Лунный сын

      Образ матери всегда ассоциировался у маленького Кэйи с луной. Она была грациозной, нежной, немного холодной, — прямо как лунный свет, просачивавшийся через окно его комнаты. Кэйа всегда смотрел на него с благоговением, тянулся маленькими ручками, будто пытаясь обнять загадочное нечто, дотронуться до самой луны.       Мама на это только мягко улыбалась, пряча смешки в его спутанных волосах, и шутила про сына луны, совсем как в истории из его любимой книги сказок.       Кэйа же тогда, задумавшись, пришёл к выводу, что мама у него и правда похожа на луну.       Когда он, от неловкости надув щёки, признался ей в этом, женщина сначала застыла в секундном изумлении, а потом вдруг рассмеялась. Кэйа навсегда запомнит этот смех — мягкий, с нежными переливами, будто несущий в себе её внутренний свет. Мальчик очень любил этот свет.       — Запомни, сынок, — ласково сжимая детские ладошки, говорила она, — я всегда буду тебя любить.       Кэйа же почему-то неизменно хотел позорно расплакаться от распиравшей его в ответ на слова матери нежности. Она же, слишком наблюдательная, чтобы этого не заметить, лишь смотрела на него отчего-то грустно-грустно и обнимала чуть крепче.       А потом её свет погас.       А потом луна треснула.       А потом… а потом она умерла.       Кэйа не мог отделаться от навязчивого образа треснувшей луны, преследовавшего его с тех самых пор. Будто вместе с луной в нём самом надломилось что-то ещё, что-то невероятно важное. Будто он потерял неотъемлемую часть себя. Будто кто-то оторвал нечто — самое важное, самое нужное — прямо от сердца.       Отец же… Отец тогда лишь холодно хмыкнул, скупо улыбнулся бездушному каменному надгробию и увёл Кэйю прочь с кладбища. Увёл, чтобы однажды и вовсе оставить его далеко в Мондштадте совсем одного, разбитого, с некой расплывчатой миссией и грузом непомерных ожиданий.       Уже потом, в новом доме, в новой семье, — отцу бы стоило поучиться у них отношениям с детьми, право слово, — он будет лежать на мягкой постели и, пустым взглядом глядя на лунный свет, вновь пробившийся через окно, вновь и вновь видеть перед собой треснувшую луну. Маму. Совсем холодную, мертвенно-бледную. Уже не живую.       Кэйе бы стоило отпустить. Кэйе бы стоило двигаться дальше. Но он мог лишь вновь и вновь тянуться ладонями куда-то в ночное небо в бессмысленной надежде на чудо.       Ему казалось, что луна ему однажды ответит. Ответит родным голосом, полным затаённой любви и бесконечно ласкового внутреннего света.       Ему казалось, что она спросит: как у него дела? Хорошо ли ему в новом доме? Вкусно ли он ест? Крепко ли спит? Тепло ли одет?       И тогда он ответит: «Всё хорошо, мама. У меня всё хорошо».       Но луна продолжала молчать.