть давя большими пальцами. Глядит в упор.              Монегаск не выдерживает. Сердце колотится слишком громко. И в этой гулкой тишине он поднимает руку и медленно стаскивает с плеча Макса его традиционный шарф — ту самую тёплую, выцветшую ткань, которой часто прикрывают лицо. Она соскальзывает и остаётся у него в ладони, пока он не кладёт её на стол позади себя.       Тот смотрит на него, не двигаясь. Ни удивления, ни сопротивления — только безмолвное напряжение между вдохом и выдохом. Голландец медленно поднимает руку и поправляет выбившуюся прядь со лба Шарля. Его пальцы едва касаются кожи, и от этого прикосновения по телу Леклера пробегает ток. Он не двигается, ловит этот момент, пока тот не рассыпался.       — Принцессе тоже нужно отдыхать, — негромко говорит Макс. Голос у него низкий, почти ласковый. Слово «принцесса» больше не звучит как насмешка. Он смотрит чуть иронично, но в глазах всё ещё что-то другое — тепло.       Шарль улыбается. Он не отводит взгляда. В комнате повисает тишина, в которой они оба могли бы двинуться вперёд. Протянуть руку. Склониться ближе. Прикоснуться губами. Но…       Они оба не решаются.       Макс чуть отступает, как будто с усилием. Пространство между ними становится холоднее, пусть и на полшага. Шарль чувствует это почти физически — как если бы сняли одеяло с плеч. Под ложечкой замирает короткое, глухое разочарование. Никакого драматизма, просто… не хочется, чтобы касание закончилось. Оно было таким правильным, таким естественным. Он сглатывает:       — Ты не голоден?       Макс качает головой, уже чуть смягчившись.       — Утром поем. Сейчас просто… — он замолкает, затем, неожиданно улыбаясь шире, тыкает Шарля пальцем в нос. — Ты с ума меня сведёшь, если не ляжешь в постель в ближайшие пять минут.       Леклер смеётся в полголоса, морщится, но в глазах — огонёк. Ферстаппен отступает ещё на шаг и, не говоря больше ни слова, разворачивается к двери. Перед тем как выйти, он бросает короткий взгляд через плечо — и исчезает в коридоре.       Шарль остаётся на кухне один, ощущая на коже остаточное тепло от его рук. Он медленно садится за стол, пальцами поглаживая край листа с нарисованными птичками, но уже не думает о них. Его голову заполняют мысли о том, что же им всем делать.       В животе поселилось ощущение густой, неуловимой тяжести. Не тревога — нет, скорее что-то вязкое и постоянно расползающееся внутри. Леклер чувствовал, как оно пульсирует под рёбрами, заполняя пустоты между дыханием и мыслями.       Он ведь уже прекрасно понимал, откуда у Макса шрамы, а главное, он знал, кто стоял за ними — Саид. Человек, о котором шёпчутся даже те, кто привык сам наводить страх. Шарль многократно замечал, каким невидимым холодом покрывается Ферстаппен, возвращаясь от Саида: словно погружается в ледяную ванну, и потом долго не может отогреться.       Леклер опустил взгляд на пустую чашку — внутри лишь тонкая тень застывшего чая, который успел остыть и превратиться в горькую лужицу. Собственные размышления были столь же терпкими.       «Что на самом деле связывает их?» — этот вопрос давно уже не давал покоя, но только сейчас стал по-настоящему острым. Макс никогда не позволит себя загнать в угол… или так он всегда говорил. Упрям, не воспринимает чужого давления, улыбается в лицо опасностям. Но почему с Саидом всё иначе?       Неужели Макс подчиняется ему только из-за долга? Или это страх? Что-то более мрачное?       Он вздохнул, медленно провёл рукой по волосам. Не хотелось требовать ответов, врываясь в чужую жизнь без разрешения, но внутри нарастала неукротимая тяга — спросить, понять, развеять тайну, съедающую Ферстаппена изнутри.       В памяти всплыл момент: «Ты чистый», — то, что часто имел ввиду Макс, держа монегаска подальше от разборок. И Шарль до сих пор слышал в этом не комплимент, а скорее горечь или зависть. Будто Макс смотрел на него со стенки: «Ты слишком мягкий, слишком наивный. Не способен пройти то, что прошёл я».       На миг в горле встал ком, он ощутил болезненное сжатие в груди. Может, Макс всерьёз считал, что такой «чистый» человек не может принять его тайны, его прошлое. Что они несовместимы именно поэтому. Что Шарль ничего не сможет сделать.       — Ну уж нет, — пробормотал Леклер в пустоту комнаты, голос прозвучал глухо, но решительно. — Я не отступлю только потому, что не понимаю.       Лампа на столе мигнула, словно передёрнулась от сквозняка. Мягкий рассеянный свет колыхнулся, вытянув тени по стенам. Шарль провёл ладонью по щеке, выдерживая секундный укол сомнений. Да, он не знает всех ответов, и, возможно, столкнётся с чем-то страшным. Но если Макс ему дорог — а он ведь дорог — то нужно быть готовым идти глубже, чем обычно принято в «простых» отношениях.       Вдруг на ум приходит и кое-что ещё. Монако.       Он не выбирал этот образ — он просто возник. Резкий, почти болезненно чёткий. Прохладный утренний ветерок с террасы. Шорох шин по мокрому асфальту. Мягкое потрескивание винила, когда Шарлотта лениво искала нужный трек. Слишком сладкий кофе из маленькой чашки. Привычка открывать окно в ванной, чтобы выходил пар. Картонные коробки с тетрадями от гоночной академии, всё ещё хранящие запах моторного масла и мятной жвачки.       И тишина. Такая, где ничего не происходит. Где всё уже решено, просто потому что ты родился в нужном месте и в нужное время.       Что я здесь делаю?       Этот вопрос не прозвучал в голове как упрёк. Скорее — как всплывшее на поверхность сомнение. Он подумал о том, как безумно всё это выглядит снаружи. Группировка. Макс. Оружие. Тени, в которых они прячутся от мира.       В Монако он был гонщиком. Водителем. Публичной фигурой, пусть и слегка надменной. У него был менеджер, контракт, тишина в наушниках и адреналин под светофором.       А теперь?       Теперь он сидит на кухне какого-то глиняно-песчаного дома на краю мира, в рубашке, выгоревшей от солнца, рядом с людьми, которых он считал невозможными в своей прежней жизни.       Он закрыл глаза, облокотившись на стол.       Возможно, самым разумным было бы ждать. Просто ждать. Заткнуть свои чувства. Переждать, пока всё закончится. Не влюбляться ни в кого. Не привязываться. Не вмешиваться.       Ждать — это безопасно. Ждать — значит не принимать решений. А решения здесь слишком дорого стоят.       Он медленно выдохнул.       Но даже в этом осознании, в этой попытке всё разложить по полочкам, он чувствовал, как тело тянется к тому, что уже необратимо стало частью него.       Шарль открыл глаза, посмотрел на дверь.       Ждать? Наверное, это и правда было бы идеальной стратегией. Остаться в стороне. Остаться собой — прежним.       Он снова посмотрел на свои ладони, на тонкие линии, что обвивали кожу.       А сможет ли он ждать? Может быть, в его жизни появились иные вещи, становящиеся важными..?