Таргариены. История драконьей династии

      Вид собственной спальни раздражал Джоселин до зубного скрежета. Может, виной тому были непривычные пуховые перины, доставленные из Юнкая лишь накануне, а может — беспорядок, что учинила Рейнис, пока они собирались в богорощу встречать короля. Как бы то ни было, логичной причины для раздражения у принцессы Драконьего Камня не было, и эта нелогичность жгла сердце пуще дешевого пойла, которое так обожала невестка Алисса.       Кузина Шира, с видом прожженной купчихи, любила повторять: «Коль родные стены злят — жди беды». Джоселин считала всех кузин по отцовской линии особами недалёкими, но с этим изречением спорить не смела.       Красный замок стал ей домом с той самой поры, как в один из дней 61 года лорд Штормового Предела привёз её с кузинами в столицу — на воспитание. Рогар Баратеон, постаревший, сломленный гибелью жены и предательством брата, собирался на войну в Дорн, но перед этим решил устроить судьбу единственной дочери. Королева Алисанна, имевшая к тому времени троих детей на руках, с удовольствием подготовила покои в Твердыне Мейгора для единоутробной сестры.       Тогда Джоселин была ещё дитём, но быстро снискала внимание двора. К четырнадцати годам её благосклонности искали — что и неудивительно, ибо она была старшей среди родственниц королевской четы. Формально, конечно, дела обстояли иначе — но Эйрея скончалась в муках после путешествия в землях Валирии, Рейлла приняла постриг, а сестрица Рейна вела затворническую жизнь в башнях Харренхолла, высовывая свой нос раз в год на именины единственной живой дочери, что у нее осталась.       Первым ее другом стала Кассандра Эстермонт, дочь Элдана Эстермонта. Эстермонты были знаменосцами Баратеонов, и прошлый глава дома, дряхлый старик Лукас, считался хорошим товарищем своему сюзерену. Тем не менее, воспоминания о Нефрите не грели душу.       До 67 года вотчиной Эстермонтов крепкой рукой заправляли две женщины: Рона Тарт — последняя жена лорда Лукаса и ее мать, Ларисса Веларион. Старая карга, чьи манеры больше подошли бы трактирной потаскухе, чем благородной даме, была племянницей королевы Алиссы и доводилась кузиной самой Джоселин. А еще она всю жизнь боготворила Рейну Таргариен, и потому, едва Рогар Баратеон с детьми переступал порог Нефрита, на них опускалась ледяная тень безразличия и пренебрежения.       Будучи всего лишь девочкой, она остро чуяла неприязнь, и многие вечера проводила подле брата, который собственноручно стирал слёзы с ее зареванного лица. С годами она научилась реагировать на недоброжелательные настроения с достоинством — младшая сестра короля принимала право людей на неприязнь к ней, но и не стеснялась напоминать, что каждый занимает место согласно своему статусу.       Так зародилась дружба леди Баратеон и леди Эстермонт — на пепелище грусти и ненависти к общим недругам. Кассандра терпеть не могла ни Рону Тарт, ни её дочь, свою тётку Лоис. Как-то раз на пиру, то ли в честь рождения Сейры, то ли Визерры, подруга, перебрав арборского золотого, призналась, что ее одряхлевший дед, под старость лет превратившийся в послушную марионетку в руках Роны, приказал передать все наряды и игрушки Кассандры капризной Лоис. Лорд Элдан не посмел вступать в конфликт с собственным отцом, и, покорившись воле умирающего идиота, сам лично перенес сундуки собственной дочери в покои капризной младшей сестры. Кассандре ничего не оставалось, кроме как сжимать кулаки от бессилия и молить Богов о справедливости.       Вторым человеком, чьим расположением Джоселин искренне дорожила, была Гарла Тирелл — первенец Мартина Тирелла и Флоренс Фоссовей. Знатная, утонченная и изысканная, поначалу она была главной соперницей за благосклонность знатных вельмож. Ее отец был Верховным лордом Простора и по совместительству мастером над монетой. Орудием ее было богатство, собственные связи и умение плести интриги похлеще эссосцев.       