Незнакомец

      Сёко почти никогда не просит его о помощи.       Именно поэтому, когда Годжо получает сообщение с меткой геолокации и короткой припиской «Приезжай. Сейчас», он вызывает такси на адрес отеля, где по прибытии из аэропорта едва успевает перебиться скудным ужином и принять душ.       Уже спустя двадцать минут Сатору недоверчиво сверлит взглядом фасад не то бара, не то клуба с излишне претенциозным названием «Токоё». Заведение совсем не в духе Иэйри. Даже если бы та внезапно решила разбавить свои унылые будни более живым общением, могла бы выбрать место… почище? Поближе к дому?       Сатору внимательно осматривается: у самого порога громко тусуется шпана, в темноте переулка загораются и гаснут сигаретные всполохи, такси нескончаемой вереницей обменивает свежую кровь на едва способные устоять на ногах тела. Сёко нет. Хорошо это или плохо — Сатору не спешит делать выводы. Однако, отсутствие очевидного дебоша немного сбавляет градус паники, до которого он уже успел себя докрутить.       С волос капает за шиворот наспех натянутой футболки, тело отзывается противной дрожью. Годжо трясет головой, как пес, поправляет съехавшие очки и протискивается сквозь плотную массу на входе.       Внутри оказывается немногим лучше, чем ожидает Сатору. Но в темноте он чувствует себя комфортнее. На короткий миг даже ловит обманчивое удовлетворение от присутствия в этом пульсирующем словно живой организм месте, хотя и не считает себя фанатом подобных скопищ. Телефон показывает три сброшенных подругой звонка. Тревога не отпускает.       Шум голосов сливается воедино с громкой электронной музыкой. Воздух пропитан алкоголем, веществами, искушением с примесью безнаказанной вседозволенности, и молодые пляшущие люди падают ниц, обмазываясь этой грязью с нескрываемым удовольствием. Рассадник эмоций. Позитивных, негативных — всяких. Сатору испытывает необходимость снова принять душ, как только разберется с… ситуацией.       Он скользит взглядом по бурлящей толпе в поисках Сёко, когда смартфон в руке внезапно оживает:       «Ты на месте?»

«Да.где ты?»

      Сатору осматривается, но цепляет лишь с десяток незнакомых глаз с расширенными зрачками. Тела мешаются в танцах друг с другом, как змеи в яме, их влажная кожа-чешуя переливается в свете мигающих огней. С каждым звуком, разрывающим перепонки, они погружаются в пучину безрассудства, пьянства и похоти. Все глубже, все ниже, до самого дна, чтобы оттолкнуться и всплыть на поверхность с наступлением понедельника. Потому что там, за порогом, все они — приличные люди: офисные клерки, высокооплачиваемые юристы, приветливые девушки из цветочного. Воистину райское местечко.       Телефон вибрирует.       «Ушла».       Годжо недоумевающе моргает, всматриваясь в экран. Останавливается в центре гудящей весельем компании, чтобы набрать автоматную очередь из сообщений:

«😑«

«Че?»

«Как это понимать?»

«Сёко»

«Не объяснишь хотя бы чтоблять произошло»

«Ты в порядке?»

«Сёёкоооо»

      Иэйри молчит около минуты. Среди людей, не прекращающих движение, эта минута ощущается бесконечностью. С зажатым в руке телефоном Сатору возвышается над человеческим потоком, как скала, и уже решает свалить из этого бедлама хотя бы на улицу, когда сообщение от Сёко все-таки приходит:       «В порядке. На баре оставила подарок для тебя».       Годжо подвисает. Чего? Если эта какая-то изощренная шутка в отместку на его зачастую шальное поведение, то Сёко выбрала крайне неудачное время. Пальцы стучат по клавиатуре, спеша оповестить об этом подругу, но Иэйри опережает:       «Не благодари».       Сатору блокирует телефон. Раздраженный, вымотанный восьми часовым перелетом и, очевидно, опрокинутый он проталкивается в заданном направлении. И не приведи боже это окажется каким-то разводом. Он ведь отыграется шестикратной дозой искрометного юмора в стиле Годжо Сатору. Непременно, когда выспится после внеочередной командировки на другой конец света и придет в себя.       Вычислив точное расположение бара, Сатору выбирается из людской массы, больше походящей на пчелиный рой, и его взгляд сразу падает на… Оу.       Ооу.       …объект, который напрочь стирает из поля зрения всё остальное окружение. Кажется, сама вселенная сужается, схлопывается до одной единственной координаты за барной стойкой. Ладно, пожалуй, это стоило его спешки, измотанных неизвестностью нервов и крепкого сна. Всего. Сатору пялится.       Высокий барный стул не способен тягаться с навязанными габаритами. Одна нога использует перекладину для устойчивости — острый угол согнутого колена позволяет распознать полоску бледной кожи между кромкой натянутых брюк и краем ботинка; вторая — упирается в пол почти как демонстрация идеального соотношения длины и мышечной массы. Сам Он, изящный, но не хрупкий — высокий, почти как сам Сатору, и крепкий, великолепно сложенный. Темная водолазка выгодно подчеркивает развитую мускулатуру, широкий разворот плеч и узкую талию. Волосы стекают по спине, нефтью разливается по поверхности барной стойки. Расслабленная поза, подсвеченный красным неоном профиль и длинные пальцы, что держат бокал за обод, медленно болтая алкоголь, — какой-то оживший кадр из документалки про японскую мафию, не иначе.       Сатору сканирует каждую деталь и приходит в себя, лишь когда его ненароком толкает некто из танцующей позади компании. Он заторможено кивает на пьяные извинения и, наконец, сбрасывает с себя поволоку романтического оцепенения. Все-таки в классическом представлении мира так откровенно пожирать взглядом другого мужика, пуская слюни по подбородку, как минимум, моветон. Но кто его осудит? У Годжо состояние близкое к критическому. Сердце гулко долбит по вискам, норовя вызвать кровоизлияние в мозг и мгновенную смерть от эстетического оргазма.       