Ни о чём не жалеть

      Такенака Хамбей никогда ни о чём не жалел. Сегодняшний день не был исключением. Как бы стратегу ни пытались внушить дикость и неправильность его прошлых действий, как бы ни сверлил его Катакура Кодзюро своим мрачным ненавидящим взглядом, как бы ни болело сердце при каждом ярком воспоминании, Хамбей продолжал быть убеждённым в том, что делал всё, как дóлжно.       Датэ Масамунэ погиб — от руки Хидеёши, но всё-таки по инициативе хитроумного стратега. Об этом не просто не стоило жалеть — Хамбей ликовал, искренне веря в близость победы и непоколебимость своего господина. Клан Датэ был практически разбит, уничтожен морально и физически, а преданные слуги Дракона ещё долгое время не могли зализать собственные раны, разбредаясь маленькими кучками по стране в поисках Правого глаза, который на тот момент был упрятан тем же стратегом за решётками тёмной камеры.       Не жалел Хамбей и о том, что Катакуре Кодзюро удалось сбежать. К тому времени Такенаке уже удалось понять тщетность своих попыток убедить врага стать союзником, а рвение Катакуры вернуться туда, где господин больше его не ждёт, всегда оставалось очевидным. Оттого, встретившись с Кодзюро на поле боя вновь, стратег не испытал ни страха, ни удивления.       Хамбей не жалел о том, что не смог одолеть врага. Правый глаз Дракона был достойным соперником, по-наивному честным, прямым и отважным. Пожалуй, Катакура был единственным человеком, проигрыш которому Хамбей не посчитал бы позорным, и то, что судьба сложилась именно так, можно было разве что посчитать удачей, нечеловеческим везением. Если можно бы было называть удачей неожиданную перемену слагаемых, перетасовку сил, проклятый проигрыш...       Хидеёши был убит объединёнными войсками. Хамбей предпочёл не вникать в имена и звания тех, кому удалось одолеть непобедимого полководца. Знал лишь наверняка: не обошлось без незаурядного ума и знаний сбежавшего Правого глаза. Зуб за зуб. Жизнь за жизнь. Кровь Датэ Масамунэ была на руках стратега вне зависимости от того, кто занёс над молодым воином оружие. Кровь Тоётоми Хидеёши же была безжалостно пролита по вине Правого глаза, слепого и озверевшего от своей ярости, но не утратившего рассудок. Хамбей ненавидел себя за то, что не сумел быть рядом. За то, что не умер сам, а словно предатель продолжил своё существование — теперь уже будучи пленником Кодзюро. Какая нелепость! Но уж точно он ни о чём не жалел. Жалость никогда не была уместным чувством в мире, полном разрухи, войн, бессмысленного кровопролития.       Бессмысленной стала и его жалкая жизнь, которую Катакура Кодзюро зачем-то упорно поддерживал, не позволяя врагу голодать, не подпуская его к оружию и регулярно приводя в камеру врачей, всеми силами не позволяя болезни стратега забрать его на тот свет. Жаждал продлить мучения Такенаки, не иначе. Как будто Правый глаз не отомстил за своего господина сполна, лишив Хамбея всякого смысла существования и единственного друга.       Да, пожалуй, только после смерти Хидеёши стратег смог осознать, кем они были друг другу. Не господином и его вассалом. Преданными людьми, готовыми умереть ради жизни друг друга. Друзьями, если не семьёй вовсе.       Хамбей не жалел о своём плене, поскольку знал: хуже уже не будет.       Не осталось стремлений и переживаний. Не осталось мечты и непреодолимой жажды к жизни. Ничего не осталось, кроме решётки перед глазами и холодных рук врачей, с жестокостью и упорством осматривавших его день ото дня, пичкающих всеми возможными лекарствами, даже теми, о существовании которых простой человек мог и не подозревать, требующих то раздеться, то одеться, то дышать, то не дышать. Хамбею никогда ещё так не хотелось разучиться дышать. Как подло со стороны судьбы — пытаться отнять у него жизнь в те моменты, когда она необходима, вынуждая со скрежетом, стиснув зубы и сжав кулаки держаться за малейшую надежду, отвоёвывая себе каждый день ради благого дела... чтобы после как мясо собаке подкинуть эту никчёмную жизнь, не стоящую уже ни одного вдоха.       