Обе — и Гарла, и Кассандра, — быстро переросли статус «приятельниц» и стали по-настоящему близкими людьми для Джоселин. Они втроем искренне беспокоились друг за друга, дарили друг другу памятные подарки, прикрывали в многочисленных авантюрах, и самое главное — стали дополнительными глазами и ушами друг другу. Они держали руку на пульсе событий, докладывали о политических изменениях в землях своих родителей и рассказывали последние слухи и новости, которые им с радостью приносили служанки. С тех пор ни один слух и ни одна сплетня не могли скрываться от пристального внимания троицы. А когда Эймон, старший сын короля и королевы, украл первый поцелуй у единственной дочери Рогара Баратеона и последнего дитя Алиссы Веларион в амфитеатре Драконьего Логова, Кассандра и Гарла отчетливо увидели будущее подруги. Джоселин ждала корона.       Слухи, что блуждали в коридорах Красного замка клубнями едкого дыма, лгали — Эймон Таргариен, не смотря на изысканные манеры, был истинным сыном драконьих владык. В его жилах текла кровь Завоевателя, пламенная и неукротимая, и сам он был Драконом — преданным родне, неистовым в гневе, отважным, всегда забирающим свое. Девичество своей нареченной, к большой радости королевских служанок и септ-наставниц, принц считал величайшей драгоценностью, которую надо оберегать. Но он никогда не собирался лишать любимую ее добродетели под диктовку традиций и предписаний. Поэтому, когда Боремунд пригласил сестру и ее жениха испытать дотракийских скакунов — тринадцать великолепных жеребцов, доставленных через Узкое море в дар Тёмной Деве, — Эймон уже видел, чем завершится этот день. Разгоряченная скоростью и опьяняющим чувством свободы, Джоселин поспешила оставить брата в Королевском лесу, а сама вернулась в замок вместе с женихом, и предложила уединиться в опочивальне.       Их застала королева — влюбленных, утомленных и нагих. Когда на следующий день Алисанна попыталась узнать у сестры, не была ли она подвержена принуждению и не сожалеет ли о случившемся, ответом ей стал нервный девичий смех. Единственное сожаление, которое испытывала Джоселин, было вызвано чувством вины. Вины от того, что она целых два года отказывала себе в настоящем удовольствии.       Разумеется, они с Эймоном дарили друг другу ласки и поцелуи при каждом удобном случае, преуспев в любовном ремесле не хуже, а то и лучше раскрепощенных лиссенийцев. Но отдаваться любимому мужчине полностью, разделяя душу и тело без всяких преград, было счастьем наивысшим, лучшим из всех, что она знала. До определенного времени.       Этим определенным временем стало рождение ребенка. Три года их маленькая семья откладывала исполнение королевского долга, чтобы Джоселин не постигла судьба покойной Алиссы Веларион.       — Для счастья мне достаточно одной тебя и твоих криков — шептал Эймон, когда она дрожала от мужских пальцев, двигающихся в ее лоне. — Твои дерзкие шутки слаще самых сочных персиков.       Но чем дольше длился их брак, тем чаще окружающие шептались о здоровье королевской невестки. Брат-король и вовсе не знал стеснения, и как-то в один из праздников, находясь в окружении всех членов королевской семьи, от Баратеонов до Веларионов, поинтересовался — когда, собственно, старший сын сделает его дедом.       Дальше медлить не было смысла. Тем же вечером Джоселин встретила мужа в опочивальне абсолютно обнаженной. Эймон, весь день летавший на Караксесе, до костей пропитался запахом дракона. Он хотел принять ванну, чтобы не смущать жену, но Джоселин смущения давно не знала. Она сделала первый шаг, а любимый супруг ответил на ее порыв. Аромат той ночи был волшебным: мед, ромашка, пот и драконий помет еще целую луну мерещились супругам. Джоселин могла поклясться, что Рейнис, ее счастье и самая большая драгоценность, была зачата именно в ту близость.       Свои роды Джоселин не помнила — только тьму и указания повитух. Но в ее разуме навсегда отпечаталось то сладкое мгновение, когда новорожденная малышка, влажная и теплая, прильнула маленьким ротиком к соскам. Именно тогда она поняла покойную матушку, сестер, тетушек и всех тех женщин, которые умирали на родильном ложе, но умоляли мейстеров спасти дитя. Она бы позволила изрезать себя вдоль и поперек, лишь бы привести в этот мир ребенка. Плод их с мужем любви.       