All the Stars in Blame

***

      Металл машины жалобно постанывал под натиском ветра. Песок бился о стекло лобового окна с глухой, остервенелой ненавистью, словно сама пустыня не выносила даже очертаний этой чёртовой рухляди и собиралась сровнять её с землёй вместе со всеми, кто осмелился оказаться внутри.       Джордж сидел в оцепенении, прижавшись виском к холодному стеклу двери. Взгляд его застыл где-то впереди — в бесформенном сумраке, который давно уже поглотил и горизонт, и звёзды, и само время. Внутри кабины властвовала темнота, лишь панель изредка моргала красным светодиодом.       На заднем сиденье спала Фатима. Она свернулась в клубок — по-детски доверчиво и беззащитно, прислонившись щекой к двери и укрывшись хлипкой тканью. Джордж покосился на неё через плечо, бросил короткий, тёплый взгляд и снова отвернулся, нырнув обратно в свои мысли, туда, где под рёбрами горела какая-то болезненная пустота. Ему было тесно, неуютно, словно душа не помещалась в теле и рвалась наружу. Хотелось распахнуть дверь, выйти на ветер, дать ему сорвать кожу и мясо, оставить одни кости, чтобы уже ничего не чувствовать. Но он понимал — выйдешь сейчас, и пустыня утащит тебя прочь, навсегда. А ему нельзя, он должен был ждать. Они всё ещё были там, а он — здесь.       Шарль, чёртов ты упрямец.       Ты мог уехать. Мог.       Ты должен был.       Джордж уронил голову на руль и выдохнул, выпуская из себя воздух и силы одновременно, превращаясь в сдутую шину на обочине собственной судьбы. Кто бы мог подумать, что он привяжется так сильно? Что все эти идиоты, с их нелепым братством, с их наивным, глупым, безрассудным стремлением прикрыть друг друга до конца, вдруг станут ему близки — ближе, чем кто бы то ни было?       — Вот уж хрен, — тихо пробормотал он, криво улыбнувшись собственным мыслям.       Тишина. И вдруг голос в его голове, обжигающий память:

«Я хочу, чтобы он ушёл отсюда без сожалений».

      Макс. Тогда голос был хриплым, надломленным, будто он держал в руках разбитое стекло и всё равно жал его до крови.

«А ты сам-то ни о чём жалеть не будешь?» — его собственный ответ звучал приглушённо.

      Он резко выдохнул, стискивая кулаки. Песок и воспоминания мешались за стеклом и в его голове.       Макс — чертовски сломленный парень, который всё отдал бы ради Шарля. И Шарль, конечно, сделал то же самое, не раздумывая ни секунды.       — Два дебила, — снова прошептал Рассел, и голос дрогнул, выдавая его. — И ещё один клоун в придачу.       Он тёр лицо рукой, стирая усталость и сомнения, затем медленно потянулся к бардачку.       Щёлк.       Крышка сдалась нехотя, открылась. Внутри лежала папка — тонкая, потрёпанная, покрытая разводами влаги и пятнами пустынной пыли. Всё было здесь: месяцы работы, поисков, ненависти и терпения. Доказательства. Имена. Подписи. Всё, что нужно, чтобы кого-то уничтожить или спасти. Всё зависело от того, в какие руки попадёт эта дрянь.       Британец положил папку на колени и долго смотрел на неё: как будто внутри лежал не просто ворох бумаг, а смертный приговор, написанный лично для него.       — Ну и зачем это всё, Джордж? — он заговорил вслух, надеясь услышать от себя самого ответ. — Чтоб сдать их всех в нужный момент? Или чтобы помнить, зачем ты вообще здесь?       В ответ было лишь молчание и шёпот песка за окном.       Он вытащил несколько листов. Истрёпанные, мятые, кое-где почерк чужих пометок. На одном было имя. До боли знакомое и почти ненавистное.       Пальцы сжимали страницы, мяли их, снова разглаживали, снова мяли. Джордж оглянулся на заднее сиденье — Фатима всё ещё спала, совершенно ничего не подозревая о его внутренней борьбе. Он долго смотрел на исписанные листы, а потом, с каким-то горьким смешком, покачал головой:       — Сяду лет на двадцать — вместе посмеёмся, да?       Он смял один лист, потом другой. Затем порвал их, как будто этим вырывал из себя что-то гнилое и давно застрявшее между рёбер. Бумаги летели на пол, как сухие листья.       Когда закончил, руки дрожали. Джордж сидел, тяжело дыша, смотрел на клочья, рассыпавшиеся у ног.       — Вот и всё.       Он закрыл глаза, прислонился к подголовнику.       Теперь — только ждать.       И надеяться, что они всё же вернутся.

