Жить после

Наверное, было бы романтично сказать, что это всё до сих пор не укладывалось в голове; наверное, стоило бы написать, что Модди всё никак не мог осознать то, что это действительно случилось, но проблема в том, что это было бы ложью. Он не мучался неверием, не пытался понять, что Пугод действительно ему с Санчезом изменил — нет, он осознал это в одну секунду; почувствовал, на самом-то деле, даже раньше, чем увидел их, целующихся, в окне чужого дома, ещё тогда, когда заметил Барси — в прострации сидящего на лужайке на спавне и даже не отреагировавшего на его приветствие. Тогда внутри зародилось какое-то смутное предчувствие — и подтвердилось после. Это было тяжело — было тяжело обрывать всё то, что между ним и Пугодом существовало; то, что он про себя давно уже любовью называл. Пугод смотрел — смотрел с болью, с тоской, с сожалением; смотрел так, что Модди себя виноватым чувствовал за то, что отгоняет его, за то, что отношения прекращает, но по-другому правда быть не могло, и оба это знали. Модди не из тех людей, кто способен смириться с предательством; Пугод об этом знает, конечно, знает, поэтому и плакал тогда, поэтому в истерике бился — и Модди его, пожалуй, даже понимал частью души, потому и утешал, и прижимал к себе, словно боль стремясь напополам в последний раз поделить. Но не понимал, что толкнуло его на измену, и, честно говоря, даже знать не хотел, почему он поступил так. Наверное, что-то было не так в Модди; вполне возможно, что Санчез оказался слишком соблазнительным; вероятно, Пугод влюбился и не стал себя сдерживать — причин может быть сколько угодно, и Модди рад, что не знает точной. Только Модди всё равно смотрит; смотрит издалека, потому что близко подходить больно, смотрит и восхищается, потому что иначе не может. — Вот мы идиоты, да? — обращается к нему Барси, сидящий рядом. Они столкнулись на спавне случайно, на самом деле, перекинулись дежурными фразами и уже собирались разойтись, а потом в одну сторону глянули — и потонули, застряли, замерли, осели на скамейку. — Да, — соглашается Модди. Потому что сидят, как дураки, сидят и пялятся, смотрят, любуются. Пугод красивый. Пугоду идёт всё, и эта дурацкая форма дурацкой ГНДР — тоже, и белый цвет ему, конечно, идёт — когда-то Модди мечтал, что в белом цвете они оба стоять будут, за руки держась. Славное было время; сейчас об этом и задумываться — больно. Санчез, говоря начистоту, тоже красивый, и они стоят рядом — оба высокие, стройные, с гордой осанкой; из-за полей шляпы Пугода непонятно, куда он смотрит, но Санчез смотрит только на него, и Модди его за это даже не осуждает. Злится, но не осуждает, потому что на Пугода не смотреть невозможно. Барси рядом дышит тяжёло, прерывисто — Модди кидает на него обеспокоенный взгляд, но тот ничего не замечает — его внимание всё в ту же сторону обращено. Санчез Пугода касается — по-особенному интимно, и рука по талии скользит. Тот смеётся — видно издалека — пока внутри Модди бушует океан из термоядерной смеси эмоций. Он на Санчеза не злится — только если чуть-чуть, и он его даже не винит — от Пугода отказаться невозможно, он же как грех соблазнителен; и в измене виноват совсем не тот, с кем изменяют, конечно, но всё-таки ярость и ревность никто отменить не может по щелчку пальцев, и их обоих он от греха подальше сторонится. Барси рядом громко вздыхает, смеётся истерично, тут же замолкает, в ладонях лицо прячет и дышит громко. — Ты как? — спрашивает Модди, бросая на него короткий взгляд. — Всё в порядке, — отмахивается он, криво улыбается. — Ты же тоже в ГНДР, — припоминает Модди. — И как ты… с этим справляешься? Барси замолкает