Через три луны великий мейстер придирчиво осмотрел Джоселин, и скрепя сердцем разрешил Эймону вернуться в супружеское ложе. С того момента их ночи стали еще более страстными, более нежными и доверительными, и каждый раз, когда семя мужа наполняло ее лоно, она кончала снова и снова. А после, в моменты абсолютного бесстыдства, просила своего дракона поработать языком вокруг промежности, пока она сама массировала свои полные белоснежные груди.       Так продолжалось уже шесть лет. Ровно столько исполнится Рейнис в этом году. Ровно столько лет Джоселин отдавалась Дракону со всей пылкостью и желанием, но ее лунные крови ни разу не сбились. За аналогичное время ее мать дала жизнь троим детям, а Алисанна четверым. У Джоселин была только дочь.       Она любила свою девочку, честное слово, любила. Но она так хотела стать матерью еще раз. И не только сыновей она желала, пусть и понимала, что мальчик укрепит ее положение и линию Эймона. Ей просто хотелось еще одного ребенка. Среброволосого, как муж и синеглазого, как она сама. Зеркальное отражение ее драгоценного первенца.       Только из-за того, что у них еще не родился второй ребенок, придворные курицы решили, что могут попытаться соблазнить ее мужа. Шлюха Айрис Мутон змеей извивалась ради того, чтобы Эймон одарил ее хоть каплей своего внимания. Алисса тоже хороша. Докладывала эту новость ей с лицом победителя — мол, смотри, пока ты следишь за содержимым кувшинов в королевской игровой, твоему мужу готовы отсосать прямо в Великом Чертоге.       «Можно подумать что Эймона это удивит. Я сосала его член прямо у Железного трона еще до свадьбы!»       Усмехнувшись собственным мыслям, она постаралась отогнать это неприятное чувство в своей груди. Ревность.       «Возьми себя в руки! — мысленно выругалась на себя Джоселин, сжимая юбки своего наряда. — Ты не торгашка с ярмарочных прилавков, чтобы до такого опускаться!»       Но разум после насыщенного дня был слишком ослаблен, а потому гаденькое чувство с новой силой впилось в нутро Джоселин.       Как бы она не убеждала себя, что в красоте ей нет равных среди обитательниц Красного замка (умом она и вовсе превзошла каждую из них), что в постельных делах ее умения не уступали талантам самой искусной шлюхи c Шелковой улицы, и что Эймон ее просто-напросто любит — голос, противный и скрипучий, отдаленно напоминающий визг почившей Рейны, жалил ее сердце как дорнийские скорпионы. И в эти моменты Джоселин оставалась наедине со своими самыми сильными страхами.       Страх одиночества. Страх ненужности. Они были ее главными врагами, а не король, Алисса или кто-либо еще. Врагами коварными, ведь их нельзя победить ни мечом из валирийской стали, ни пламенем Караксеса.       «Катитесь в пекло!» — в который раз за вечер выругалась Джоселин, ненавидя саму себя за чрезмерную жалость.       Ей необходимо отвлечься на какое-либо занятие. Что-то нудное и кропотливое, чтобы вытравить дурь из головы. Она прекрасно знала саму себя, все минусы и плюсы. Начнет хандрить — драконьей жизни не хватит, чтобы выбраться из этого болота.       Хорошо, что у принцессы Драконьего Камня дел всегда было в избытке. Формально, титул принцессы она не носила, но справедливо считала, что жена делит почести с мужем, а ее муж был принцем Драконьего Камня.       В дверь постучали.       — Войдите!       Служанки, девчонка с лицом мыши и голосом писклявой птички, почтительно склонила голову:       — Ваша милость, к вам пожаловала леди Флоренс Тирелл. Разрешите ей войти?       — Разрешаю, — голос Джоселин смягчился, как это бывало всякий раз, когда рядом с ней оказывался кто-то из хозяев Хайгардена. — И сбегай к служанкам Алиссы. Узнай, как там моя дочь.       — Принцесса Рейнис вместе с принцем Визерисом и принцем Бейлоном, Ваше высочество, — сказала стоящая в дверях леди Тирелл. — Я только что из Палаты Малого совета. Перед самым окончанием принцесса Дейлла привела детей к их отцам. Король приказал принцу Эймону и дочери остаться с ним, а Его высочество принц Бейлон покинул замок.       — Благодарю вас, леди Флоренс, — произнесла Джоселин, расправляя складки своего платья. — Но вы ведь явились ко мне не для того, чтобы выполнять работу моих служанок? В любом случае, я вам очень рада. Располагайтесь, а я велю подать арборское золотое.       Легким движением руки Джоселин дала знак прислуге — та склонилась в реверансе и поспешила в подвалы за вином и закусками.       — Оставьте, милая моя, — ответила леди Тирелл, поправляя рукава. В ее руках Джоселин теперь разглядела два пергаментных свитка, перевязанных зеленой лентой. — Я ненадолго. Сегодня пришли вести от Гарлы. Это ваше, должно быть по ошибке доставили в мои покои. — женщина передала свитки Джоселин и мягко добавила: — Годы идут, а моя девочка продолжает заваливать вас целыми фолиантами.       — Этим она мне и нравится, — рассмеялась Джоселин, и в смехе этом не было ни капли притворства.       Леди Флоренс с материнской нежностью коснулась ее руки.       — Знаю, Выше высочество. Нет для матери большей радости, чем видеть, как ее дитя любимо людьми, не связанными с ним кровными узами.       Тишина, опустившаяся на покои наследника, была теплой и комфортной — такая бывает между людьми, которым не все равно друг на друга.       — Мне пора, — наконец нарушила молчание леди Тирелл, к немалой досаде Джоселин. — Яблочные запасы сами себя не пересчитают.       — Тогда не смею вас задерживать. Благодарю за письма.       Но едва дверь за гостьей прикрылась, как Джоселин вскрикнула так, будто на нее вылили ушат нечистот.       — Леди Флоренс! Вы говорили, что мой супруг остался в Палате Малого Совета с Его Величеством и принцессой?       Женщина обернулась, и искренняя тревога отразилась в ее карих глазах.       — Так и есть. Что-то не так? Вы выглядите обеспокоенной.       — Нет-нет, все в порядке, — поспешно ответила Джоселин, целуя гостью в обе щеки с преувеличенной нежностью. — Просто уточнила.       «Значит, братец решил отыграться на Эймоне за мое сегодняшнее представление», — подумала она, провожая взглядом удаляющуюся леди Тирелл.       Джоселин знала — король не оставит ее выходку без последствий. Но она рассчитывала на защиту мужа. Эймон поймет. Он всегда понимал.       Ее взгляд скользнул к кабинету супруга, затем к письмам в руках.       «Вот чем я займусь».       Покои погружались в вечерние сумерки. Джоселин позвонила в серебряный колокольчик, и вскоре служанки зажгли восковые свечи в позолоченных подсвечниках. Когда последний огонек замерцал, принцесса приступила к сортировке корреспонденции.       Первым делом она приступила к письмам вежливости. Обычно это были новости, приглашения и поздравления из ее вотчины. Много времени они не занимали, но лордам и леди было приятно, что сестра их сюзерена не забыла о родном доме, перебравшись в столицу.       Больше всего времени она потратила на ответ Эстермонтам. Рона Тарт уже седьмой год кормила червей в склепе Нефрита, а Сериса Карон смогла подвинуть сестру мужа в борьбе за влияние. Но теперь Элдан собирался просить Боремунда собрать поход в Дорн. Видите ли, шпионы донесли о надвигающейся армии соленых дорнийцев. Еще и наследник Эстермонтов, Алин, просится в Королевскую гвардию.       «Ха, мальчишка просто боится, что упустит возможность оттрахать Сейру, как только та расцветет».       В прошениях не было ничего нового. Деньги, люди, просьбы навестить их. Надо распланировать все поездки на следующую луну. Тем более Алисанна вот-вот разрешится от бремени и с нее станется передать дела ей или Алиссе.       На переписку со Староместом сил не осталось, тем более Джоселин сама до конца не понимала, что именно она хочет получить. Ее целью было сформировать штат придворных для обучения Рейнис, но Эймон считал, что это дело терпит. Про себя согласившись с супругом, она отложила толстую стопку в сторону — еще седмицу Цитадель потерпит. А вот частная переписка ей была необходима. Перемывать косточки всегда весело, пусть зануды в рясах и повторяют, что это грех. Впрочем, когда она узнала, что все позы, кроме миссионерской, Вера тоже считает греховными, желание быть добропорядочной леди сильно уменьшилось.       