Все-таки Сёко знает его слишком хорошо. Настолько хорошо, что, возможно, это даже стоит обсудить. Как-нибудь. Сейчас Годжо готов расцеловать ей руки.       Он делает шаг. И еще с десяток, пока не оказывается по правую сторону от причины своего внепланового катарсиса.       — Привет.       Когда черные бездны глаз ловят его в свой плен, Сатору почти вздрагивает от лихорадочного возбуждения. Что там, на дне этих омутов, раз его пробирает до самых костей, а кончики пальцев начинают покалывать током? Годжо берет себя в руки. Расправляет плечи, вскидывает подбородок и улыбается самым обворожительным образом. Он знает как правильно себя подать на уровне инстинктов. Однако, цепкий взгляд мажет по его лицу и фигуре подчеркнуто не заинтересовано, даже скучающе, а затем и вовсе теряется в мешанине танцующих тел.       Эй, какого…       Он даже не ответил. Годжо щурится сквозь стекла очков, заталкивая поглубже ущемленную неожиданной реакцией гордость. У него с самооценкой все в порядке, пусть некоторые и говорят обратное. Сатору искренне убежден, что друзья и близкие знакомые не согласны принимать его врожденную уникальность разве что из вредности. Он красив — это аксиома, и Годжо прекрасно осведомлен об этом. С роскошной укладкой или мокрой копной серебристых волос, в спортивном костюме или в чем мать родила — Годжо Сатору остается Годжо Сатору. Его красота нетипичная, особенная, неотразимая, и он привык чувствовать на себе взгляды, полные восхищения и обожания. Ему нравится внимание. И совершенно не нравится его отсутствие во взгляде напротив.       Что ж, давай поиграем, если тебе так хочется.       Сатору принимает вызов с энтузиазмом охотника, Сатору не будет собой, если не примет его. Он держит лицо, но эмоции все же прорываются наружу через демонстративно громко отодвинутый стул.       — Не против?       Мужчина небрежно машет бокалом в его сторону, не прерывая своего праздного наблюдения, но как бы между делом интересуется:       — Мы знакомы?       Ооо.       Сатору широко улыбается — скалится — и воркует, пододвигаясь немного ближе.       — Если бы были, ты бы меня запомнил. Исправим это недоразумение?       Не самый лучший флирт в его жизни, кажется, он слышал подобное не в одном сопливом сериале. Собеседник не выглядит впечатленным, но Сатору пока и не старался, он просто… немного взбудоражен. А еще вынужден признать, что на самом деле не имеет большого опыта по части обольщения. Обычно, люди сами попадают в его сети, и Сатору ничего для этого делать не приходится — фамилия, статус и привлекательная внешность работают на опережение. Но Мистер Исключительность хочет играть в недотрогу и навязывает правила, поэтому Сатору аннулирует свой дешёвый выпад и дает короткую передышку обоим.       Внутри разгорается пламя. Годжо мог бы принять его за раздражение, вызванное чужим равнодушием, но это не оно. Он знает, что это азарт, тот самый, который возникает при столкновении со сложной головоломкой. Сатору встречает достойного оппонента, но не испытывает досады, напротив, он в предвкушении. Ведь самое лучшее не достается просто. А Сатору единственный в своем роде, и вкус у него — соответствующий. Влияние, расположение, даже секс возлагаются к его ногам, как яства и дары к статуе божества. Возможно, поэтому Сатору ничего из этого искренне не интересует.       Он облокачивается на стойку, подзывая бармена, достает телефон и отправляет Иэйри короткое: «буду должен 🛐 ».       Время вокруг замедляется. Один писклявый трек сменяется другим, еще более долбящим психоделом. Лица-пятна перекрывают друг друга, курсируют по касательной, размазывая фокус зрения. День был не из легких, джетлаг дает о себе знать, и усталость все же проникает в голову тонким звоном.       Присутствие в подобных местах — кишащих людьми, шумами, запахами — всегда требует от Сатору большего контроля. Органы чувств напряжены до предела. Под нескончаемым потоком информации извне реакции обостряются и притупляются одновременно. Он натягивает очки до неприятного давления на переносицу, непроизвольно хмурится, кривит рот и просит смешать коктейль с убийственной дозой клубничного сиропа.       — Не любишь шумные заведения? — мягкий баритон внезапно просачивается сквозь вату в ушах и начавшуюся было мигрень.       Сатору возвращается в ритм окружающей суеты, и все звуки разом обрушиваются на него, подобно шквалу. Но все, что он видит, это лицо человека напротив — бесстрастное, отстраненное, изумительное в своей холодности.       — …что? — зачем-то переспрашивает.       Верно, день был не из легких, но прекрасный вечер и ночь он упускать не собирается.       — У тебя на лице написано, что ты понятия не имеешь, как оказался в этом месте.       — А, ну… — с прежней улыбкой тянет Годжо и мысленно ликует, что мужчина сам развил диалог, пока Сатору не выдал очередной нелепый спич. — Да? Вообще пришел забрать подругу, но она слила меня, едва я переступил порог.       — Конвой? — интересуется лениво.       Годжо с ухмылкой поправляет:       — Лучший друг для подстраховки.       Брюнет хмыкает и собирается отвернуться.       — А ты?       — М?       — Ты здесь типа отдыхаешь?       Темный взгляд обращается к нему снова, и Сатору чувствует, что вляпывается. Будто в замедленной съёмке Годжо следит за тем, как незнакомец поднимает бокал и делает глоток, как дергается ярко-выраженный кадык, и как непринужденно мужчина облизывает губы, смакуя алкоголь. Где-то под солнечным сплетением становится горячо. Сатору тоже хочется облизнуться.       