***

      Шарль открыл глаза и тут же пожалел об этом — по лицу ударил резкий солнечный свет, прорезавший веки, словно раскалённые лезвия. Голова гудела, плечо пульсировало тупой, непрерывной болью, а в боку саднило так, будто кто-то воткнул туда раскалённый прут. Было невыносимо жарко, воздух казался густым и вязким, как расплавленный сироп. Откуда-то сквозь этот мутный кокон боли и душноты пробивался голос. Смутно знакомый говор, звучавший далеко и глухо, словно через толщу воды.       — Макс, он точно головой не приложился? — спросил кто-то тревожно, и монегаск сразу же узнал кому он принадлежит.       Даниэль.       Шарль дёрнулся и, вынырнув из полусна, резко распахнул глаза. Перед ним, совсем близко, оказалось лицо Дэна. Чуть взъерошенный, бледный, с блестящей линией пота на лбу, но… живой.       Не раздумывая, Леклер резко поднялся — насколько позволяли мышцы — и обнял его. Сжал так, как будто хотел убедиться, что тот настоящий. Он чуть не рассмеялся от облегчения.       — Чёрт… Дэн… — выдохнул он. — Ты жив…       — АЙ-АЙ-АЙ! Потише! — зашипел австралиец, резко выдохнув сквозь зубы.       Шарль тут же отпустил его, словно обжёгся.       — Извини! — глаза расширились, он оглядел друга — и только тогда заметил: на плече — тугая повязка, немного пропитанная кровью, а в боку — ещё одна. Всё уже обработано, но свежо. — Ты… ранен?       — Да так, по мелочи. С кем не бывает, — буркнул Риккардо и махнул рукой, усмехаясь, хотя было видно, что ему больно.       Макс, стоявший рядом и опиравшийся плечом о стену пещеры, наблюдал за ними со странным выражением лица — усталым, хмурым и одновременно каким-то по-детски обиженным. Он крякнул, качая головой.       — Пошли уже отсюда.       Даниэль кинул на него взгляд через плечо и тут же широко ухмыльнулся, как будто его осенило что-то невероятно забавное.       — Да уж, заставили вы меня понервничать, голубки. Особенно ты, Макс.       Ферстаппен мгновенно напрягся, бросив на Дэна испепеляющий взгляд.       — Опять за своё? Я не гей, сколько можно…       — Ага, конечно, — с деланным сочувствием согласился австралиец. — Просто тебе нравится один конкретный парень, ясно-ясно…       Макс ощутимо покраснел и раздражённо пнул валявшийся у ног камень.       — Ну что, не правда разве? — с самым невинным видом продолжил Даниэль. — Женщины тебе не нравятся, сколько я помню.       — Ещё слово…       — Боже, — вдруг театрально ахнул Риккардо, приложив ладонь ко лбу. — …а я ведь спал с тобой в одной постели! Теперь мне придётся заново переосмыслять всё наше взаимодействие. Может, ты ещё и во сне меня обнимал?       — Слушай, заткнись уже, — буркнул Макс, краснея и пытаясь выглядеть непробиваемо суровым, что удавалось ему плохо.       Шарль не выдержал и негромко хихикнул, прикрывая рот рукой. Ферстаппен кинул на него короткий, полный укоризны взгляд и пробурчал что-то нечленораздельное себе под нос, направляясь к выходу из пещеры.       — Да ладно тебе, Макс, расслабься! — весело продолжил австралиец, уже не в силах сдерживать широкой усмешки, — Я знал, что я не в твоём вкусе.       — Я тебя серьёзно сейчас придушу, — процедил голландец сквозь зубы, не оборачиваясь и продолжая уверенно шагать к выходу. Даниэль усмехнулся и подмигнул Шарлю, качая головой:       — Стесняется.       Леклер почувствовал, как кровь приливает к его щекам, и попытался скрыть неловкость, быстро опустив голову и выходя вслед за Максом наружу.       Там их ждала машина боевиков, густо покрытая толстым слоем песка. Дэн похлопал её по крыше, гордо расправив плечи и отчего-то слегка прихрамывая выдал:       — Еле откопал колёса после бури, думал, останусь там навсегда, в этой песчаной заднице. Но ничего, завелась.       — Доберёмся, — тихо пробормотал Макс, останавливаясь возле задней двери и раскрывая её для Шарля.       Они молча забрались внутрь. Голландец уселся рядом и, не говоря ни слова, осторожно, мягко приобнял Леклера одной рукой за плечи. Сначала Шарль напрягся — это было непривычно, почти болезненно приятно и слишком смущающе, но почти сразу расслабился и тихо вздохнул, положив голову на плечо Максу. От него исходило тепло и спокойствие, и мир, ещё недавно полный кошмаров и боли, снова казался цельным и безопасным, несмотря ни на что — ни на раны, ни на песок, ни на предшествующий ужас.       Спереди Даниэль повернул голову через плечо и, едва увидев, как Шарль свернулся на плече Макса, чуть не подавился от комментария, но остановился.       Он смотрел пару секунд: в его взгляде была усталость и что-то похожее на гордость. Австралиец только вздохнул и тихо произнёс:       — И всё-таки… засранцы вы оба. Честно.       — Мы знаем, — сказал Ферстаппен, не поднимая глаз. — И всё равно спасибо.       Тот не ответил, только добавил газу. Прежде чем усталость окончательно накрыла его сознание мягким, тёплым покрывалом забытья, монегаск услышал тихий, слегка ворчливый, но какой-то удивительно нежный голос Макса:       — Отдыхай, принцесса. Скоро будешь дома.