ненадолго, то ли ответ обдумывая, то ли залипая на Санчеза. — Он вернётся, — всё-таки отвечает он убеждённо, уверенно. — Всегда возвращался. Модди хмыкает, хочет было над такой наивностью посмеяться, но смотрит на Барси — и насмешка потухает в груди, уступая место сочувствию. Это единственное, за что Барси цепляется — за эту глупую, наивную веру в то, что Санчез к нему обязательно вернётся, что никаких других исходов и быть не может. — Это же… предательство, — роняет Модди, внимательно на собеседника глядя. — Вы же встречались, а потом… — Мы не встречались, — мотает головой Барси. Его губы ломаются в усмешке. — Были вместе, да, но не встречались. — А это разве не одно и то же? — недоумевает Модди: он всегда считал, что Барси и Санчез партнёры, да и видно по ним было, что они куда ближе, чем просто друзья. — Нет, — ответ чёткий, уверенный, и пояснений к нему не надо. — А даже если это и было предательством, я бы всё равно его простил, — помолчав, говорит Барси. — Почему? — спрашивает Модди, уставляясь на свои ладони, кулак сжимая-разжимая. — Я его люблю, — пожимая плечами, так просто поясняет Барси, что от этих слов больно физически. — А он… — Модди не заканчивает вопрос, он даже не знает, настолько это тактично. — Ну… он же возвращался, — робко, задумчиво произносит Барси, и Модди бормочет извинения, от которых товарищ по несчастью отмахивается. Они молчат, вновь в одну и ту же точку глядя; Пугод и Санчез совсем скоро уходят, и они одновременно головами в их сторону поводят. Придурки, они такие по-дурацки влюблённые придурки, и сердце — этот глупый орган, за чувства, конечно, не ответственный, и всё-таки на них откликающийся — оно всё равно ноет и бьётся ускоренно. — Хочешь сказать, что ты… не простишь его? — вдруг спрашивает Барси. — Сейчас — точно нет, — мотает головой Модди. — И даже если прощу, я не смогу с ним снова встречаться. Барси хмыкает. — То есть, если он к тебе… Ну, допустим, сегодня вечером придёт, встанет на колени и слёзно извинится, ты его выгонишь? — недоверчиво вскидывает он бровь. Модди теряется, воздухом задыхается. Шёпотом признаёт: — Не выгоню. Барси кивает так, словно другого ответа не ожидал; кладёт ему руку утешающе на плечо. — У нас немного разные ситуации, конечно, но… Если что, я готов выслушать тебя. — Спасибо, — криво улыбается Модди. Барси уходит, уходит в ту же сторону, что и Санчез с Пугодом, будто бы догнать их стремится; а Модди остаётся один на один со свистящим отверстием в груди. Разве можно простить предательство? Разве можно простить измену? Разве можно поверить снова после такого, можно ли сердце кому-нибудь доверить и вручить, если тебе его изломали и даже не отдали обратно, не вернули? Модди любит — он знает, что Пугода всё ещё любит, и сказать он об этом собирался давно, вынашивал в груди простую фразу, подбирал момент поромантичнее — и довыбирался, да. Не успел. И произнести подобное сейчас звучит как издевательство над ними обоими. Он поднимается, уходит от спавна куда подальше, и под веками всё вспыхивают и вспыхивают картинки — Модди бы заставить себя обо всём этом не думать, но он бессилен. Санчез Пугоду не подходит ну никак, и какая на эти хрупкие плечи ответственность поместится, спрашивается? За Пугодом следить надо, потому что тот слишком часто перерабатывает, нередко тревожится и отдыхать себе почти не позволяет; его успокаивать необходимо, когда вокруг слишком много людей, шума и голосов; позволять истерить и жаловаться, терпеливо сносить все заскоки и перепады настроения, выслушивать гениальные идеи, с которыми тот запросто в три часа ночи заявляется прямо к нему в постель, будит и вещает