Хамбей ожидал, что Кодзюро будет захаживать в камеру при любой возможности — насладиться страданиями соперника, глядя прямо и без капли жалости в бесстыдные глаза стратега, но оказался прав лишь отчасти. Правый глаз действительно стал частым гостем в его новой скромной обители, значительно разнящейся с роскошными и просторными залами замка в Осаке, однако лицо его, всегда серьёзное, хмурое, с пронзительным взглядом и сведёнными к переносице бровями, отчего-то больше не выражало кровожадной ненависти и ярости, лишь едва уловимую горечь и естественную злость, свойственную, пожалуй, любому тюремщику.       Дни тянулись невыносимо медленно — и Хамбей перестал вести их счёт. Оставалось лишь наблюдать за молчаливой работой врачей, требовательными движениями стражников, уверенной походкой своего главного врага.       В один из таких дней он не выдержал. Вскочил с футона, стоило Кодзюро войти; параллельно пытаясь выпутаться из многочисленных одеял, задрал голову, стремясь продемонстрировать хоть какие-то остатки гордости, доказать своё равенство тому, кто и так, в общем-то, признавал стратега себе равным, просто не говорил об этом вслух.       — Ты уже отомстил, Катакура-кун. Всё, что ты делаешь после смерти Хидеёши, лишено смысла. Кодзюро стал ещё более хмурым и мрачным, хоть до этого и казалось, что мрачнее уже некуда.       — Сядь, — коротко потребовал он. Хамбей остался стоять. Бледный, сильно похудевший — не от недоедания, поскольку за его питанием следили тщательно, а от болезни, хоть и чудом замершей, но отразившейся на его теле и лице немой печатью — пленник не выглядел растерянным. Печальным, уставшим, нервным, подавленным... Но не растерянным. В глазах его, мутных, утративших ядовитый блеск, читалась уверенность.       — Я неясно выразился? — голос Кодзюро прозвучал громче, грозой прогремев над головой стратега. Хамбей замер, оставшись неподвижной статуей, нелепо созданной мастерами из самых хрупких материалов.       — Сядь, — потребовал Кодзюро снова. — Или я усажу тебя силой.       — Ты боишься, что больной, израненный душевно и физически пленник набросится на тебя? — в уставшем голосе Хамбея прозвучала насмешка. — Даже если бы это было в моих целях, я не смог бы тебя одолеть.       Кодзюро никак не отреагировал на его вымученную колкость, лишь сделал решительный шаг в сторону пленника, словно намекая: угроза Правого глаза может быть выполнена в любой момент. Впрочем, Хамбей не боялся. В худшем случае его действительно схватят, может, заломят руки или ударят, подталкивая обратно к футону, но большего ждать не приходилось. В конечном счёте ему ничего не сделают — он уже проверял это неоднократно. А если бы сделали... Это стало бы избавлением от мучений, а не опасностью. Жизнь теперь ничего не стоила.       Такенака остался непоколебимым. Он не думал о том, каким нелепым, слабым и беззащитным выглядел со стороны, особенно в глазах Катакуры, однако словно стремился собрать воедино всю свою внутреннюю силу, разбившуюся на части подобно зеркалу. Его замерший в своём упорстве силуэт словно вопил: я ещё здесь и ещё могу говорить! Я всё ещё враг тебе, а не червь, пресмыкающийся под ногами и гибнущий от собственного послушания!       Кодзюро грузно продолжил движение, подошёл к Хамбею вплотную, угрожающе нависая над ним своим статным, пышущим здоровьем телом. Такенака не сдержал истеричного, отчаянного, надрывного смеха:       — В самом деле боишься!       — Ошибаешься, — тюремщик замер, не делая больше ни шага вперёд.       — Боишься, что если убить меня, то я перерожусь в новом теле, здоровом и сильном, приду к тебе ночью и...       — Не неси чушь. Хамбей издал нервный смешок, на этот раз тихий и сдержанный, но полный какого-то недопустимого детского озорства.       — Значит, боишься меня нынешнего. Загнанного, сломленного, пленённого. Признаёшь, что я всё ещё могу представлять угрозу...       — Для себя.       