***

      Артур медленно и устало снял с головы шлем, и влажные от пота волосы тут же прилипли ко лбу, к вискам, спутались у шеи. Он глубоко вздохнул и встряхнул головой, пытаясь избавиться от липкой тяжести и усталости, пропитавших каждую клетку тела. Ладони всё ещё слегка дрожали от напряжения, пальцы сводило судорогой, а в ушах продолжал звучать знакомый, успокаивающий и одновременно возбуждающий гул моторов картингов, уже ставший частью его повседневной жизни.       В гараже стоял такой родной, почти уютный запах — бензин, нагретая резина, едкая и сухая пыль. Артур давно полюбил этот странный аромат, столь непохожий на домашний, но ставший ему почти таким же важным и родным, как тепло маминых рук или аромат свежей выпечки, исходящий от их кухни по воскресеньям. Он помогал забыться.       — Ну и дал ты сегодня жару! — одобрительно хмыкнул Марко, шутливо толкнув его локтем в бок. Лицо друга было покрыто пылью, и только широкая улыбка сияла ярче белых полос, оставленных очками на загорелом лице. — Рванул на последнем круге так, что я уж думал, движок прямо на трассе сгорит.       — Да уж, чувак, с таким подходом тебе прямиком в Формулу-1 надо, — поддержал Лука, небрежно растянувшись на старом продавленном диване в углу гаража и лениво пролистывая что-то в смартфоне. Он ухмыльнулся, подняв глаза, и добавил уже серьёзнее:       — Кстати, слыхали? Говорят, Ред Булл сейчас вовсю ищут нового пилота.       Леклер почувствовал, как внутри взметнулся лёгкий толчок адреналина, заставляя сердце забиться быстрее и живее. Невольно улыбнувшись, он снял с себя перчатки, сжимая их в руках и чувствуя, как напряжение медленно сменяется воодушевлением.       — Правда? — спросил он, стараясь не выдать, насколько ему вдруг стало важно услышать подтверждение. — И кого рассматривают?       — Да пока просто слухи, — беспечно пожал плечами Лука, не отрывая взгляда от телефона. — Но сам знаешь, такие слухи обычно просто так не появляются.       Артур рассеянно кивнул, задумчиво глядя на потрёпанную дверь душевых кабин, где его уже дразнил обещанием горячий душ. Мысли на мгновение унеслись далеко — туда, где гоночные трассы, большие победы и мечты, которые, казалось, так отчаянно близко и так невероятно далеко одновременно.       Но тут его внезапно вырвал из мечтаний резкий и громкий звонок телефона. Леклер машинально потянул руку к карману и взглянул на экран. Сердце болезненно и тревожно дрогнуло — на дисплее мигало простое и короткое слово: «Мама».       Тревога и странное, неприятное предчувствие сдавили горло. Он почувствовал, как что-то холодное, тяжёлое сжалось в груди, мешая спокойно вдохнуть.       — Ребят, я на секунду отойду, ладно? — тихо пробормотал он, стараясь скрыть вдруг прорвавшийся в голосе страх, и быстро сделал несколько шагов прочь от весёлой болтовни и запаха бензина, в сторону, куда уже не долетали слова друзей.       Сделав глубокий вдох, он осторожно поднёс телефон к уху.       — Алло? — спросил Артур, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, но слышал сам, как в нём прорывается лёгкая дрожь.       На другом конце линии ответила тишина, наполненная судорожными всхлипами и тяжёлым, нервным дыханием. Он явственно представил себе мать: её лицо, бледное и заплаканное, руки, сжавшие трубку так крепко, что побелели пальцы.       — Мам? Что произошло? — голос его прозвучал чуть громче, в глазах уже стоял тревожный вопрос.       — Артур… он… — мама снова всхлипнула, пытаясь сдержать рыдание, затем набрала побольше воздуха и произнесла тихо, но ясно и отчётливо, каждое слово будто давалось ей с трудом и вместе с тем несло в себе огромное облегчение:       — Он нашёлся.       Всего два слова, но для Артура будто остановилось само время. Голоса друзей, гул моторов, запахи гаража — всё разом исчезло, будто мир вокруг замер, перестав существовать, и остались только эти слова, эхом отдающиеся в сознании. Он почувствовал, как к горлу подступают слёзы — облегчение, растерянность, надежда и какой-то новый, ещё неясный страх.       Шарль нашёлся.       Его брат жив.