Брюнет отвечает:       — Типа.       Впервые за вечер он украшает свои тонкие губы едва заметной ухмылкой, и Годжо физически не в силах оторвать от нее взгляд.       — Хочешь переспать со мной?       Несколько секунд уходит на то, чтобы осознать.       — Чего? — пораженно выдыхает Сатору, не до конца уверенный, что верно расслышал.       К столь быстрому развитию событий он был не готов, оттого застывает с идиотским выражением лица, пока мужчина корпусом скользит по поверхности барной стойки, внезапно оказываясь в катастрофической близости. Облако терпкого парфюма обволакивает и перекрывает доступ кислорода в мозг. Древесные нотки и иланг-иланг топчут его нервные клетки в пыльное крошево. Незнакомец изящно выгибает шею, чтобы томным шепотом проникнуть в ухо:       — Сложно не заметить, как ты пялишься на меня с самого порога, — нравоучительно цокает, — так неприлично.       В голове суматоха, и язык, обычно без костей, приклеивается к нёбу парализованный. Его только что филигранно поставили на место, поймав на горячем, или дали зеленый свет? По роже Сатору пока не получил, а ведь это не просто удача и великодушие его визави. Это знак, сигнал, побуждение к активным действиям!       В груди стучит так громко, что способно перебить безумный ритм электронной музыки. Сатору планировал действовать не спеша, по всем канонам романтической манги — начать с непринужденной беседы, угостить выпивкой, сделать комплимент. Но этому демону, очевидно, плевать, что он там планировал. Чужая рука взлетает перед самым носом, касается влажной после душа челки, собирая редкие капли. Лицо незнакомца приобретает самодовольное выражение:       — Спешил?       — Очень.       Близко, и еще ближе, что горячее дыхание облизывает уголок рта. Жар и напряжение становятся невыносимыми, но куда невыносимее для Сатору становится мысль, что после неожиданного перфоманса, мужчина может отстраниться. Длинные пальцы цепляют очки и тянут вниз. Когда взгляды встречаются без солнцезащитной преграды, Сатору с удовольствием замечает, что незнакомец на долю секунды подвисает. В полутьме — лишь под неоновым светом — его прозрачно-голубые глаза, должно быть, сияют ярче обычного. Но сам Сатору тонет в чужих. Они засасывают его, как космические черные дыры.       Раздается тихий смех.       — Я пошутил. У тебя было такое кислое лицо. Не смог сдержаться, прости.       Нет. Блять. Что?       — Расслабься.       Незнакомец веселится, хотя прекрасно видит, насколько Годжо поплыл, раз был готов предаться разврату прямо здесь, на глазах слегка ошалевшего мальчишки-бармена. По большому счету, какая разница? В заведении, где даже малолетки закидываются таблетками и совокупляются в узком коридоре около сортиров, не должно быть правила, запрещающего двум половозрелым мужикам налаживать сексуальный контакт.       Годжо смотрит на брюнета, занявшего прежнее положение — слишком далеко — и готовится ввернуть кокетливую ответочку.       Однако, прежде чем он открывает рот, в голове будто перещелкивает. Брови невольно сводятся к переносице, и мысль, не до конца обретшая форму, срывается с губ упреком:       — Часто так шутишь? Я мог бы согласиться.       Тот лишь вздергивает подбородок, снова ухмыляясь:       — Я уверен, ты бы согласился.       Он знает о чем говорит, эта его «уверенность» вызывает у Сатору много вопросов, созвучных с тем, что незнакомец решил проигнорировать. Вектор размышлений отклоняется от первоначально заданного курса, и Годжо рад бы, но не может игнорировать возникшие на периферии подозрения. Святый, блять, боже, неужели его восприняли как одну из тех красивых пустых посредственностей, чьи имена стираются из памяти быстрее, чем общение переходит в горизонтальную плоскость? Сколько заблудших душ оказывалось в капкане этих глаз?       Годжо внезапно раздражается. Хочется с той же прямолинейностью пошутить про свои планы на ночь, детально описать, что он задумал сделать, в каких позах и сколько раз. Доходчиво объяснить, что произойдет, если заигрывать и вести себя столь дерзко с придурками, что катят яйца с порога.       Годжо Сатору не один из них, нетушки. Позволять ему думать будто он ничем не отличается от среднестатистического члена своего фан-клуба — большая ошибка. И дело не только в его священной гордости. Предельно ясно он ощущает ревность. Жгучую, разъедающую, клеймящую человека напротив. Картинка перед глазами предстает изумительная: пальцы, комкающие простыни в исступлении, взгляд, смотрящий будто с упреком, и плотно сжатые губы — последний рубеж рвущихся наружу хриплых стонов. Годжо действительно уже не прочь ею поделиться. Раз ступеньки с романтическими жестами незнакомец предпочел опустить, зачем же ему изображать обходительность?       Сатору не дебил. Понял суть игры, которую затеял этот лис, и не собирается поддаваться.       Об остальном они непременно поговорят после.       — Что ж, ты меня раскусил. В таком случае… — Годжо снимает приспущенные очки и сам подается навстречу, готовый продолжить линию откровенного флирта.       Но внезапно между ними возникает преграда.       — Твоя углеводная бомба готова, — оповещает брюнет.       И вся атмосфера сыплется под смущенный взгляд бармена.       Блядство.       Годжо чувствует острый укол разочарования. Пододвигает к себе коктейль и показушно переключает внимание на бокал, украшенный крупной клубникой. Он ловит ртом трубочку, потягивая напиток. Сладко настолько, что алкоголь не ощущается вовсе, однако, не достаточно, чтобы перебить горечь проебанного момента.       