Брат писал о проблемах замка, о болезни мейстера Денниса, смерти старого конюха и стремлении найти жену. К последнему Джоселин решила отнестись осторожно. Боремунд периодически писал, как было бы замечательно привести жену в Штормовой Предел, но этот порыв, как и многие другие, угасал. Братец всегда находил себе заботы поинтереснее, чем сватовство к благородной леди.       Следующим было письмо от Гарлы, переданное леди Флоренс. Дрожащими руками Джоселин сорвала ленты и развернута пергамент — Боги, неужели она так сильно тоскует?       Десять лун назад просторянка вышла замуж за наследника Рейнов, к большой радости своей матушки, и перебралась в Западные земли, наводить красоту и собирать слухи. Но без привычного окружения молодая леди Кастамере быстро заскучала, и стала плести первые интриги с очень трогательной целью — визитом близких подруг, почти что сестер. Джоселин попыталась убедить мужа отпустить ее, но двор потрясла новость о тринадцатой беременности королевы, и от предложения Гарлы пришлось отказаться.       К счастью, Кассандра, пару лет назад вышедшая замуж за лорда Стокворта, не была связана дворцовыми обязательствами, и с радостью откликнулась на предложение скучающей Гарлы. Роскошный пир, который молодой лорд Рейн организовал для дорогих гостей, пришлось срочно прервать — Касс стало дурно от запаха томленой дичи, и, не доходя до покоев, она потеряла сознание. Впрочем, тревога скоро сменилась бесконечной радостью, поскольку мейстер после осмотра заявил, что леди Стокворт ждет ребенка.       «Я очень за нее рада, я очень за нее рада. Я ее люблю», — именно эти слова повторяла про себя Джоселин, только вот неприятная горечь в области сердца и сдавленность в груди никак не покидали ее тело.       Джоселин решила ответить на письмо Гарлы завтра и сразу перейти к корреспонденции от Кассандры. Поначалу там не было ничего необычного — она писала ей еще из своей поездки, делилась впечатлениями от Западных земель, отмечала качество дорог и то и дело восхищалась своими ребятишками. Обычная жизнь замужней знатной дамы. Лишь последнее письмо нарушило спокойствие принцессы, обрушившись на нее подобно шторму, что топит рыбацкие ладьи в заливе Разбитых Кораблей.       Дорогая Джоселин!       Уверена, наша общая подруга уже поделилась с тобой благой вестью. Когда мейстер Кастамере объявил свой вердикт, я сперва приняла его слова за дурную шутку. Гарла, вечная насмешница, тут же напомнила мне, что с рождения моей Лизы прошло семь лун — срок достаточный, чтобы утроба вновь могла принять мужское семя.       Я бы не стала спорить, все же не септа безграмотная, но причины для сомнений у меня были — четыре луны я уже была в тягости, и ребенка того я загубила собственными руками, испив лунного чая.       Причина моего преступление ясна, как безоблачное небо над столицей — это дитя, невинное, безусловно, было не от семени мужчины, чью фамилию я ныне ношу.       Я грешница, моя дорогая, изменница и детоубийца, но ты ведь сможешь понять меня? Из всех известных мне людей одна ты знаешь, как я мечтала о любви и взаимной страсти.       Мне повезло с моим мужем — знатен, добр, бесконечно ценит меня и наших детей. Достойный человек с недостойной женой. Но сердце, мое предательское и вероломное сердце не горюет в разлуке и не трепещет от предстоящих встреч. Уйди он на войну и погибни там, я бы оплакивала его… ведь мои дети лишились отца. Но как женщина, я бы радовалась свободе.       Не стану досаждать тебе подробностями моих… ухищрений. Пусть имя того, кто греет мою постель в отсутствие супруга, останется тайной. Меньше знаешь — крепче спишь.       Как бы то ни было, нынешнее дитя может быть чьим угодно — поскольку я взяла за правило делить ложе в один день с двумя мужчинами поочередно. В исполнении супружеского долга мой муж очень хорош, отказывать ему в близости причин нет. Просто я его не люблю.       Эту беременность я сохраню. Если Боги посылают мне ребенка от любимого, может в этом есть какой-то смысл? Тем более что законными наследниками дом Стоквортов я обеспечила.       