Сладкий яд твоей души

      Проснувшись на следующее утро, Лера почувствовала, что не хочет жить. После всего происшедшего у неё не было никакого желания возвращаться обратно в опостылевшую реальность, чьи отголоски в виде чувств и неприятных ощущений вызывали у неё едва уловимый гнев.       Её сознание будто разломилось на две части: одна — ловила все происходящее снаружи — в реальном мире, чувствуя сильную боль где-то глубоко внутри сердца; вторая — подавляла первую, разделяя себя стеклянной стеной, сквозь которую она могла слышать, видеть, но так и не сумела пробиться.       Это стекло как будто отгораживало её от боли, которую не хотелось переживать. И которую она боялась до паники. И разделяя, таким образом, сознание, Лера впадала в сумасшествие, продолжая находиться в кольце рук столь ненавистного человека. Будто все это происходило не с ней, а с какой-то другой особой.       Её спина была плотно прижата к телу Глеба. Зарывшись носом в её волосы, он медленно дышал ей в затылок.       Пошевелив пальцами, она почувствовала, что те по-прежнему были сжаты в стальной хватке его ладони — переплетя их вчера после того, как все закончилось, он так и проспал остаток ночи, продолжая её держать, будто ему вовсе не хотелось разрывать с ней интимного контакта и отворачиваться от неё даже во сне…       Теперь Лера окончательно разочаровалась в этом человеке. И разочарование это оказалось для неё самым болезненным, раз и навсегда перевернувшее её сознание.       Почувствовав его движение, она ощутила, как аккуратно переложив её на себя, он тотчас прижал её голову к своему плечу, задумчиво перебирая её волосы.       Размеренный ритм его сердцебиения не совпадал с её и смутно осознавая, что их сердцам никогда не суждено забиться в унисон, Чехова от всей души желала познать ему все отчаяние, которое испытала она сама, включая страдания от безответной любви и невозможности быть рядом с любимым человеком…       Она точно уже не помнила, сколько времени провела в состоянии полудремы, лежа в одной постели с Глебом, однако стоило ей позже открыть глаза, как она обнаружила, что лежит не на нем, а на кровати. Сам Глеб, уже давно одетый, молча стоял, склонившись над нею и осторожно тряс её за плечи, с беспокойством всматриваясь в её глаза.       Отвернувшись, Лера удовлетворенно прикрыла свои опухшие глаза, лишь бы не встречаться с ним взглядом и не слышать его голоса. Остальное давно потеряло для неё всякий смысл, ровно как и её собственное существование…       Мгновенно отключившись, она точно не помнила, сколько времени провела в чужой постели. Также она смутно помнила, как снова проснувшись и покинув ненавистную спальню, спустилась к себе, а потом отыскав свою одежду, оказалась в ванной комнате, держась за раковину, чтобы не упасть.       Выплаканные слезы принесли лишь опустошение и, перестав чувствовать хоть что-нибудь, Лера как будто потеряла все разом отключившиеся эмоции, довольствуясь оставшейся взамен ненавистью, которую она испытывала теперь к Глебу, уверенная, что это чувство останется с ней навсегда.       Чуть позже она услышала позади себя какой-то неуловимый шорох, и будучи уверена, что он специально пришел сюда, чтобы проконтролировать её состояние, она сколько не ошиблась, услышав вскоре знакомый голос.       Увидев её, Глеб хотел к ней подойти, но оказавшись во власти гнева, с неожиданной для себя стороны, Чехова оттолкнула его прочь и судорожно вцепившись в раковину, словно ища в ней опору, попыталась сохранить равновесие, ощущая, как дрожат её ноги.       Мельком взглянув на свое отражение в зеркале, моментально бросившееся ей в глаза, Лера изо всех сил ударила по нему кулаком, с отстраненным вниманием наблюдая за тем, как по полу ванной комнаты разлетаются его осколки. После чего подняв со дна умывальника самый крупный из них, повернулась к Лобову, стоящему в нескольких шагах от неё, сжимая в кровоточащей руке осколок.       — Уби… рай… ся… — прохрипела она, глядя в глаза стоящего перед нею Глеба.       