***

      Монегаск вдохнул резко, коротко, как будто на секунду провалился под воду и теперь вынырнул, хватаясь за первый же глоток воздуха. Веки поднялись с трудом — будто склеенные, тяжёлые, покрытые тонким слоем песка. Свет ударил прямо в зрачки — тусклый, но всё равно болезненный, режущий, размытый, как будто кто-то включил лампу за тонкой тканью. Глаза заслезились от резкого контраста, и он моргнул, не сразу понимая, где находится.       Первое, что он почувствовал — это холод. Не просто зябкость, а пронизывающий, сухой, неприятный холод, от которого сводило плечи и щемило под рёбрами. Он дёрнулся, инстинктивно стараясь подтянуть к себе руки, но замер, когда понял, что одна из них зацеплена за что-то — тонкий пластиковый шланг капельницы тянулся от вены к стойке рядом, где медленно стекал прозрачный раствор. Он провёл рукой по лицу, чувствуя липкость кожи, неприятную тяжесть век, и влажные следы под глазами — то ли от слёз, то ли от пота, высохшего и оставившего солёный налёт.       Холод прошивал его медленно, но уверенно, и в голове звенело, как в пустом сосуде. Он с трудом поднялся в полусидячее положение, откинувшись на спинку кровати, которая оказалась металлической, с пластиковой рамой — типичный полевой лазарет или армейский медпункт. Под простынёй — тонкое, блестящее, будто фольгированное термоодеяло, скомканное возле ног. Он сжал его ладонями, пытаясь вернуть телу хоть какое-то тепло.       Пространство вокруг было выцветшим, стерильным и каким-то нереальным. Всё казалось чужим — блеклая плитка, полосатая шторка у соседней койки, белый пластиковый стул у стены, слабое гудение аппарата, что отслеживал капельницу. Он не сразу понял, почему чувствует себя таким беспомощным — пока не осознал, что не слышит рядом голосов. Ни Макса. Ни Даниэля. Ни Джорджа. Ни Фатимы. Только капли, размеренные, глухие, будто отсчитывали время до чего-то важного.       Голова болела глухо, будто набита ватой, виски пульсировали, а в груди медленно нарастала тревога — не паника, нет, скорее тяжёлое, вязкое ощущение, как если бы кто-то поставил на него груз и придавил, не позволяя вдохнуть свободно. Он знал, что Макс жив. Помнил, как чувствовал его плечо рядом, как слышал его голос. Но сейчас — ничего. Пустота. Одиночество. И полное непонимание, где он сам и что теперь будет.       Когда он услышал шаги, сердце непроизвольно дёрнулось. Он даже не сразу понял, что боится — боится услышать плохие новости, боится узнать, что всё это было не конец, а лишь пауза перед новой бурей.       Вошла женщина — медсестра, лет сорока с небольшим, в тёмной форме без знаков различия, с заправленными в берцы брюками и тёплым, но уставшим взглядом. В руках она держала планшет, но сперва оценивающе посмотрела на него.       — Вы пришли в себя, — сказала она ровно, с лёгким армейским акцентом. — Как самочувствие?       Он облизал пересохшие губы, провёл языком по нёбу, которое тоже казалось обожжённым — всё внутри было пересушено.       — Живой, — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, как будто не его. — Очень… холодно.       Медсестра кивнула, подошла к стойке с капельницей, проверила индикаторы, глянула на экран. Он видел её боковым зрением, чувствовал в ней ту собранность, с которой общаются с ранеными — не слишком ласково, но и не слишком жёстко.       — Это нормально. Температура в помещении — двадцать шесть. Но ваше тело до этого несколько находилось в условиях постоянной жары. Сейчас, когда адреналин спал, а обезвоживание компенсируется, всё, что вы ощущаете — это физиологический откат. Вам кажется, что холодно, но это просто… возвращение к норме.       