Хамбей на мгновение замолк, не сумев скрыть своё неподдельное удивление. Не дождавшись от Кодзюро пояснений, с настойчивостью посмотрел в глаза врага, пытаясь в них найти ответы, однако карий омут остался непроницаемым, сверкнув суровой сдержанностью. А впрочем, всё было предельно логично: если Катакура желает насытиться страданиями стратега сполна, он действительно будет оберегать того от лишних действий, способных навредить или ещё лучше — принести Хамбею долгожданное успокоение в смерти.       — Тебе незачем держать меня здесь, — прошипел Такенака грозно, уже не пытаясь казаться зловещим, но не скрывая своих истинных эмоций, походя на придавленную сапогом змею, которая уже не может укусить, но всё ещё извивается, стремясь выбраться. — Я разгромлен. Хидеёши разгромлен. У тебя не осталось больше живых врагов, кроме меня. Твои попытки вылечить меня пусты, расточительны и лишены смысла.       — И тем не менее, тебе становится лучше.       — Я умру. Даже если сейчас тебе удалось заморозить мою болезнь, она не остановится. Стоит тебе хоть на мгновение потерять бдительность — и однажды твои люди найдут меня в камере мёртвым, лежащим в луже собственной крови. Так к чему все твои усилия, отсрочивающие, но не предотвращающие неизбежное?       — Сядь. Или я ударю. Хамбей улыбнулся. Искренне, слишком невинно для человека, увязшего в собственных злодеяниях.       — Бей, — коротко ответил он. — Только не вполсилы. Бей как мужчина.       Эти слова, полные отчаяния, но не лишённые привычных Хамбею манипуляций и яда, отрезвили Кодзюро, словно на голову ему вылили ушат воды. Воин на мгновение почувствовал стыд за то, что всерьёз намеревался ударить безоружного человека, хоть этим человеком и был Такенака Хамбей. В самом деле, мужчины так не поступают.       Вместо лишних слов и эмоций, Катакура сверил пленника оценивающим взглядом, подмечая в его виде каждую мелочь. Тонкий, хрупкий и гордый. Кодзюро мог бы найти много слов, описывающих увядающую красоту соперника, но мысли о том, что в скором времени эта красота станет безжизненной и холодной, отчего-то пугали и заставляли сердце стучать громче, быстрее и больнее. Хамбей, по-прежнему стоявший на ногах, выглядел как никогда решительным, хоть и беспечным. Из-под полураспахнутого кимоно виднелась обнажённая белая кожа — похоже, самого стратега теперь мало заботил его внешний вид — с едва заметными синими венами, словно с каждым днём он становился всё более прозрачным. На белой как сама кожа ткани выступали кровавые разводы — знак того, что пленник всё ещё мучается от душераздирающего кашля, хоть это и стало происходить намного реже. Это белое длинное кимоно Кодзюро распорядился предоставить Хамбею несколько дней назад, отчего-то решив, что именно этот цвет стратег любит.       Теперь же, с сожалением замечая кровавые пятна, впившиеся в одеяние как смертный приговор, мужчина про себя подметил: надо приказать слугам принести Хамбею новое. Фиолетовое. Под цвет глаз.       Взгляд мужчины задержался на острых ключицах, создавая в мыслях густой непроходимый туман. Не будь Кодзюро в достаточной степени сдержанным, его руки бы сами собой потянулись к одежде пленника, желая как следует запахнуть кимоно и спрятать все срамные участки кожи. Чтобы случайно зашедший в камеру стражник не смог увидеть того же. Чтобы эти ключицы больше никого не могли привлечь.       Тряхнув головой, отгоняя все непрошенные, непозволительно вольные мысли и образы, Кодзюро медленно, словно не желая спугнуть редкой красоты бабочку, протянул руку. Хамбей, на мгновение решивший, что за этим жестом последует обещанный удар, изумлённо уставился на мужчину, глядя на него с непониманием. Он жаждал боли. И не получил желаемого.       Кодзюро терпеливо выждал, давая стратегу убедиться в том, что предложенная им рука — всё ещё просто рука. Немой жест, не сулящий ничего дурного.       — Дай мне руку, — пояснил наконец он. — Я помогу тебе вернуться в постель.       О том, что иногда мужчина замечал в себе желание лечь в ту же постель, разумно решил не упоминать.       