Странно дернувшись, будто вздрогнув всем телом, он двинулся в сторону выхода из ванной комнаты, и не сказав ей после этого ни единого слова, он покинул помещение, хлопнув, напоследок, дверью, и оставляя её в одиночестве…       Выронив осколок, Лера упала на колени, и машинально скрестив руки на своей груди, скрутилась вся от боли, впиваясь ногтями в собственные плечи и не видя перед собой ничего за волной упавших ей на лоб и закрывших от неё весь обзор волос. Её слух фиксировал лишь сдавленное чертыханье уходящего прочь парня и его глухие, отдаляющиеся шаги…       Приняв душ и переодевшись, она кое-как добралась до своей комнаты, немного разминувшись с Глебом, который нес бросить в стирку постельное белье, где ещё оставались следы её крови. Ближе к вечеру Чехову начало лихорадить.       Её тело горело пламенем, а мысли разбегались, отказываясь формироваться во что-то цельное. Однако тонкое одеяло не спасало её от прохлады, и постоянно скидывая его с себя от духоты, через пару минут она снова в него закутывалась, едва холод достигал её конечностей.       Ей снилось, что она лежит простуженная, и за ней ухаживает мать, как в далеком детстве, и слегка поддерживая её голову над подушкой, пытается помочь ей выпить жаропонижающие.       Тихо её позвав, Лера слабо улыбнулась сквозь сон, послушно размыкая губы и морщась от противного привкуса лечебной микстуры. Через долю секунды к её рту был приставлен стакан с водой, из которого она тотчас выпила, едва не поперхнувшись.       Уложив её обратно на кровать, воображаемая Мария Чехова провела пальцами по лбу дочери, убирая с него волосы и поймав на мгновение отстраняющуюся ладонь матери, Лера прижала ее к своей щеке, упрашивая мать побыть какое-то время рядом с ней, совсем забыв, что той уже давно не было в живых…       Болезненное состояние затянулось, и пролежав в лихорадке целых два дня, она вдруг с ужасом осознавала, что воскресшая мать оказалась всего лишь плодом её воображения, стоило ей рассмотреть перед собой очертания более чем реального лица Глеба Лобова.       — Очнулась, наконец. — Раздался со стороны его спокойный и ровный голос, чей тембр сейчас значительно отличался от жаркого шепота той проклятой ночью…       Прозрение больно ударило по психике Чеховой. Судорожно комкая в руках одеяло, она тщетно пыталась унять участившееся сердцебиение, глядя потухшим взглядом на сводного брата.       Ранее она даже в страшном сне не могла подумать, что однажды ей придется стать пациенткой этого человека, а он будет её когда-нибудь лечить.       Лера не знала, за что заслужила такое наказание. Будто судьба, немало поиздевавшись над ней накануне, решила добавить напоследок новых несуразностей. Бог знает, что он наплел их одногруппникам насчет её отсутствия на занятиях, отговаривая Вику с Толиком от посещения этого дома, пока она валялась в своей комнате, сгорая от жара.       Став напротив её кровати с пачкой таблеток в одной руке, в другой — держа стакан с водой, Глеб протянул ей лекарство, надеясь, что она поймет его намек, и заберет у него средство.       Слегка нахмурившись, Чехова отодвинулась от тянущейся к ней руки. Ей не хотелось брать что-либо от него, а сама мысль, что этот человек мог касаться её раньше, сводила её с ума, заставляя по новой окунуться в воспоминания, где мелькали жаркие кадры их интимной сцены. Поэтому подтянув одеяло повыше, она попыталась закрыться от него, сделав вид, будто его вовсе не было в комнате, а она находилась здесь совсем одна. Заметив этот жест, Глеб раздраженно свел брови:       — Выпьешь сама или мне тебе «помочь»? — бросил он, не спуская своего взгляда с насупившейся Чеховой.       Недоуменно поджав губы, она непонимающе уставилась на него, пытаясь вникнуть в суть сказанных им слов, чей смысл приобрел для неё новую окраску…       Мерещившаяся ей мать, сидящая подле её кровати, на самом деле оказалась самым ненавистным для неё человеком на свете. Она вынесла бы нахождение рядом с собой кого угодно, включая даже все время критиковавшую её Шостко, только не Глеба.       Сознание в очередной раз сыграло с ней жестокую шутку, и не желая больше видеть его рядом, Лера с глухим плачем отвернулась к стене, утыкаясь лицом в подушку…