вдохновлённо, отмахиваясь от всех «ты время видел вообще?» А может, Пугод и Санчез похожи, и со своими тараканами в голове справляются вместе? Может, Санчез, в отличие от Модди, часто позволяет заботиться о самом себе, и они друг друга поддерживают, по очереди выслушивают, успокаивают и истерят? Хотелось бы, наверное, быть уверенным в том, что в новых отношениях Пугод будет по-настоящему счастлив; но какая-то самая гадкая часть души мечтает, что Санчез не справится, проебётся где-то, окажется хуже, чем Модди — и эти мысли грязные, злые, мстительные, их бы задушить и заглушить, чтобы не вякали. Модди вздрагивает, когда его за плечо кто-то трясёт, и еле как в реальность возвращается, замедляет шаг — он почти бежал, сам того не замечая, слишком глубоко в себя уйдя. — Привет, — робко, неловко улыбается Санчез. Модди вынужден вскинуть голову, чтобы его глаза взглядом нашарить. Он тут же зацепляется за слабые, но заметные отметины на шее, издевательски выглядывающие из-под одежды. — Привет, — бесцветно откликается Модди. — Что-то случилось? Я просто спешу… Ложь, конечно, но с ним не хочется проводить лишнее время — не потому, что Санчез плохой, просто… Да всё тут и так понятно, почему! — Я узнать хотел… — он мнётся, с пятки на носок проезжается, но смотрит пристально. — Как давно у Пугода проблемы со сном? — вываливает он и наконец-то отводит взгляд. Костяшки на его пальцах побелели настолько, что похожи на снег. — Ну периодически было, но на постоянной основе вроде нет… — нервно рассмеявшись от абсурда ситуации, отвечает Модди. — Он просто спит мало временами, когда работает. А что? — Нет, ничего, — мотает Санчез головой, дёргает плечом. Вроде и уйти собирается, но топчется на месте. В итоге начинает: — Модди, а ты… — Я не злюсь, не ненавижу и не испытываю никаких негативных эмоций ни к тебе, ни к Пугоду, — перебивает его он, неосознанно говоря громче, яростнее, чем следовало бы. — Это хорошо, но… — он окончательно прячет глаза, утыкаясь в землю под ногами взглядом. Негромко признаётся: — Я хотел спросить, как там Барси… Ты же с ним разговаривал… В груди за секунду поднимается стыд и сожаление за эмоциональную вспышку. — Спроси сам, я не хочу сплетничать, — подбирает слова Модди. Сам себе противоречит, роняет: — Он в порядке, просто… Ну, сам понимаешь. Санчез не реагирует, подвисает, только губы жуёт нервно. Модди вздыхает, кладёт ему руку на плечо — утешает, что ли? — и, потрепав сочувственно, уходит, не прощаясь. В груди тесно становится отчего-то, и его смех глупый душит — это всё какой-то грёбаный сюр! Модди, наверное, не стоит сводить Барси и Санчеза вместе — хотя мысль об этом мелькает и за мозг зацепляется по-дурацки упорно; но он будет просто надзирать, не вмешиваясь, не задевая нити их судьбы — ему бы со своей жизнью разобраться, честное слово! Ноги сами собой приносят к маленькому пруду в еловом лесу — тут даже дышится легче. Сейчас слишком холодно, чтобы ногами в воде бултыхать, и Модди просто на траву падает, уставляется на водную гладь, волнуемую только касаниями ветра. На душе у него обычно штиль — спокойный, мирный, позволяющий заниматься делами, пранками, проектами; но последние недели здесь только безжалостный и взбалмошный шторм, не разрешающий делать ничего, и из рук всё само собой валится, заставляя бессильно злиться в воздух — ни на кого конкретного и на всех вокруг одновременно. И тут думать, конечно, нечего — Пугод виноват, и простить его за такое слишком сложно, и раны ещё не зажили, но это не мешает мечтать о том, что всё предательство сном было, кошмаром, и на самом деле они всё ещё вместе, всё ещё счастливы — только были ли