Ладно.       — Я все еще не знаю твоего имени, — деловито замечает он.       — Оно тебе не понадобится.       Сатору не нравится такой ответ. Пожав плечами, он закидывает в рот сочную ягоду, но и та горчит плохо скрываемым раздражением.       — Понял. Значит, хочешь без имен? Это тебя возбуждает?       Мужчина все еще улыбается, но в хищных глазах сверкает предупреждение.       — Какие-то проблемы?       Сатору смотрит прямо. Действительно, какие у него должны быть проблемы? Дано: ночной клуб, алкоголь, сам Годжо и объект его помешательства, который совсем не прочь в разговоре ступить на опасную территорию, а значит — готов перейти от слов к делу, если Сатору подберет нужные слова. Простая задачка, решением которой будет засунуть поглубже свое внезапно взыгравшее чувство собственника, выкрутить обаяние на сто и вовремя прикусить язык, чтобы позднее занять его кое-чем поприятнее. Сатору честно пытается.       — Никаких.       Но мужчина будто читает его мысли, поясняя:       — Разве имена не первый признак связи? Ничего личного, я просто обозначил свои границы. Одноразовый секс не должен вызывать дискомфорт, иначе зачем он вообще нужен.       Беспечность, с которой тот выражает свою позицию бесит Сатору, хотя сам он обычно думает также. Главная проблема в том, что с точки зрения Годжо, этот коварный тип не попадает под категорию «обычно», с какого угла ни посмотри. Он из тех, с кем девчонки планировали бы семью после первого свидания. И сам Сатору ничем не лучше. Возможно, поэтому его несет за грань, где он не способен предугадать последствий.       — Я смотрю, ты разбираешься в теме, — с нажимом проговаривает он, наблюдая за тем, как собеседник опустошает бокал. Сдержанность и чувство такта — не его добродетели. — За этим ты здесь? Ради постельных приключений с первым встречным?       — Тебя это не касается.       — Меня не касается?       Мужчина цокает языком, закатывая глаза. Плохой знак, но Сатору упрям. Пустой бокал звонко приземляется на стойку рядом с его клубничным мохито.       — Только из-за твоей смазливой мордашки, я дам последнюю попытку заинтересовать меня.       Сатору сжимает кулаки. Ну что за пиздец.       — Оставь себе. Ведь ты уже заинтересован.       Он уверен в своих словах, иначе расценить этот продолжительный обмен любезностями не выходит. Они же оба все еще здесь. А запросто слить себя Годжо не позволит.       Стоит подумать об этом, как мужчина поднимается на ноги, возвышаясь за его спиной.       — Твоими попытками выебать мне голову? Нисколько.       В его руках волшебным образом материализуется пальто. Сатору резво оборачивается и вскидывает ладони, капитулируя.       — Окей, я понял! Прости. Тяжелый день, настроение дерьмо, несу херню. Ну, знаешь, так бывает, — незнакомец равнодушно наблюдает за тем, как Сатору пытается оправдаться. — Давай сюда свой шанс. На сей раз буду паинькой, честно. Просто милая мордашка без имени. Начнем сначала?       — Я курить.       — Пошли, — Годжо подрывается, едва не опрокинув стул, — местечко-то злачное, мало ли что.       Брюнет молчит, но выражение лица лучше всяких слов говорит, что он об этом думает. Его телосложение ничем не уступает Сатору, а конкуренцию среди завсегдатаев могли бы составить, разве что, пара вышибал на входе.       Мужчина отворачивается, набрасывая на плечи верхнюю одежду, и уходит.       Годжо спешно расплачивается за выпивку и шаг в шаг следует за широкой спиной, уже наполовину поглощенной танцующей толпой. Разговоры и смех, громкие биты и хаотичные пляски превращаются в белый шум на периферии.       Ночной город встречает влажным прохладным воздухом. После гудящей обстановки внутри клуба, несмотря на навязчивый запах автомобильных выхлопов, дышится легче. В переулке, облюбованном курильщиками, темно и, на удивление, пусто.       Серебристый корпус зажигалки ловит блик от ближайшего фонаря, с тихим щелчком вспыхивает огонек. Мужчина опирается на стену, поджигает сигарету и вдыхает никотин, расслабленно выдыхая клубы дыма. Сатору останавливается напротив — там, куда не дотягивается уличный свет. Наблюдает из тени.       Они не говорят. Но обоюдное молчание с монотонным шумом на фоне ощущается спокойно. Тишина не напрягает, но наполняется сладостно-тягучим, почти болезненным, предвкушением большего. Сатору рассматривает высокую фигуру, сверкая голубыми радужками из мрака, как зверь, ожидающий приглашения сорваться.       Сатору считает три затяжки.       — Будешь? — чужие глаза блестят даже во тьме переулка, и будь Годжо проклят, если это не оно.       Пальцы снова подносят сигарету к губам. Грудная клетка поднимается, вбирая очередную дозу никотина.       — Буду.       Сатору двигается со скоростью дикой кошки, ладонями прижимается к холодным кирпичам по обе стороны от чужого лица. Плавным движением вдавливает сильное тело в стену, наклоняется и собирает едкий дым с манящих губ, пьянея мгновенно.       — Кто-то обещал быть паинькой, — незнакомец усмехается, но откровенно не возражает, — и пяти минут не прошло.       — М? Я само смирение, — кончик носа касается щеки, ласково потираясь, — не выношу табачную горечь, но так гораздо вкуснее.       — Ты в одной футболке, — сухо комментирует брюнет.       Сатору слегка отстраняется, но лишь для того, чтобы горестно свести брови и состроить щенячий взгляд.       — Холодно…       Незнакомец фыркает, совершенно не впечатленный его актерскими навыками. Выбрасывает сигарету. А затем Годжо чувствует, как ледяные пальцы цепляют край его одежды и касаются горячего торса. От этого жеста и контраста температур Сатору едва не стонет, снова наваливаясь на мужчину. Годжо не волнует, что его обман в два счета раскрыли. Он отталкивается от стены, находит вторую окоченевшую ладонь и прижимает к своему пылающему телу.       — Возможно, у меня температура. Это из-за тебя? — шепот растворяется в темных волосах, когда он наклоняется к мужчине, дыханием опаляя ухо.       — Твои подкаты из энциклопедии для девственников?       Сатору улыбается. Ведет губами по коже, когда брюнет запрокидывает голову.       — Мгм, почитываю на досуге. Думал, чтобы соблазнить этого господина, нужно быть умным мальчиком, — его глаза на мгновение вспыхивают, — но кто же знал, что объект моих симпатий столь неразборчив в связях. Достаточно родиться красавчиком, чтобы привлечь его внимание.       — Снова наглеешь.       — Тебе же нравится.       Не сдержавшись, Годжо подается вперед и кусает незнакомца за нижнюю губу. Слегка оттягивает, тут же ощущая на языке металлический привкус.       — Сумасшедший ублюдок, — раздраженно шипит мужчина, пока Сатору зализывает укус, почти мурлыча от удовольствия.       — Кто бы говорил. Решил разыграть дешевую комедию? Никаких имен, связь… Может, и поцелуи под запретом? Забыл уточнить. Шлюх ведь не целуют.       Одна ладонь ложится на шею, пока вторая зарывается в реку длинных волос на затылке, сжимает в кулак и тянет, вынуждая незнакомца сильнее запрокинуть голову.       — Для шлюхи слишком много болтаешь.       Голубые глаза разгораются пламенем.       — Буду считать это разрешением.       Такой горячий, такой отзывчивый — нет и намека на сопротивление, когда Сатору языком раскрывает его губы и проникает в рот, сразу целуя глубоко и влажно. Он ощущает яркий табачный вкус с примесью ментола и виски, но Годжо давно не пробовал ничего вкуснее. Ни одна любимая сладость не сравнится с этой горечью, от которой сносит крышу. В голове становится восхитительно пусто. Под ладонью на шее бешено пульсирует жилка, сдавая хозяина чужого сердца с потрохами. Язык переплетается с его слишком охотно и пошло, в считаные секунды превращая поцелуй в ебаную прелюдию. Сатору улыбается, не отстраняясь. Ну каков лжец. А ведь там, в баре, на мгновение Годжо действительно допустил мысль, что все похерил.       Они целуются отчаянно, с маниакальной, жестокой нуждой, выпивая дыхание друг друга, но не прерываются, даже когда заканчивается воздух.       Покоящиеся на торсе ладони сползают вниз, к ширинке, пока Сатору губами сползает по шее, обводит языком кадык и слегка прикусывает, ощущая ответную дрожь. Под дразнящими руками незнакомца теснота в штанах усиливается, и Годжо нетерпеливо толкается навстречу прикосновениям.       — Блядь, ты такой…       — Поймай такси, — требует мужчина, и Сатору немедля повинуется.       Дорогу до отеля он помнит как в тумане. Всё, что его волновало, это пальцы, игриво скользящие по бедру в невыносимой близости от жаждущей внимания эрекции, пока его персональный афродизиак скучающе рассматривал неоновые пейзажи, мелькающие за окном.       Расстояние до номера Годжо преодолевает почти бегом, утягивая ночного гостя за собой. А когда захлопывается дверь, теряет последние крупицы самообладания. Обнимает за шею, возобновляет поцелуи, спешно подталкивает к кровати. Тяжелое тело падает, сминая под собой не застеленные простыни.       В полумраке гостиничного номера с рассыпанными по постели волосами и черными горящими глазами мужчина похож на демона, что вознамерился сожрать его сердце. И, о, Сатору с удовольствием предоставит ему эту возможность. Пару мгновений он наслаждается видом, затем рывком стягивает футболку и наваливается сверху, не прекращая свои настойчивые ласки.       — Даже не предложишь выпить? — усмехается мужчина, когда Сатору дрожащими руками задирает его водолазку и поцелуями начинает покрывать рельефный торс.       Пальцы касаются платиновой макушки, зарываются в волосы и массируют кожу, поощряя инициативность.       — Недотрах?       Сатору недовольно мычит.       Отстраняется, едва разобравшись с ремнем на чужих брюках, чтобы заткнуть поцелуем невыносимый рот, пресекая любые комментарии, способные вытолкнуть его из нахлынувшего морока. Происходящее кажется похожим на пикантный сон, и он не может позволить иллюзии разрушиться так скоро. Есть в этой ситуации нечто будоражащее, ведь несмотря на браваду, у Сатору не так много опыта случайных связей. У него попросту нет времени и искреннего желания на подобные рандеву. Но сейчас, с ним, совсем другое дело. До этого вечера Сатору даже не осознавал насколько нуждался, насколько…       Он отстраняется от истерзанных губ, выцеловывая подбородок, глаза, нос. Бедра вжимаются в чужие, притираясь. А от того, как похотливо незнакомец выгибается в его руках, буквально кружится голова.       Сатору просовывает ладонь под поясницу и теснее привлекает сильное тело к своему. Надавливает, ведет ниже — за край ослабленного на брюках ремня. Когда Годжо добирается до желанной задницы, зрачки целиком затапливают голубые радужки, теряя здоровый фокус. Глаза черные, сияющие, насыщенные возбуждением делают его выражение лица абсолютно диким, оторванным от реальности. Он не остановится, даже если стены гостиницы рухнут ему на голову, а мир за окном будет гореть в геенне огненной.       Одежда покидает их стремительно. Каждая снятая деталь гардероба сопровождается настойчивым касанием к обнаженной коже руками, губами, зубами.       