Кодзюро ожидал, что Хамбей будет упрямиться. Что придётся всё-таки применить силу и, пускай не воплотит в жизнь свои угрозы, но отнести его обратно на руках, однако Такенака внезапно кивнул и подал руку. Убедившись в том, что пленник снова сидит на футоне и ему ничто не мешает отдыхать и набираться сил, Кодзюро глубоко вдохнул, готовясь к самому, пожалуй, сложному разговору в своей жизни.       — Я ненавижу тебя, — начал он. — И мне в пору было бы придушить тебя на месте, не беря в плен и не ища способы сохранить твою жалкую жизнь.       — О чём я и говорю. Хамбей не жалел о том, что Кодзюро стоит так близко. Не жалел, что позволил проявить такую бесстыже чистую заботу. Это происходящее становилось каким-то очень уж увлекательным, привнося в однообразное существование пленника новые краски.       — Но есть чувства, которые не позволяют мне тебя убить. При мысли о том, что тебя не станет, мне... больно.       Хамбей ответил задумчивым молчанием. Опустил длинные ресницы, словно пытаясь высмотреть что-то под ногами у своего врага. Так же молча жестом указал на свободное место рядом с собой, приглашая Кодзюро сесть. Мужчина повиновался.       — Кажется, нам предстоит долгий разговор по душам, Катакура-кун. Правый глаз не ожидал ни понимания, ни спокойной реакции, но, казалось, получил и то, и другое. Сидеть рядом с Хамбеем было крайне непривычно. Хотелось в любой ситуации видеть глаза оппонента, но вместо этого оставалось лишь ощущение чужого тёплого плеча под боком.       Слова давались Кодзюро с трудом. Он даже не понимал до конца, почему именно сейчас решил открыться. Не потому ли, что надеялся сократить количество ненависти в собственном сердце?       — Я никогда не смогу простить тебе смерть Масамунэ-сама. Но ты прав, мы теперь квиты. Оба лишённые стремлений, с поставленной под вопрос верностью, озлобившиеся и уставшие.       — У тебя, как и у меня, всё существование сводилось к служению, а не к самостоятельной жизни, — подтвердил Хамбей. — И я не жалею ни об одном своём поклоне, отданном Хидеёши.       — Верностью нужно гордиться, а не жалеть о ней.       О том, что подумает стража, если прямо сейчас войдёт в комнату и застанет их двоих в таком виде — сидящих бок о бок, словно два старых приятеля, Кодзюро старался не размышлять. Не время и не место беспокоиться о том, как в глазах других выглядит искренность.       Дыхание Катакуры стало шумным и рваным. Слова давались ему с огромными усилиями, но он был уверен: всё так, как и должно быть. Лишь теперь всё правильно.       — Я не должен винить тебя в том, что ты исполнял свой воинский долг. И хочу признать, — мужчина нервно сглотнул, — что ты достойный человек. Пускай я не во всём с тобой согласен.       — Я и раньше понимал, что ты это признаёшь, — по голосу Хамбея, неожиданно нежному, было слышно, как он улыбается. — Знаешь, для меня странно осознавать, как всё перевернулось. Ещё недавно ты был на моём месте. А я не был таким любезным тюремщиком.       — Ты был верным вассалом.       — И убил бы тебя, если бы ты продолжил отказываться от моего предложения. И если бы ты не сбежал, разумеется.       — Что, если теперь неоднозначное предложение сделаю я, как твой тюремщик? — Кодзюро сам не ожидал от себя подобной решительности. Он словно слышал, как в ушах звенит кровь и как неистово колотится сердце, намереваясь выпрыгнуть из груди и взлететь.       Хамбей развернул голову, желая видеть собеседника целиком, насколько это возможно.       — Мои чувства к тебе... Нечто большее, чем ненависть, вражда, уважение или жалость. Я никогда не боялся смерти собственной, но меня пугало терять друзей, союзников, подчинённых... Масамунэ-сама. Теперь же, зная о том, что ты болен, я боюсь потерять тебя.       — Хочется верить, что ты искренен, а не пьян, — с грустью заметил Хамбей.       — Я хочу сохранить твою жизнь.       — Ты хочешь меня, не более.       Кодзюро не стал оспаривать это едкое замечание — возможно, пропустил его мимо ушей. Его шершавая огрубевшая ладонь накрыла ладонь поменьше, более нежную, но не лишённую мозолей от некогда привычного пользования оружием. Хамбей противиться не стал. Почему бы не сойти с ума, когда всякое явление, действие, слово — всё становится бессмысленным? Когда единственное, что остаётся неизменным, честным и правильным — страсть... И прочие чувства.       