Вереск

Скоро, скоро будет теплынь, долголядые май–июнь

В её кабинете Луна появилась как обычно: на полтора часа позже и в огромном ярко-жёлтом свитере, поверх которого бряцали бесконечные бусы, цепочки и ожерелья. В руках она теребила пышный вересковый венок, отчётливо лиловый поверх канареечной желтизны свитера. У самого уха виднелся вплетённый в косу цветок с пятью белыми клиновидными лепестками. Луна тряхнула головой и расплылась в широкой, но слегка потерянной улыбке, словно бы удивилась, что нашла Джинни на рабочем месте. — Вот ты где, — отрешённо сказала Луна. Слитным, почти неразрывным движением проскользнула за порог к заваленному бумагами столу и опустилась в кресло напротив, прижала абсурдно огромный венок к груди. Зазвенели потревоженные магией чашки и блюдца — к приходу Луны Джинни всегда готовила чай, едва тёплый и пряно-сладкий из-за бадьяна. Это был не первый, не второй и даже не десятый раз, когда в ответ на Джиннины беспокойства из-за турнира Луна пришла к ней с очередной отцовской выдумкой. В первый раз она предложила включить в турнир пухлых заглотов. Джинни тогда едва не плыла от усталости: Альбус мучился жаром, и за всю ночь они с Гарри так и не сомкнули глаз. А наутро её ждал десяток отчётов о предстоящих матчах, четыре громовещателя от распорядителя турнира и остывший горький кофе. Кофе Гарри вручил ей вместе с беглым и влажным поцелуем в угол рта. Не успела Джинни сказать спасибо — дверь её кабинета хлопнула, закрывшись. И Гарри сбежал на очередное совещание. В тот день Луну, неспешно рассказывающую о пухлых заглотах, Джинни слушала вполуха и сдавив пальцами зудящие виски. Рассеянный, мелодичный голос переливался в тишине кабинета; он отвлекал, да, но успокаивал тоже. Джинни выслушала фамильные лавгудовские небылицы один раз, другой, а потом сама не заметила даже, как провела целый месяц в историях о бундящих шицах, чертохолопых головосеках и шуршащих кизляках (которые, конечно, совсем не такие, как морщерогие). И каждое утро Луна появлялась на пороге кабинета с неизменной улыбкой, растягивающей тонкие губы. Традиция — а может, привычка даже — но думать о том, что подготовка к турниру закончится и Луна уже не придёт, отчего-то не хотелось. — Я придумала, — провозгласила Луна, замерев, — нам нужны пустокрылые фейри. — Пустокрылые фейри? — Да, они почти как обычные фейри, только с совершенно прозрачными крыльями. — Разве это не обычные фейри? — Нет. Их крылья совсем-совсем не видны, понимаешь? Будто их нет. — То есть это просто пятидюймовые человечки? — Конечно нет. — Луна посмотрела на неё, как на совершенную дурочку, и беззлобно фыркнула. — Это фейри, просто с невидимыми крыльями. — И что мы будем делать на турнире с бескрылыми фейри? Луна качнула головой, и цветок, пристроенный у её виска, качнулся следом. — Им нравятся растения и танцы. — Сомневаюсь, что это можно засчитать как одно из испытаний турнира. — О, они бывают страшно противными, поверь. Такого могут наговорить. Джинни облизнула губы, шумно вздохнула. — Это, конечно, всё хорошо… не хорошо, в смысле, — плохо. Но не думаю, что комитет согласится с таким предложением, и… Договорить не вышло — от недосыпа закололо в висках. Джинни ущипнула себя за переносицу. Казалось, усталость вымыла из неё все краски. И вся общеминистерская паника из-за турнира, и занудные старикашки из комитета, и болезни-болезни-болезни — они сводили Джинни с ума. — Мне кажется, стоит хотя бы попробовать. — Луна, у меня нет на это времени. Комитету нужен план испытаний, Альбус снова простыл, и гоняться сейчас полдня по лесу за фейри… — Это не займёт много времени. Хватит одного ланча. Разве тебе не хочется выбраться? — Луна едва заметно наклонила голову вбок, вывела рукой неровный круг, в который попали и заваленный стол, и задёрнутый смогом провал окна, и сама Джинни, наверняка тускло-серая в неверном свете ламп. — Там ведь уже весна. Вот. Просто примерь. Раскидистый вересковый венок Луна положила не на стол поверх бумаг, а протянула ей прямо в руки. Венок был широким и колючим, и стоило Джинни его надеть, как цветки полезли в глаза, а сплетённые жгутом стебли зацарапали лоб и виски. Она попыталась поправить его, но не вышло — ветки запутались в волосах. И чем сильнее Джинни тянула, тем крепче они цеплялись и глубже царапались. — Твою ж… Луна, прости, но… Она дёрнула со всей силы, но венок не поддался, что-то хрустнуло, и в ладонь упала горстка обломавшихся соцветий. — Тише. Давай помогу. Луна шагнула ближе, коснулась её руки, а после почти сразу же — лица, чтобы приподнять его на свет. Свет лампы бил по глазам, и приходилось щуриться, жмуриться и пригибаться, чтобы видеть хоть что-то в его пронзительной белизне. Видеть тонкую складку поперёк переносицы и смешливо сведённые бесцветные брови. Прикосновения ощущались почти невесомыми — где-то, то у виска, то чуть выше у самого лба, едва щекотало. И вдруг венок уже не мешался: не цеплял ни лоб, ни виски. Затем Луна неспешно прочесала пальцами Джиннины волосы, тускло-рыжие и тяжёлые. Положила их сперва на левое плечо, нахмурилась, перенесла на правое, но, снова не удовлетворившись, разделила наконец надвое. Между прядей припрятались обломавшиеся цветки, их Луна смахнула так же невесомо, как и прежде, обвела Джинни новым взглядом. На её лице загорелась едва потеплевшая улыбка. — Ну вот, теперь ни одна фейри не устоит. Обещаю, — добавила она, запнувшись на полуслове, — ты не пожалеешь. Луна протянула руку, несильно сжала её ладонь в своей, узкой и немного холодной. И от этого простого прикосновения Джинни будто обожгло — под рёбрами стало горячо. Из кармана Луна вытащила узкое кольцо, замотанное в платок, коротко улыбнулась, шепнула: «Только Портальному управлению не говори». Вокруг всё затрещало, но Джинни этого почти не слышала — в ушах рокотала кровь. Рывок выбросил их на выгретой солнцем поляне. И вокруг не было ни привычной промозглой серости, ни душного смога. Только слабый, сладковатый запах едва завязавшихся цветов и горчащий — просыхающей земли. Джинни снова облизнула пересохшие губы, крепче сжала Лунины пальцы (нет бы отпустить!) и вдохнула. — Я же говорила, — нетвёрдо сказала Луна, — тут уже весна.