Он кивнул. Хотел спросить сразу, не сдерживаясь, но не смог — вопрос застрял в горле, как будто он боялся, что, если произнесёт имя, оно исчезнет из реальности. Но он собрался, глубоко вдохнул — и всё же спросил:       — Макс… где он?       Медсестра повернулась к нему, убрала планшет за спину. На лице — ни намёка на тревогу.       — Его состояние удовлетворительное. Он был на ногах, когда вас доставили. Дальнейшее узнаете у полковника. Я передам, что вы очнулись.       Он снова неуверенно кивнул, как будто всё ещё не мог поверить, что это не игра разума. Что всё действительно закончилось.       — Остальные?..       — Я не уполномочена сообщать детали, — ответила она сдержанно. — Вас проинструктируют. Сейчас главное — покой. И до конца ввести капельницу. Не дёргайте руку, пожалуйста: в прошлый раз вы уже сорвали катетер.       Она развернулась, не ожидая больше вопросов. Дверь за ней закрылась тихо, без щелчка, но звук показался Шарлю громким, слишком резким в этой затхлой тишине.       Он остался один.       Пальцы всё ещё дрожали. В теле — слабость, будто его внутри выкрутили, как тряпку. Он откинул голову на подушку, вглядываясь в лампу над головой, и впервые за долгое время ощутил, что страх не ушёл. Он просто затаился где-то под кожей, дышал вместе с ним.       Дверь открылась так тихо, что Леклер сперва подумал, будто сквозняк толкнул её, но затем в проёме возник подполковник Леруа — высокий, собранный, с папкой под локтем и тем самым лицом, на котором невозможно прочесть ни тени эмоций. Он вошёл, не задержавшись ни на пороге, ни взглядом, и шагнул внутрь.       Внутри сразу стало теснее, как будто атмосфера сгустилась, а привычные звуки — капли капельницы, тихий шум кондиционера — отошли куда-то на задний план. Шарль, всё ещё полулёжа, почувствовал, как спина сама тянется выпрямиться, а плечи расправляются, и при этом в груди зашевелилось то самое чувство, что возникает в день экзамена.       Леруа бросил взгляд на часы, сел быстро, без лишних движений, и с тем же хладнокровием раскрыл папку. Его пальцы скользили по строкам.             — Состояние? — спросил он, не поднимая взгляда.       Шарль прищурился — лампа сверху всё ещё резала глаза.       — Терпимо, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри было далеко неспокойно. — Лучше, чем было.       Леруа кивнул без намёка на какое-либо выражение.       — Беседа будет короткой, — произнёс он ровно, — Я задаю вопросы — вы подтверждаете или уточняете. Если не уверены — так и скажите. Ни догадок, ни интерпретаций.       Взгляд он поднял ненадолго, но этого мгновения хватило, чтобы Леклер почувствовал, как под кожей пробежал холодок. В горле мгновенно пересохло, и он невольно опустил глаза, стараясь подавить странную, почти детскую досаду. Ведь, возвращаясь сюда, он — сам себе не признаваясь — ожидал чего-то большего: пусть не объятий и не тёплых слов, но хотя бы простого знака, что его ждали. Вместо этого — ровный тон, контролируемые жесты, отточенный ритуал вопросов и ответов. Он понимал, что это не холод ради холода, а часть мер безопасности, что в таких условиях любое лишнее проявление эмоций может стоить слишком дорого, но знание это не делало ощущения легче. Глупо, конечно. Но что-то непонятное всё равно скребло на сердце. Шуршание бумаги прозвучало слишком громко. Леруа не тратил лишних секунд:       — После удара по колонне вас эвакуировал Ферстаппен. Подтверждаете?       — Да, — сказал Шарль, и память разорвалась короткими, рваными кадрами: багровое небо, блик металла, резкий рывок руля, свист — и ослепляющий взрыв. Горячий песок в ладонях, вкус дыма на языке, чужие крики и удары выстрелов, колёса, пылающий кузов… и тот самый взгляд, склонившийся над ним сквозь гарь и дрожащий воздух.       