Не дожидаясь, пока Кодзюро осознает, что стратег не дичится и не пытается сбежать от смущающего прикосновения, Хамбей сам проявил инициативу: развернулся на футоне всем телом, обжигая щёку Правого глаза нетерпеливым дыханием, ладонью свободной руки нежно, почти невесомо огладил грубое мужественное лицо.       — Ты любишь Датэ Масамунэ, — прошептал он с горечью. — Во мне лишь ищешь утешения. Пытаешься спасти меня, потому что не смог спасти его. Кодзюро ничего не ответил. Не смог ни возразить, ни дать подтверждение дерзким словам. Но отчего-то внутри него как никогда начал ощущаться непреодолимый холод. Чёрная воронка, затягивающая в себя всё светлое и яркое, поглощающая живое и оставляя телесную оболочку пустой.       Эту пустоту он и рвался заполнить, взращивая в душе ненависть как единственное чувство, на которое был способен. Думал, что единственное.       Хамбей намеревался убрать руку от чужого лица, однако стоило ему на мгновение разорвать контакт, как Кодзюро резким жестом перехватил его запястье, с силой, до покраснения сдавливая тонкую кожу, панически не желая оставаться без призрачного ощущения собственной важности и нужности, а после, словно опомнившись, осознав свою грубость, ослабил хватку, медленно, с мольбой возвращая руку стратега к своему лицу. Хамбей с горечью улыбнулся, запустил пальцы в длинные волосы, осторожно поглаживая голову, даря Кодзюро временное успокоение и надежду.       — Кто оставил тебе этот шрам, Катакура-кун? Ответа не последовало. Впрочем, Хамбей знал ответ.       — Это был Датэ, верно? В юности. Наверняка он поддавался своим приступам безумия, пока ты не научил его, как не причинять вред близким людям. Я почему-то уверен в этом. Ты останавливал Датэ как мог. Собственным телом в том числе. И твоя кровь, пролившаяся от его неосторожной руки, наверняка и стала тем толчком, доказавшим ему собственную опасность.       Катакура молчал. Лишь руки его, дрогнувшие в напряжении, выдавали его мысли.       Безумие становилось всё более притягательным и манящим. Тепло, исходящее от тела Хамбея, его растрепавшиеся, взъерошенные волосы, мягкость его очертаний и это предательски распахнувшееся кимоно — всё казалось таким нереальным, магическим, что хотелось похлопать себя по щекам — вдруг это сон. Но ещё сильнее хотелось иного, и Кодзюро с охотой исполнял свои желания, словно зверь, сорвавшийся с поводка. Прильнуть к мужчине. Вдохнуть аромат его волос, смешанный с запахом крови и горечи. Рваными движениями развязать пояс злосчастного кимоно. Сбросить эту раздражающую одежду на пол.       Хамбей вторил каждому его движению, то позволяя делать с собой всё, что заблагорассудится, то самостоятельно подначивая Кодзюро как бы случайными движениями, прикосновениями, трением. Ему нравилась эта игра? Или он так же, как и Кодзюро, лишь стремился избавить себя от мыслей, забыться и раствориться в другом человеке без остатка?       Пустые размышления. В бессмысленной жизни не пристало искать сокрытую сущность вещей.       — Ты красив, — в голосе Кодзюро читалось неподдельное восхищение.       — Красив я был раньше. Возможно, в момент нашей первой встречи. Но болезнь и красота не совместимы. Цветы рано или поздно увядают.       — Однако я не видел цветка прекрасней. Остальное не имеет значения. Словно в подтверждение своим словам, Кодзюро с нежностью коснулся губами бледного живота, принялся покрывать его лёгкими поцелуями, будто крича: вот, на что я готов пойти! Вот, до чего ты меня доводишь! Спускаясь длинной дорожкой непозволительно низко, поцелуи становились всё требовательнее, увереннее, и Хамбей, не пытаясь скрывать похоть, издал свой первый стон.       Цветы неизбежно умирают. Даже быстрее, чем люди.       Сравнить стратега с цветком, пожалуй, было слишком уж точным и болезненно правдивым. Кодзюро успел даже пожалеть о том, что вообще думает о смерти... в такой момент. Однако нарастающее отчаяние лишь раззадоривало, делая происходящее неотвратимым.       — Ты не будешь потом жалеть, что сделал это? — несмотря на вопрос, Хамбей, казалось, ни разу не колебался.       — Жалеть будет слишком поздно. Надо же. Знакомые рассуждения. Выходит, жалеют только те, кому ещё есть, что терять.       Безумие становилось всё более сладким. Ни один из мужчин не задумывался раньше о том, насколько нежными они могут быть, на что они готовы пойти и на какие ласки способны в своём бесстыдстве и тоске, и ничто больше не казалось таким важным, только они, только здесь и сейчас. Каждое движение эхом звенело в ушах, каждый глухой стон длинными щупальцами пробирался в сознание, разрушая все оставшиеся границы и сомнения. Перегородка, долгое время сдерживавшая лавину, с треском провалилась, с непреодолимой холодной волной выпуская на волю всех потаённых демонов.       Кодзюро ни о чём не думал. Гнал прочь мысли о том, что их могут услышать, о том, что он сходит с ума и что временное удовольствие не поможет избавиться от той боли, которая придёт ему на смену. Если нежность способна была свести с ума, он был готов ей поддаться, чтобы после встретить последствия с распростёртыми объятиями.       Хамбей активно отвечал на каждый неловкий поцелуй, прикрывая глаза — то ли от наслаждения, то ли от смущения. А было ли вообще ему свойственно смущение?       — Да прекрати же ты меня дразнить! — просил он хриплым голосом. — Я не хочу... больше терпеть. И Кодзюро с радостью удовлетворил эту просьбу, полную удовольствия вперемешку с отчаянием. Он и сам давно изнывал от ожидания.       Как пролетел вечер, они не заметили. Мрак поглотил их, с головой погружая в глубины своих желаний. Осознание придёт позже. Но пока рядом было хоть что-то тёплое, дарящее ласку, пускай даже это казалось безумием, но каждый из них ощущал себя чем-то большим, чем просто ничтожный человек, оставленный умирать в одиночестве. Лучше утонуть в этой пучине, чем оставаться людьми и дальше.       Очнулись, словно до этого пребывали под искусным гипнозом, они лишь после того, как оба достигли пика своего сумасшествия. И то, что Хамбей нашёл себя, нагого, уставшего и липкого, лежащим на плече у Катакуры, не казалось теперь таким уж диким. Он, как и прежде, ни о чём не жалел.       — Ты обещал сделать мне какое-то предложение. Как тюремщик пленнику, — произнёс он полушёпотом. Кодзюро ответил не сразу, вначале аккуратно поднимаясь, услужливо придержав голову Такенаки, чтобы тот не ударился. Вынудил и стратега привстать, уставившись на него своим привычным серьёзным взглядом, ненадолго задержавшись глазами на взъерошенной белой макушке, словно желая запомнить её именно такой до того, как Хамбей пригладит свои волосы.       — Я хочу, чтобы ты был моим, — произнёс он наконец.        — Разве я не стал твоим только что?        — Нет, не так. Я хочу, чтобы ты оставил своё желание умереть. Позволил себя спасти. Было видно, как на лишённом всякого румянце лице Хамбея отразилось сомнение.        — Не смогу, — ответил стратег. — Даже если предположить, что тебе удастся найти лекарство, во что я не верю, Катакура-кун, ты хочешь сделать меня красивой игрушкой в своём доме. Я ведь сказал, ты ищешь во мне утешения. Но я не Дракон из Осю и никогда не смогу заменить его для тебя. А ты... Ты не Хидеёши. А значит, меня в этом мире ничто не держит. Никто.       Кодзюро не стал спорить. Он и не надеялся на иной ответ. Услышь он уверенное "да", разочаровался бы в Хамбее безвозвратно, наверно.       — Я не украшение. И мне здесь не место.       — Как и мне.       — Тогда ты должен меня понять. Прекрати менять воду в вазе, Катакура-кун. Позволь цветку наконец увянуть.       Боль циркулировала по венам вперемешку с кровью. Сколько боли они успели причинить друг другу за время их знакомства? Сколько отняли друг у друга, чтобы оба в итоге остались ни с чем?       Ответ, который должен был в очередной раз сделать Кодзюро больно, отчего-то ощущался легче ожидаемого, дуновением летнего ветра запечатлеваясь на подкорках памяти:       — Я прекращу это. Обещаю.