они счастливы, если всё так вот и вышло? Модди достаёт из кармана пачку сигарет, поджигает легко, затягивается — сам не зная, зачем, просто для атмосферы, просто потому что горький дым вызывает странное удовлетворение жизнью. — Можно? — осторожно раздаётся сбоку, и ему даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, чей это голос. Он, не глядя, протягивает Пугоду зажжённую сигарету — тот благодарно кивает, затягивается, возвращает обратно, пальцами холодными его горячей кожи касаясь. Модди всегда Пугода грел, всегда — а теперь ни права не имеет, ни возможности. — Модди, — его голос тихий, ломкий, осторожный, и он всё-таки на собеседника смотрит. Шляпу тот стянул неизвестно когда, теперь отсвечивает в воздух рыжеватыми в косых закатных лучах прядками — прозрачный намёк о доверии. Интересно, как быстро он показал лицо Санчезу, как долго хранил интригу? Модди затягивается. — Да, с… Пугод? — всё-таки отзывается, взглядом по нему скользя, силясь за несколько минут всю тоску утолить. С языка чуть не сорвалось ласковое «солнце», которым он изредка его называл — как правило, когда тот был расстроен и измотан сильнее обычного. — Как дела? — глупо, совсем не подходяще к ситуации спрашивает он. Модди смеётся — горько, болезненно — и не отвечает, только сигарету протягивает. Пугод действительно был солнцем — солнцем его жизни, и если Модди был ответственен за то, чтобы согревать чужое тело, то Пугод отогревал его душу. Может, просто хмурой туче с ясным солнцем не по пути, и в этом вся проблема? — Модди, а если… Ну, когда время пройдёт… Как думаешь, ты смог бы меня простить? — Пугод избегает смотреть ему в лицо, сигаретой затягивается и дым выпускает облачком. Дым — это яд, а Пугод всю жизнь был его кислородом — и когда он выдыхает отравленный воздух, Модди им послушно дышит, себя сильнее отравляя. — Думаю, смог бы, — помолчав, отвечает он. Потому что принципы принципами, но это же Пугод — а Пугод все принципы вертит известно где, и к себе сам собой заставляет относиться так же особенно. Только сколько для этого времени нужно, Модди и сам не знает — явно не день, не два, даже не месяцы — годы. Пугод оживляется — это заметно по глазам, из тёмно-карих, почти чёрных от отчаяния, превратившихся в шоколадные. — Но никогда всё опять не будет так же, ты же понимаешь, да? — уточняет с болью Модди. Всё внутри свербит от желания просто забыть об измене и вести себя так, словно у них всё в порядке — притянуть его сейчас к себе близко, обнять, прижать и никуда, никогда не отпускать. — Понимаю. — Пугод затягивается ещё разочек и возвращает ему сигарету, ёрзает, будто двигаясь в его сторону. Он, очевидно, хочет ещё что-то сказать, но отчего-то мнётся, сомневается, и Модди его не торопит, к губам фильтр подносит. — Модди, мне жаль… Правда жаль. — Я знаю, — откликается он и улыбается, силясь из улыбки всю горечь прогнать. Не выходит: Пугод поникает, будто увядающий цветок. — Ты этого не заслуживаешь, и ты не виноват, просто… — Он наполняется эмоциями, и Модди от греха подальше затягивается ещё разок, стряхивает пепел, а потом перебивает его: — Я надеюсь, с ним ты сможешь стать счастливым, — и на язык рвётся «если со мной не смог», но Модди фразу старательно проглатывает, вместе с дымом выпускает ком. Только Пугод — Пугод всегда понимал больше, чем было сказано. — Я был с тобой счастлив, Модди, — говорит он шёпотом, и из-за его слов глаза округляются, брови ломко изгибаются. — Я просто… — Не продолжай. — Модди впихивает ему сигарету, удивлённо понимая, что они каким-то образом теперь вплотную сидят, и Пугод его ноги бедром касается. Повторяет: — Я не хочу