Всё это было так давно, что казалось — в прошлой жизни.       — После этого — дом родителей Фатимы. Помощь, лекарства. С вами находились Риккардо и Рассел. Так?       — Так… — монегаск замялся, от неожиданной волны воспоминаний, и на секунду сбился. — Они были там ещё до меня. Они помогли. Без них бы я…       Он не договорил. Леруа не отреагировал на заминку — просто листнул дальше, почти машинально.       — План отхода разработан Ферстаппеном. Остальные следовали ему.       — Да, — ответил Шарль, и в это короткое слово втиснулось столько, что невозможно было бы пересказать за час, за день, даже за неделю. Месяцы подготовок, когда каждая мелочь могла стать спасением или провалом; бесконечные часы, проведённые над картами, где линии маршрутов переплетались со следами пыли и пятнами пролитого кофе; тени, дрожащие на стенах от единственной свечи, и усталые лица, склонённые над схемами.       В этом «да» была и каждая ночь, и все те месяцы, в которых они шаг за шагом шли к одному-единственному утру, не зная, увидят ли его.       Подполковник задержал на нём взгляд дольше, чем того требовал протокол, и в глубине его глаз мелькнуло что-то нечитаемое — мысль, которую он сразу же спрятал, вернув лицу прежнюю непроницаемость.       А потом пришёл тот самый вопрос, который Шарль отчасти ждал — и боялся.       — По вооружению. В показаниях других имя Саида связано с ракетными установками «Аль-Зульфикар». Именно он принял ключевое участие в создании системы дальнего поражения?       Шарль невольно задержал дыхание.       Саид. Только Саид. Ни одного упоминания о Ферстаппене.       А ведь Джордж уверял: Макс не просто знал, как они работают, он был тем, кто создал систему и наладил цепочку поставок — от складов до расчётных точек, с графиками, маршрутами, контактами. Всё, что позволяло этой машине бить без промаха. Это было слишком конкретно, чтобы забыть.       Но в папке Леруа — ничего. Макс там не значится?       Офицер чуть склонил голову, выждав крошечную паузу, будто проверяя, заговорит ли он сам. Взгляд — ровный, неподвижный, но в этой неподвижности промелькнуло что-то мимолётное, как свет, отражённый от лезвия.       Шарль не мог понять, это отсутствие сведений или тщательно выстроенная игра. Если Леруа действительно не знает — значит, правда похоронена глубже, чем он думал. Если знает, но молчит — значит, проверяет его прямо сейчас.       Стоит произнести настоящее имя, и голландцу грозит не просто выговор или лишение звания. Его закроют. Отберут всё, что у него есть, и никогда не вернут.       Леклер чувствовал, как в груди сжимается что-то живое и хрупкое. Он видел Макса перед собой — тепло, от которого он приходил в себя в самые тёмные дни; голос, который мог одновременно бесить и держать на плаву.       И ради этого тепла он был готов врать, молчать, подделывать правду — до конца. Он сглотнул и выдал ровно то, что хотел услышать Леруа:       — Да, — сказал он, глядя мимо. — Именно поэтому Саид считался одной из самых влиятельных фигур внутри иерархии.       Леруа коротко кивнул — чуть медленнее, чем нужно, — и перевёл взгляд на следующий лист. Шарль почувствовал, как в этом молчании что-то есть, но понять, что именно, было невозможно.       — Перестрелка во время нападения. Нападение с их стороны. Ответная операция с вашей. Цель поражена. Подтверждаете?       Слова упали сухо и ровно, но смысл врезался, как клинок: цель поражена — значит, Саид. И значит, вопрос в том, Шарль ли нажал на спуск.       