***

      Уходя из дому, Глеб возвращался лишь под вечер, по-прежнему оставаясь верным данному накануне обещанию отцу присмотреть за своей «сестрой». И оставляя Чехову столь продолжительное время одну, он не замечал, что его действия и само присутствие упорно ею игнорируются, стоило ему зайти к ней в комнату.       С того момента он будто перестал для неё существовать, пусть она и осознавала, что постоянно бегать от проблем у неё не получиться. И словно специально отказываясь обращать внимание на её отстраненность, он продолжал ставить рядом с ней тарелку с едой, которую сам же готовил, но есть Лере не хотелось.       Сама мысль о приеме пищи, приготовленной им, вызывала у неё какой-то внутренний протест, словно он мог туда что-то подсыпать, как поступал порой по отношению к своим горемычным пациентам.       В особенности здорово ему удалось насолить в свое время одному из них по фамилии Латухин. Начав враждовать друг с другом чуть ли не с самого первого дня практики, пожилой мужчина чуть не скопытился во время процедуры из-за подмены мстительным практикантом лекарства, которое вколола ему медсестра Лебеда. Так что если бы не вмешательство Гордеева, этого Латухина уже б давно не было в живых.       Но скандал все равно поднялся тогда знатный, набрав такой размах, что самого Глеба едва не выперли из института, а Лебедеву и вовсе грозились уволить из больницы.       На удивление, для обоих тогда все закончилось хорошо. Поэтому опасаясь, как бы и с ней не вышло подобной штуки, Лера очень аккуратно принимала предложенные Лобовым лекарства, предпочитая порой и вовсе обходиться без них, лишь бы не контактировать лишний раз со сводным братом. С той поры боль стала для неё неразлучной и привычной спутницей.       Проводя время в своей комнате, она наслаждалась одиночеством, стараясь не думать о Глебе. Порой ей хотелось причинить ему какой-то вред, но прекрасно понимая, что у неё вряд ли хватит сил и решимости осуществить желаемое, вскоре оставила эту затею, продолжая как прежде злиться на саму себя за собственную нерешительность.       Пару раз Лера задумывалась о самоубийстве, но презирая в глубине души людей, заканчивающих свой жизненный путь таким образом, она была вынуждена вскоре оставить и эту идею.       Тем более Денис бы никогда ей этого не простил, да и она сама не хотела оставлять его одного в этом жестоком мире. Ведь кроме неё, у подростка больше никого не было. И если с Олегом Викторовичем что-то случится, подросток рисковал остаться совсем один.       Изредка Глеб останавливался напротив её комнаты, задумчиво рассматривая её лицо, если дверь оказывалась незапертой, и тогда ей казалось, будто он испытывает что-то вроде сожаления за свой поступок. Правда самой ей в это мало верилось, потому что Глеб вообще был сложным для понимания человеком.       А возможно он просто презирал её за то, что она так быстро сломалась. Без всякой борьбы. Либо злился, что позволил себе так легко её сломать, надеясь на обратный эффект…       В любом случае ничего хорошего она от него не ожидала и ожидать не могла, теша себя несбыточными иллюзиями и мечтами, которым не суждено было сбыться.

***

      На третий день к ней начала возвращаться былая бодрость, и постепенно сбрасывая с себя привычное оцепенение, Лера принялась раздумывать о том, как ей жить дальше, сходя с ума от постоянной близости Глеба, который то и дело мелькавшего у неё перед глазами.       Так в её мозгу зародилась идея о побеге, что заставило её пересмотреть свой рацион и впервые за все это время поесть, лишь бы набраться сил для дальнейших свершений. Денис после возвращения с экскурсии её, конечно же, вряд ли поймет, но Лера за это не беспокоилась.       Когда-нибудь она обо всем ему расскажет, если Глеб, конечно, не поставит её брата в известность об этом инциденте раньше. А Дениска — неглупый парень. Он все поймет и примет её сторону. После всего происшедшего Лера больше не видела смысла оставаться в этом доме.       Да, пока что она не могла вернуться в квартиру родителей, которую пришлось сдавать ради дополнительных денег, но разве она не найдет хоть какую-то комнату в этом городе, где можно было бы нормально устроиться, лишь бы находиться как можно подальше от Глеба?!       На съем квартиры денег у неё не хватало, поэтому ей приходилось рассматривать другие варианты проживания на чужой жилплощади.       Ещё больше Лера утвердилась в правильности выбранного ею решения, когда в один прекрасный момент позвонил Лобов-старший, расспрашивая, как у них дела.       Была середина дня, когда в гостиной раздался телефонный звонок. Рядом не оказалось никого, кто мог бы поднять трубку, поэтому Лера была вынуждена покинуть свою комнату, чтобы ответить на звонок.       