знать, почему. — Прости, — шепчет Пугод, пока Модди с тяжестью на сердце осознаёт, что всё ещё его любит. Любит, кажется, даже больше, чем раньше; словно то, что он недоступен стал, его желанность и необходимость повысило, или просто с каждым днём Модди, несмотря ни на что, его любит сильнее и сильнее, и время нужно, чтобы это закончилось и прекратилось, чтобы душа не ныла, не пульсировала болью. Пугод затягивается, дым ему прямо в лицо выпускает, а Модди не понимает, как без него жить вообще можно. Он отбирает остаток сигареты, тушит её о землю. — Я тебя люблю, — вдруг негромко произносит он, сам себя ругая, на чём свет стоит. Это не к месту совсем; это неподходящий момент; это слишком поздно; это вообще не должно быть сказано — никогда. Пугод смотрит — в его взгляде так много всего, что у Модди в носу от сдерживаемых слёз щиплет. Пугод смотрит — смотрит ошарашенно, не зная, что делать, не зная, что отвечать, и сердце его о рёбра так громко бьётся, что это даже Модди слышит. Проблема только в том, что всё ещё родное чужое сердце не в такт стучит. — Модди, я… — его губы шевелятся будто против его собственной воли. Модди зажигает ещё одну сигарету, затягивается. — Прости, — выпускает вместе с дымом он. — Мне не стоило этого говорить, — и, задумчиво к себе прислушавшись, добавляет решительно: — Но я не жалею, что сказал. И если бы Пугод мог бы его душу потрогать, он бы понял, что она больше не болит. Потому что умерла. — Модди… — Пугод звучит так, будто сейчас расплачется. Тараторит, протяжно всхлипнув: — Если я скажу, что тоже, ты же мне не поверишь? — Не поверю, — соглашается Модди, снова фильтр к губам подносит. А потом тихо-тихо, глаза в глаза глядя, говорит: — Прости за то, что нас нет. — Модди! — Пугод ему в руку вцепляется, прижимается поближе, сигарету перехватывает. — Модди, ты же не виноват… — Ну в чём-то точно виноват, иначе… — начинает бормотать он, но холодный палец оказывается к его губам прижат. — Модди… Пугод смотрит — смотрит так болезненно, с такой виной, что в ней потонуть можно. — Ты будешь счастлив, — обещает Модди, с горечью признавая, что гарантировать это не может, способен только надеяться и верить. — Можно тебя поцеловать? — вдруг просит он, брови умоляюще изламывая. — Пугод, ты же… — Один раз! Последний! Пожалуйста… — Сжимает хватку на предплечье ещё сильнее он. — Ты так только больше запутаешься… — протестует Модди, сам с собой борясь, с искушением борясь. — Пожалуйста, — повторяет Пугод жалобно, взмахивает сигаретой между пальцев. — Вот пока она не дотлеет! — Это ненормально, — мотает головой Модди, пока сам ближе двигается, руку на его щеке располагает, греет привычно — только от этой привычки избавиться в кратчайшие сроки надо. Пугод затягивается сигаретой, осторожно кладёт рядом, чтобы видеть, и целует, дым пускает ему в рот. Модди дрожит — и душой, и телом; он срывается, срывается тотально, будто в машину без тормозов садится; его руки за секунду оказываются на чужой талии, сжимают с силой, тянут ближе, чтобы впечататься грудью в грудь, чтобы слышать отзвуки ритма сердца, заполошно в ушах пульсом отдающегося. Пугод льнёт, губы кусает, впивается пальцами в кожу отчаянно, до синяков, и Модди такому даже рад — потому что это болью на память в напоминание о встрече останется. Он скашивает глаза на сигарету — та медленно тлеет, и пепла становится больше, а огненная полоска к фильтру ближе и ближе, и сигарета теперь солнцем становится — она догорит, и Модди к Пугоду доступ потеряет окончательно. Крышу сносит, если честно, конкретно так — Модди не помнит, когда в последний раз Пугод таким раскрепощённым и яростным был, он до крови