Он ещё чувствовал горечь только что сказанной лжи. В груди всё ещё дрожало, будто он только что прошёл по тонкому льду, не зная, выдержит ли он. И теперь, едва отдышавшись, ему приходилось отвечать на другое — такое, что цепляло уже не только память, но и свою способность выйти за рамки. Пальцы дрогнули, будто хотели сжаться в кулак, но он удержал их. Не сейчас. Не здесь. Он выдохнул медленно, ровно, стараясь, чтобы голос не выдал ничего лишнего:       — Подтверждаю.       Леруа внимательно смотрел на него. Потом отложил ручку. Один раз постучал по краю папки.       — Принято.       Он закрыл папку, положил её точно по оси стола, на мгновение замер. В комнате повисла странная тишина. И только тогда, без резких движений, Леруа произнёс:       — Теперь без записи.       Он наклонился ближе, и монегаск почувствовал, как по спине пробежала дрожь — не от страха, а от того, что атмосфера вдруг переменилась. Подполковник смотрел уже не глазами бесстрастного офицера: в его голосе исчезла сталь, а в лице появилась мягкость, которую Шарль не ожидал увидеть.       Тёплая, крепкая ладонь легла на плечо.       — Ты вернулся, — сказал он, и в этих двух словах было столько облегчения, что Леклер впервые за весь разговор ощутил: он рад его видеть. — Это главное.       Леруа на секунду отвёл взгляд, словно подбирая слова.       — По уставу тебе бы — речь при строе, медаль, запись в личное дело… Но ты понимаешь, почему этого не будет. Ты слишком узнаваем, Шарль. Любая официальная награда засветит твоё имя в сводках и отчётах. А это значит, что каждый, кто захочет отомстить за случившееся, сможет добраться до тебя и до твоей семьи. Я этого не допущу.       Слова упали тяжело, но в них не было упрёка — только забота и твёрдое решение. Шарль медленно кивнул. Он понимал. И всё же внутри разлилось тихое тепло.       — Я не за медаль, — сказал он негромко. — Я делал это ради тех, кто был рядом.       Улыбка Леруа была короткой, едва заметной.       — Когда ты сюда приехал, ты был мальчишкой, который всё время оглядывался по сторонам. Сейчас ты смотришь вперёд. Я очень тобой горжусь.       Леклер поймал себя на том, что ему не хочется, чтобы этот момент заканчивался. Он видел в глазах Леруа не только радость, но и что-то вроде вины — за то, что позволил всему случиться, за то, что не смог защитить раньше. Подполковник поднялся, взял папку, но, дотянувшись до ручки двери, услышал тихое:       — Подождите… Остальные?       Он замер, потом вернулся и положил папку на стол.       — Макс Ферстаппен — под внутренним расследованием. До завершения — никакого контакта. Ни записок, ни случайных пересечений. Это не наказание, Шарль. Это защита. И ваша. И его.       Короткая пауза.       — Джордж Рассел покинул лагерь сегодня утром. Даниэль — в соседней палате. Можешь навестить его с разрешения врача и дежурного офицера.       Шарль неловко кивнул, но Леруа не стал это комментировать.       — Отдыхай, — сказал он уже у двери. — Не геройствуй. Ты уже сделал больше, чем мог.       Монегаск позволил себе снова опуститься на подушку, чувствуя, как тело сдаётся под тяжестью усталости. Слабость разливалась по мышцам тёплой волной, и даже холод уже не кусал так яростно. Он знал, что ответы будут не скоро, и, возможно, часть из них ему вообще не скажут.       Но на секунду он позволил себе подумать о доме — о тихом шуме моря за окном, о солёном бризе по утрам, о том, что, может быть, однажды они с Максом вернутся туда вместе. Мысль об этом легла на сердце мягко и спокойно, как тёплое одеяло. Он всё ещё тревожился за него, но теперь эта тревога была похожа на желание скорее увидеться, а не на страх. С закрытыми глазами он задержал дыхание, словно стараясь удержать в себе это ощущение.       Они вернулись.       Этот ад наконец-то закончился.

***