Бодрый голос Олега Викторовича нельзя было спутать ни с кем другим. Их общение заняло не так много времени, но рассказывая вкратце о домашних делах, Чехова ни словом не обмолвилась о выходке Глеба, стараясь держаться так, чтобы тот не заподозрил по голосу, что она чем-то расстроена, пусть и такое подозрение в душе мужчины все равно заронилось. Так как Лера отвечала ему без особого энтузиазма.       Когда она положила трубку на место, Глеб давно успел покинуть свою комнату и, спустившись в гостиную, остановился напротив, испытывающее установившись на обомлевшую Чехову.       — Кто звонил? — спросил он, надеясь, что в этот раз она его не проигнорирует и соизволит наконец переброситься с ним парой-тройкой фраз.       Лера ответила ему не сразу, словно собираясь с мыслями. И посчитав за нужное поставить его в известность относительно звонка Лобова-старшего, ведь это был его отец, и Глеб должен был знать, о чем она с ним разговаривала, впервые за все это время прервав свой игнор, она глухо проронила, избегая смотреть ему в глаза:       — Звонил Олег Викторович… Сказал, что встреча с поставщиками прошла удачно и через пару дней он будет дома… Ещё он передавал всем привет, — на этом месте она судорожно вздохнула, словно эта фраза далась ей нелегко. — Сказал, чтобы мы без него не скучали…       — Когда он будет здесь, можешь рассказать ему о том, что я с тобой сделал… — холодно произнес Глеб, сжимая в карманах кулаки, и пытаясь таким образом скрыть своё душевное напряжение и одновременно уловить её реакцию на произнесенные им только что слова.       Сохраняя внешне спокойствие и стараясь казаться максимально ко всему безразличной, Лера внутренне содрогнулась, представив себе на миг, что ей придеться поставить об этом в известность своего приемного отца, к которому она относилась с огромным уважением. Чего, к сожалению, нельзя было сказать о его сыне.       И чувствуя себя почти грязной, даже запятнанной после той роковой ночи, она даже представить себе не могла, как сможет смотреть после всего Олегу Викторовичу в глаза, не имея ни малейшего желания посвящать его в подробности столь мерзкого по своей сути инцидента.       А сама мысль о том, что однажды ей придеться заговорить об этом с Викой, а потом с Рудаковским, когда последнего наконец выпишут из больницы, и вовсе выглядела для неё самоубийственной. Поэтому не силах даже представить себе реакцию друзей и Дениса на отвратительный поступок Глеба, Чеховой все меньше хотелось находиться с ним под одной крышей, где каждое его присутствие напоминало ей о том, как он брал её в тот вечер, пытаясь удовлетворить собственную похоть…       Едва не задохнувшись от захлестнувшего её гнева, она крепко зажмурилась, возвращаясь к своему прежнему решению о побеге.       Сейчас только этот способ мог избавить её от необходимости каждый день видеться с Глебом не только дома, но ещё и на практике в больнице, где они тоже периодически пресекались, редко общаясь по-нормальному.       Так, подстегнутый новой информацией, её мозг начал формировать скелет будущей идеи о побеге. Если Глеб на выходных поедет на очередное гульбище со своей компанией, ей ничего не стоило вызвать такси и уехать в другой конец города, где он ни за что не сможет её найти, даже если сильно захочет. А там, сняв где-нибудь временно угол, она постарается начать жизнь с чистого листа, где больше не будет места для такого как он.       Единственное, что останавливало её от воплощения данного плана, так это отсутствие лишних сбережений, которых ей должно было хватить на проживание в гостинице хотя бы на пару недель, пока она не найдет подработку. А ведь помимо этого ей надо было ещё за что-то питаться и оплачивать повседневные счета.       Продать что-либо из родительской квартиры она не могла, а это значило, что лишние деньги ей придется добыть другими способами, в том числе, кражей. Обокрасть, к примеру, самого Глеба, ведь за что-то же он покупал себе бухло, запчасти к ноутбуку и машине, закупаясь одновременно недешевой одеждой.       