Любимая Джоселин, только тебе я могу рассказать все то, что у меня на душе. Прошу тебя, сохрани мою тайну, как я бы сохранила твою. И сожги это письмо.       Твоя преданная подруга, леди Кассандра Стокворт».       Она вновь и вновь перечитывала письмо, держа свиток дрожащими руками. Первый раз, затем второй, а потом и в десятый, надеясь, что слова, написанные рукой родного человека, перестанут быть столь безжалостными. Но каждый раз при взгляде на строки её смятение лишь усиливалось, ибо откровения, запечатленные на пергаменте, были непреложны и истинны. И жестокая реальность, как удар валирийского клинка, вонзилась в самое сердце Джоселин.       Ярость бурлила в ней, как кипящее масло. И так уже зажатая в тиски молчаливых укоров брата-короля, терзаемая ненужной жалостью сестры и лживым беспокойством придворных, она почувствовала, что эта весть стала последней каплей в переполненной чаше её терпения. В безумии своём Джоселин вонзила ногти в пергамент, и, разорвав его на куски, принялась за остальные письма Кассандры, собиравшиеся за долгие пятнадцать лет их искренней дружбы. Пятнадцать лет, наполненных поддержкой, смехом и самыми откровенными тайнами, сгорели в двух огнях — в камине королевской опочивальни, и в огне гнева самой Джоселин. Глядя на языки пламени, поглощающего порченые бумаги, принцесса Драконьего Камня ощутила первые капли долгожданного умиротворения, которого жаждал ее разум. Шаг за шагом, выбираясь из самой сердцевины баратеоновского неистовства, к ней возвращались контроль и выдержка, бывшие наследием известного веларионовского спокойствия. Но даже черты покойной матери, которые Джоселин взрастила в себе и отточила до безупречности, не смогли унять жажду справедливости.       Поначалу она стояла, шепча молитвы из «Семиконечной Звезды», и взор её был устремлен вверх, к небесам. Вскоре она опустилась на колени, закрыв глаза, и, соединяя руки в замок, подымала их к своду — так она благодарила тех, кто выше, за то, что имеет: за аристократическое происхождение, за неотразимую красоту, за богатство, за мужа, что любит её, и за здоровую дочурку. Но при мысли о дочери гнев вновь кипятил кровь, и, преисполненная эмоциями, Джоселин пренебрегла всеми уроками септы, и, не стыдясь своего отчаяния, задалась вопросом, который давно терзал её и без того беспокойную душу:       — Боги Старые и Новые, валирийские и гискарские, усопшие и живущие, для каких целей вы с невиданным упрямством посылаете мне испытания? Мою сестру, вступившую в брак с собственным братом, едва не ввергнув королевство в новую войну, вы одарили двенадцатью детьми, и даже сейчас, приблизившись к закату своих лет, она готовится дать жизнь еще одному ребенку. Сестра моего мужа, что без стыда и стеснения делит ложе с родным братом, продолжая грех кровосмешения, родила сына. А моя подруга, предавшая супруга своего, лишившая жизни дитя, что росло в её утробе, через три луны узнала о новой тягости, и теперь с нетерпением ждет ее благополучного разрешения. — Джоселин изливала на Богов всю свою скорбь и боль, скопившиеся в ее душе грузом тяжелых камней. — Я достойная жена, всегда оставалась верной своему мужу, отвергая ухаживания рыцарей и лордов, что смели выказывать мне знаки внимания. По вашей воле я стала женой наследника, по вашему замыслу мне предписан долг подарить принца драконовластному дому. Вы одни знаете правду — тело мое молодо и пышет здоровьем, сердце мое радуется от мысли быть матерью, и сильнее всего я желаю еще раз взять на руки долгожданное дитя. К чему же мне эта ноша? — И пускай она знала, что со своей печалью ей суждено остаться одной, на одно мгновение принцессе стало легко.       Джоселин поспешила на балкон. Опершись на балюстраду, она с тоской уставилась на внушающий страх серый свод Драконьего Логова, возвышающегося на холме Рейнис. Гнев, зависть, боль и злоба раздирали её душу, и, казалось, что никакая сила в этом мире не способна была остановить бурю отчаяния, поглотившую ее целиком.       Ей нужно море и ветер. Она хотела домой.