С собой у Сатору нет никаких особых приблуд, что могли бы облегчить проникновение. Крем для рук, остатки геля для душа и презервативы в кармане дорожной сумки — единственные источники какой-никакой смазки. Незнакомец не возражает, и, загадочно ухмыляясь, кивает на крем с ароматом клубники и пачку контрацептивов.       Конечно, такому роскошному экземпляру было бы не грех оформить минет с окончанием, но Сатору все же планирует оставить кое-что на десерт. Он придержит этот козырь в рукаве на случай, если его пассия решит сбежать после первого раунда. Ночь обещает быть насыщенной и долгой. Ради этого Сатору намерен приложить все усилия и задействовать любые приобретенные таланты.       Губы не игнорируют ни единой чувствительной зоны, останавливаются на особо привлекательной груди, покрывая ту засосами и укусами, пока руки подготавливают для себя податливое тело. Пальцы нежно ласкают тугие мышцы, ненавязчиво, будто случайно, проскальзывают глубже с каждым новым толчком. Растягивают томительно-медленно, стремясь свести к минимуму неизбежный дискомфорт. И брюнет отвечает тем же, словно в благодарность на непрошеную деликатность оглаживает ладонями широкие плечи и лопатки. А затем оплетает ногами торс с такой силой, что после непременно останутся синяки.       Времени на подготовку уходит немного, но незнакомец внезапно останавливает сам. В какой-то момент просто перехватывает Сатору за запястье и безапелляционно заявляет:       — Достаточно.       Сатору не спорит — достаточно, так достаточно — самому не терпится. Он приподнимается на локтях, устанавливая зрительный контакт. Ему хочется видеть этот дьявольский взгляд, когда последние барьеры будут сняты.       Проникновение — неотвратимое и глубокое. Сатору преодолевает слабое сопротивление плавным движением до упора, заставляя обоих задохнуться в едином гортанном стоне. На мгновение застывает, зарывшись носом в чужую шею. Позволяет любовнику привыкнуть к размеру и форме, себе — к жару и тесноте. Он пробует на вкус соленую кожу, слышит мускусный запах вперемешку с парфюмом, чувствует взаимное тяжелое сокращение грудной клетки и… Это какой-то пиздец, раз Сатору требуется передышка уже сейчас, лишь бы позорно не кончить от одного присутствия внутри мужчины. Горячо так, что с ума сойти и не вернуться. Горячо и тесно. Ахуенно.       С тихим стоном Годжо цепляет чувствительную мочку уха зубами, укусив и оттянув сережку достаточно сильно, чтобы незнакомец под ним в очередной раз выгнулся и задохнулся.       — Двигайся, ну, — шипит он, дергаясь бедрами навстречу.       Твердый живот прижимается вплотную, потная кожа скользит по коже, когда Сатору почти полностью выходит и толкается до упора снова. Он чувствует, как каждый дюйм распаленного тела отзывается на его движения, охотно раскрывается и принимает.       Хриплые вздохи вырываются из горла мужчины, несмотря на тщетные попытки вести себя тише. Годжо запутывается рукой в длинных волосах и тянет назад, вынуждая незнакомца запрокинуть голову и приоткрыть рот.       — Хочу тебя слышать, — шепчет Сатору в покрасневшие от поцелуев губы.       Брюнет дергает подбородком, пытаясь уйти от навязчивой близости, но Годжо не позволяет, наматывая пряди на кулак.       — Ну же, не стесняйся, — новый жесткий толчок выбивает желанный стон прямо в рот, и сам Сатору зажмуривается от яркости ощущений, — неплохо, попробуешь еще?       — Иди… на хер.       Годжо улыбается, кусая острый подбородок:       — Детка, давай в другой раз… У тебя же это получается гораздо лучше.       Темп нарастает и усиливается. Каждая новая фрикция приходится глубже, точнее. Сатору знает верную амплитуду и каждый правильный угол наизусть.       Все вокруг теряет очертания, смазывается во что-то неважное. Сердцебиение сбоит, и мир исчезает, за исключением двух тел, переплетенных ногами и руками на сбитой постели. Они двигаются в едином ритме, как идеально отлаженный механизм. Всякая нежность растворяется в исступлении, каждое прикосновение разжигает пожар между ними сильнее — до жжения, до истерии, до почти гротескного драматизма. Стоны больше не сдерживаются, вздохи становятся короткими, влажные звуки пронзают воздух. Комната наполняется запахом секса с нотками клубники и дорогого парфюма.       Дыхание Сатору превращается в отчаянное, загнанное. Внутренний жар подскакивает до критической отметки, концентрируясь в точке, где два тела сливаются воедино. Одна рука остается запутанной в черных волосах, другой он тянется вниз, чтобы обхватить пальцами чужой член и помочь достичь разрядки, потому что чувствует — сам дольше не продержится. Будь Сатору в здравом уме, отпустил бы оправдательный комментарий с намеком в самоиронию. Но связь с рассудком давно потеряна.       Он рычит, активно двигая рукой, наслаждаясь восхитительными стенаниями мужчины под ним. Первым доводит до пика его, а спустя пару особенно глубоких толчков, с подавленным стоном взрывается сам.       Освобождение оставляет их истощенными и пресыщенными ощущениями. Между прижатыми друг к другу животами горячо и мокро.       Сатору покидает расслабленное тело, стаскивает презерватив и протягивает мужчине бумажные полотенца с тумбочки. Падает на смятые простыми, широко раскрытыми глазами глядя в потолок.       Пара минут уходит на то, чтобы перевести дыхание и прийти в себя от пережитых впечатлений.       — Это было… увлекательно.       Спустя время флегматичный голос вырывает его из забытья. Сатору переворачивается на бок, чтобы как следует рассмотреть разморенное негой лицо, подсвеченное теплым светом прикроватной лампы. С замиранием сердца он ждет, что последует дальше. С какого момента начнется отсчет до закрытой с обратной стороны двери. И готовится остановить.       