С другой стороны, Глеб с его врожденной проницательностью, передавшейся ему очевидно от матери-авантюристки, мог запросто разоблачить её кражу, стало быть, ей придеться выпрашивать у него деньги под каким-либо выдуманным предлогом, включив на полную собственную фантазию. То, что ей подкинуло в качестве причины подсознание, противоречило всем её принципам и нормам морали, но прекрасно понимая, что после происшедшего в ту ночь, падать ей дальше было некуда, она таки решилась на долгожданный с ним разговор, уловив удобный для этого момент.       Поужинав, Глеб как раз собирал со стола посуду, укладывая её в раковине, чтобы позже все помыть и оставить сушиться, когда на кухне появилась Чехова. Совсем не ожидая её здесь увидеть, ведь раньше она предпочитала избегать его общества, Лобов застыл на месте, и всерьёз озадаченный происходящим, растерянно уставился на неё.       — Ты что-то хочешь мне сказать? — осведомился наконец он, обдав её горячим блеском своих черных глаз и рывком перекидывая через плечо маленькое кухонное полотенце.       Потеряв на миг дар речи, Лера почувствовала себе не в состоянии вымолвить ни слова, о чем бы он не спрашивал, терпеливо ожидая ответа на свой вопрос. А Глеб и вправду ждал. Ждал, когда она первой соизволит с ним заговорить и чудо, наконец, свершилось!       Стиснув зубы и отчего-то не на шутку заволновавшись, Чехова попыталась обуздать свои эмоции и взять себя в руки.       — Ты же воспользовался мной в ту ночь, как проституткой, верно? — спросила она, с удовлетворением наблюдая за тем, как изменилось выражение лица сводного брата.       Широко распахнувшиеся на долю секунды глаза парня резко прищурились. Если он чего и ждал от неё все эти дни, то явно не этого. Но ведь это Чехова. Что с неё взять….       — Мужчины ведь платят таким женщинам, когда пользуются их услугами, — как ни в чем не бывало продолжила Лера, прилагая все возможные усилия, чтобы сохранить хотя бы внешнюю невозмутимость и ничем не выдать своих истинных намерений. — Так заплати и мне, Глеб, как они. Заплати за то, что воспользовался тогда мною, как если бы мы находились с тобой в борделе.       В помещении повисла напрягающая тишина. Температура на кухне как будто упала на несколько градусов вниз, и сама атмосфера изменилась. Но успев за это время трижды пожалеть о том, что она вообще рискнула обратиться к нему с подобного рода просьбой, Лера с облегчением вздохнула, когда презрительно скривившись, Глеб бросил на стол кухонное полотенце и ушел в свою комнату. Вернувшись оттуда через пару секунд с бумажником, набитым доверху купюрами, он молча приблизился к Чеховой.       — Столько бы ты дал бы самой дешевой потаскухе? — еле слышно отозвалась она, напряженно всматриваясь в отрешенное лицо сводного брата.       Остановившись перед ней, он швырнул свой бумажник на стол, выдав вслух то, что при других обстоятельствах могло бы потешить её раненое самолюбие:       — Нет, я заплатил бы тебе, Чехова, столько, сколько обычно дают самой элитной шлюхе в лучшем борделе Москвы, — после чего коснувшись непроизвольно пальцами своей переносицы, будто закрываясь от увиденной картины, вышел покурить, показывая, что на этом их диалог закончен и он не видит дальше смысла обсуждать эту тему.       С трудом сглотнув неприятный ком в горле, Лера взяла со стола раскрытый бумажник, и опустошив его содержимое, выронила эту вещь обратно на стол.       Там была приличная сумма денег, которой могло с головой ей хватить на пару месяцев безбедного проживания с условием хорошей экономии, а там она что-нибудь придумает. Найдет подработку, устроившись на первое время в какую-нибудь больницу помощницей медсестры или санитаркой, а потом обязательно вернется на учебу. Денису же лучше было пока пожить под боком у Олега Викторовича. Сейчас у неё вряд ли получится содержать вдобавок ещё и школьника-брата.       Это были личные сбережения Глеба. Он копил эти деньги, чтобы купить себе на них что-то существенное, а отдал все ей.       Да, эти деньги были ей нужны. Без них ей сейчас никуда. По сути, она только что продалась ему, зато теперь, по крайней мере, она хотя бы знала свою цену, считая себя жалкой и никчемной дешевкой…       Крепко сжав задрожавшие губы, Лера попробовала отбросить лишние мысли, и немного успокоившись, тут же отправилась к себе, чтобы собрать вещи.       Она искренне надеялась вырваться из этого дома и больше никогда сюда не возвращаться, ровно как никогда больше не вспоминать о сводном брате, причинившим ей ни с чем не сравнимую боль и запятнавшем её репутацию.