губу прокусывает, слизывает, извинения бормочет, не разрывая поцелуй; Модди головой мотает, мол, ничего страшного, а сам благодарить за подобное готов — он молится, просит всей душой, чтобы Пугод его кусал сильно-сильно, чтобы в плечи до синяков вцеплялся, чтобы языки петлёй спутались, и укусы чтобы саднили потом долго-долго, и следы чтобы на память остались. Пугод его мысли будто бы слышит, не сдерживается совсем, и это больно, конечно, но боль такая небом благословлена; и это в сравнение с тяжестью на сердце не идёт, и Модди смаргивает влагу с ресниц, потому что плакать в поцелуй ну уж совсем жалко, позорно. Они будто в один комок отчаяния слепились, в единое целое превратились, и последнее, что Модди в этом мире хочет — его от себя отстранять. Но отстраняет, отодвигает, и лицо у Пугода мокрое-мокрое, слёзы без всхлипов дорожки по его чертят — Модди несдержанно их ладонями стирает, не утешает, не говорит ничего, только губы искусанные облизывает, с них привкус железа снимает. Сигарета дотлела до фильтра, потухла сама собой — и солнце Модди тоже с небосвода пропало, он теперь в тьме кромешной должен привыкать жить. Пугод плачет — беззвучно, просто роняет капельки солёные, как море и кровь, и у него рот в беззвучном крике приоткрыт, и это всё так отчаянно, так болезненно, что Модди не замечает, как задыхаться начинает, тонуть и замерзать. Он с удивлением ощущает влагу, по лицу бегущую, и с подбородка что-то капает, но он внимания на это даже не обращает — у него в зрачках сейчас только Пугод-Пугод-Пугод, он один. — Прости, — шепчет он помертвевшими, белыми губами. Добавляет торопливо: — Знаю, что не простишь, просто… Модди, я… Модди, ему подражая, к его рту прикладывает палец, советуя умолкнуть и силы на бессмысленные разговоры не тратить. — Мне тоже жаль, — говорит он и не знает, что делать, не знает, как себя вести, и на языке дурацкое «я тебя люблю» нарезает круги, оставляет длинные царапины на нёбе. Они сталкиваются взглядами — и это обмен чувствами без слов, это беззвучный, молчаливый диалог, который точку в этом всё поставить обязан. «Я тебя люблю», — говорят глаза Пугода. «Я тебя тоже», — отвечает Модди. «Но мы вместе не будем?» — это скорбь. «Но мы вместе не будем.» — это отчаяние. И «никогда» между ними тянется оборванной струной. Пугод решительно взгляд отводит, поднимается на ноги, еле заметно пошатываясь; у него под глазами залегла вечная печаль. Модди повторяет за ним, воздух втягивает резко, ладони свои трёт — стало холодно. — Прощай? — вопросительно роняет Пугод. — Мы ещё встретимся, — отзывается Модди ледяной насмешкой над самим собой. — Модди, у нас не получится дружить, ты же знаешь, да? — он вертит в руках шляпу, подхваченную с земли — та просто в стороне валялась, видимо. — Знаю, — соглашается он, зачем-то из его рук цилиндр берёт и напяливает на чужую макушку с такой же аккуратностью и испугом, как однажды снимал в самый первый раз. Пугод подозрительно шмыгает носом. — Прощай, солнце. Он не отвечает, просто разворачивается и медленно бредёт, отчего-то не решаясь воспользоваться элитрами. Может, потому что птицей себя подбитой ощущает. Солнце потухает; потухает и что-то в груди. «Он вернётся, — звучит в голове убеждённый голос Барси. — Всегда возвращался.» Модди хмыкает. Может, МайнШилд — это сервер разбитых сердец, и вовсе не друзей? Эта мысль кажется забавной, и Модди зачем-то камень из-под ноги поднимает и в озеро швыряет. Оно отзывается рябью по поверхности. Он уходит, ощущая, как между ребёр появляется огромная, пустая дыра с пульсирующей коркой по краям. Руки у него с тех пор в любую погоду холодные, как матовый лёд.