Он протягивает руку, накручивает на палец длинную прядь, вдыхает запах, от которого внутри все сжимается от щемящей тоски, и целует кончики.       Оба хранят молчание, а затем прекрасная иллюзия разбивается на сотни осколков, каждый из которых вонзается в его тело и проворачивается по часовой.       Он знал, что это произойдет. И все равно заигрался.       — Ты же в курсе, что можешь убить меня прямо сейчас?       Сильнейшему незнакома боль, но это — больно.       — Сугуру.       В голосе не то предупреждение и угроза, не то отчаяние и мольба. Годжо сам не в состоянии понять, что сейчас испытывает в большей степени.       — Просто напоминаю, — едко рассмеявшись произносит Гето.       Сильнейшему априори не должно быть знакомо бессилие, но это именно то, что он чувствует — гребаное бессилие. Неотвратимость. Обман, который он так старательно пытался поддерживать, рушится.       Сатору горько — в их импровизированной игре в незнакомцев настоящего Сугуру, его Сугуру, было больше, чем в том, что сейчас лежит напротив и ухмыляется, глядя в потолок. Игра окончена, но Гето Сугуру не сбрасывает маску, а надевает ее.       За плечами почти десять лет бесплодных попыток вернуть потерянное. И вот он снова здесь, но ускользает сквозь пальцы, несмотря на то, что не прерывает момент интимной близости и не покидает постель. Сатору хочется кричать. Сатору хочется приказать ему заткнуться.       — Прекрати.       — Ты и сам все прекрасно понимаешь, так что нет смысла развивать эту тему.       Мужчина приподнимается, черная прядь выскальзывает из ладони Сатору. Гето свешивается с постели, чтобы нашарить пачку сигарет в кармане брюк.       — Выйду на балкон, — он собирается встать, но Сатору перехватывает его запястье.       — Кури здесь.       Прежде чем Сугуру поднимает глаза к потолку, Годжо протягивает руку, щелкает пальцами, и красная точка сигнализации, мигнув напоследок, застывает в мгновении.       — Любопытно.       Сатору хотел бы, чтобы Гето назвал его выпендрежником и закатил глаза.       Когда он пришел к нему впервые, место, в котором Сугуру поселился со своими новыми друзьями, было похоже на поле боя. Гето смеялся окровавленным ртом, прекрасно понимая, что Сатору не сможет зайти дальше, не сможет устранить и оказать миру шаманов огромную услугу. Сугуру озвучивал эту жестокую правду ему в лицо, улыбаясь и зубоскаля, пока Сатору сжимал его шею, не в силах применить чуть больше силы, чтобы покончить с развернувшимся цирком раз и навсегда.       Сугуру смеялся ровно до тех пор, пока Годжо, прижав его к полу, впервые не впился поцелуем в эти проклятые губы, переступая границы всякого здравого смысла. После этого Гето не улыбался. Лишь молчал и смотрел с такой злобой во взгляде, будто Сатору его предал. Годжо понял это гораздо позже, по сотому кругу прогоняя в голове произошедшее между ними, как заезженную пластинку. Но в тот момент предателем для Сатору был только лучший друг, отринувший свои идеалы, убеждения и долг. Со временем пришлось признать неприглядную истину — в погоне за силой Сатору проебал единственного по-настоящему дорогого ему человека, который медленно и неумолимо сходил с ума в одиночестве.       А потом они сорвали друг с друга одежду, игнорируя нанесенные побои, и потрахались прямо посреди устроенного бедлама. Добили то, что осталось от их некогда крепкой дружбы.       После — Сатору приходил еще, и каждый раз заканчивался одинаково. Громкие выяснения, обоюдоострые обвинения, грубый секс и ядовитая недосказанность. Сугуру был глух к его словам, и Сатору отвечал тем же. Почти как раньше. Только отстаивали они теперь то, что прежде отрицали. Это даже могло показаться до одури ироничным, если бы не раздирало Сатору в клочья от бешенства и печали.       Спустя какое-то время Сугуру просто исчез. Казалось, он был везде и нигде одновременно. Слухи о его очередных диких выходках то и дело появлялись в магическом поле, но всякий след вел в никуда. Сатору носился по стране как бешеный пес, а потом… послал все к херам, скинув эту проблему на Ягу и стариков в совете.       Когда появились новости об активности культа и его новом миссии, он даже не удивился.       И вот Сатору здесь, рядом с ним. Снова. Но где же то смирение, к которому он, казалось бы, пришел?       Годжо всеми шестью глазами чувствует, что все летит к херам, что в конце их ждет катастрофа, что Сугуру уйдет, снова уйдет, и он не сможет на это повлиять.       Сатору приподнимается на локте, и руки сами тянутся, ища прикосновений. Палец тычет в бок и ведет поперек вздымающихся ребер, собирает в созвездия бледные родинки, когда Сугуру делает затяжку.       — Ты тоже можешь убить меня сейчас, — зачем-то произносит Годжо, хотя прекрасно понимает, что его слова — пустой звук. Он не может этого допустить, но напомнить о своей уязвимости рядом с ним хочется.       Для большинства физические контакты с Сатору были холодными и пустыми, как при соприкосновении с полированной поверхностью. Единственный, неповторимый и самый драгоценный наследник клана Годжо, окруженный своей бесконечностью, был подобен Мона Лизе за толщей непробиваемого стекла. Но только не с ним.       — Не неси чушь, для мира шаманов это станет настоящей потерей.       — А для тебя?       Сугуру не отвечает, делая очередную затяжку. Произносит другое:       — Сёко хорошо выглядит. Мы столкнулись, когда она уходила.       — Почему не ушел следом?       — Знал, что ты прибежишь.       — Почему? — настойчиво повторяет Сатору, требуя иного ответа. Ему не нужны те, что лежат на поверхности.       — Ты не услышишь от меня того, чего хочешь. В этом нет никакого смысла. Наши дороги давно разошлись, а это… — он неопределенно водит тлеющей сигаретой, говорит томно, с ленцой, — лишь потакание памяти. Танцы на костях.       Сугуру прав. Даже мысль о его возвращении — глупость, детский лепет. Все зашло слишком далеко. У него нет обратного пути, все двери давно закрыты, и Сатору это понимает. Но не верит, что он — единственный, кто не отпустил то малое, нежное, честное, что между ними когда-то было.       Сатору хочется спрятать лицо в ладонях и расхохотаться. Ебать, какая честь! Его трахнули из чувства ностальгии. Хотя бы ради приличия мог сказать, что соскучился.       — Я думал, ты сросся со своим монашьим тряпьем.       — Ну, знаешь, иногда я позволяю себе расслабиться.       — И к чему было это представление?       — Разве тебе не было весело?       — Я ахуеть в каком восторге, Сугуру.       Гето расслабленно улыбается. Неискренне. В глазах колючий холод.       — Хотел посмотреть, как все могло сложиться, не будь мы теми, кто мы есть.       — И как же?       — Никак.       Сатору мученически стонет, зарываясь пальцами в волосы:       — Ха-а, хоть немного побереги мои чувства.       Сухо рассмеявшись, Сугуру запрокидывает голову и выдыхает дым.       — О? Ну да, прости. Ты был великолепен.       Годжо вырывает сигарету и с одной затяжки докуривает остатки до фильтра.       — Окей, не хочешь говорить, тогда слушай, — он бросает бычок в стаканчик с недопитым кофе на тумбочке, — в то лето, я…       — Не начинай, — Гето прерывает поток рвущихся наружу признаний, — ничего из того, что ты собираешься сказать не имеет значения. Сейчас все на своих местах, — приторно-ласково он улыбается. — Чтобы изменить этот чертов мир, нужен кто-то вроде меня. Столько лет прошло, а ты все никак не поймешь — либо убей, либо заткнись и уйди с дороги.       Стоит отдать должное, Сугуру звучит естественно, в рамках нового амплуа. Но в голосе помимо фанатичной уверенности едва-едва слышится то самое, настоящее — его — раздражение. Раз Сугуру бесится, значит что-то его все же цепляет, поэтому Сатору не останавливается.       Он перехватывает руку, целует пальцы, кисть, запястье. Улыбается, касаясь губами кожи. Сатору еще не произнес ни слова, так откуда Сугуру знает, что он собирался сказать?       — …я был тебе хуевым другом. Прости.       Гето хмурится, пытается вывернуться, уйти от удушающих нежностей, но Сатору делает рывок и наваливается сверху. Поцелуи обрушиваются куда придется — лоб, глаза, щеки.       — Блядь, Сатору!       Тяжелый удар попадает аккурат под ребра. Годжо опрокидывается на спину, сокрушенно поднимая руки, хрипит, задыхается. И смеется. Глядит на нависшее сверху недовольное лицо. То самое, которое он так хорошо помнил. Он хватается за тонкий проблеск хер пойми чего.       — Ладно-ладно, давай… Ты можешь просто остаться до утра? Это все, о чем я прошу. Притворимся незнакомцами. Если хочешь, зови чужим именем. Насрать. Просто останься. Выпьем. Потрахаемся. Хочешь лапшу?       — Клоун, — Гето закатывает глаза.       Сатору снова смеется, а затем поднимает вверх указательный палец:       — Стоп. Объясни-ка сначала, че за херня про случайный секс была в баре? Ты реально…       В лицо весьма болезненно прилетает подушка.

~

      Резкий звук уведомления вырывает его из объятий сонного морока. Сатору медленно просыпается, со стоном разлепляя глаза, и первые мгновения не может поверить увиденному. Левая рука затекла до онемения, но по вытянутому плечу шелком рассыпаются черные пряди, пока их обладатель крепко спит рядом, утонув щекой в подушке.       Сатору моргает. Осторожно переворачивается на бок и приближается вплотную. Он невесомо проводит пальцем по контуру лица, легонько давит меж бровей, разглаживая недовольную морщинку. Сугуру морщится сквозь сон:       — Я остался не для того, чтобы ты разбудил меня с первыми лучами, — сонно бормочет Гето, почти как раньше, когда они вырубались в его комнате после ночного киномарафона, — на мне живого места нет.       Ах да, сколько раз они вчера придались воспоминаниям? На кровати, в душе, на балконе, куда Сугуру все-таки сбежал покурить… После третьего раза Сатору не считал.       — Животное.       Сугуру просто переворачивается на другой бок, не осознавая, что делает с душой сильнейшего шамана современности.       Может быть, у них все еще есть шанс? Плевать, что Гето Сугуру уготована смерть, разве влияния Годжо не достаточно, чтобы поставить старикам условие? Убрать, если придется. К тому же подобные мысли давненько закрадывались в белокурую голову.       Что касается самого Сугуру… в мозгах у того прилично насрано, но любовь же творит чудеса, разве нет? Сатору ощущает себя гребаной диснеевской принцессой — не хватает открыть окна и впустить в апартаменты стайку поющих воробьев. Но в конце концов, какие еще у него варианты? Заковать Гето в цепи и увезти на другой конец света, превратить в горстки пепла его приспешников, перебить секту — тоже неплохой. А там, будь что будет.       Сатору совершенно по-идиотски улыбается, обещая себе обязательно обдумать это чуть основательнее. Благо, у него в запасе куча времени, и черта-с два он позволит Сугуру снова сбежать.       Одной рукой он тянется и накрывает ладонью плечо спящего, другой — снимает с телефона блокировку.       Сообщение от Яги вырывает из груди обреченный недовольный вздох:       «Оккоцу Юта. Ниже координаты. Отправляйся сразу, как получишь сообщение».