***

      Эймон старался аккуратно занести уснувшую Рейнис в детскую. Руки и плечи немели от усталости, хотя дочь и не была крупным ребенком. Стоило признать неприятную правду — его тело не обладало выносливостью отца и брата, и потому целый вечер полетов давался нелегко. Изнеможенная спина отдавала тупой болью вдоль позвоночника — верный признак того, что на рассвете организм припомнит принцу беспечное отношение к собственному здоровью.       Осторожно уложив ребенка на неубранную постель, он направился в супружеские покои, но вместо жены, готовящейся ко сну, обнаружил лишь пустоту.       Обыскав кабинет, вторую спальню и купальню, Эймон уже собрался звать слуг, но тихий всхлип, доносящийся с балкона стал ответом на его вопрос, дал ему ответ.       Не желая тревожить жену, принц устремился к Рейнис. Медленно, чтобы не разбудить ребенка, он снял заколки с черных волос, раздел насколько мог, поправил мятые перины и укрыл шерстяным одеялом — теплым, но не слишком колючим.       Вернувшись в залитую алым закатом гостиную, Эймон с облегчением скинул с себя черно-красный пурпуэн, рубаху и сапоги, и, оставшись в одних бриджах, и вышел на балкон.       Джоселин, как всегда прекрасная, всматривалась в улицы столицы, будто искала что-то внизу. Эймон аккуратно обнял её сзади, стараясь не измять и-тийский шелковый халат — его подарок на первую годовщину свадьбы — и мягко развернул к себе. Они стояли так еще несколько мгновений, позволив вечернему ветру своими порывами сдуть напряжение с их тел.       — Ты холодна, как каменные изваяния в крипте Винтерфелла, — пошутил принц, зная, что фраза его рискованная, особенно после сегодняшнего. Алисса без стеснения поведала его жене о нелепых попытках Айрис Мутон пролезть в его постель. Но Джоселин лишь презрительно фыркнула:       — Это твоя драконья кровь слишком горяча. Ещё пара таких объятий, и мне придётся отмокать в молоке буйволиц.       — Буйволиц? — удивился Эймон, приподняв бровь.       — Так каменные дорнийки борются с солнечными ожогами. Говорят, помогает.       Мужчина усмехнулся и крепко расцеловал жену в обе руки.       — Не смею сомневаться в твоих знаниях. Пойдём к камину? Видят Боги, этот день был слишком тяжелым, и я желаю завершить его в твоих объятиях.       Джоселин, до этого укутанная руками Эймона, мягко отстранилась от него. Ей хотелось покапризничать, как в детстве, и вернуться в свою меланхолию, но та ее часть, — не то наследие Дюррана, не то кровь Древней Валирии слишком устала себя жалеть, оттого она с радостью ухватилась за возможность ворковать с дорогим мужем.       — Идем, милый. Я слишком устала вести себя так, будто весь мир вокруг меня катится в пекло.       Спустя час они облюбовали пол в их гостиной, старательно обставленный служанками мирийскими шелковыми подушками. На подносе из дерева стояли два золотых бокала, в которых плескалась лимонная пентошийская настойка из запасов Бейлона. Муж и жена болтали обо всем и ни о чем: Джоселин делилась новостями из Штормового земель, Драконьего Камня, Запада, строила догадки касательно брата и его порыва найти себе жену, а также вовсю сотрясалась от своего графика на ближайшие две луны. Эймон, в свою очередь, поведал об итогах дипломатической миссии в Эссосе, особенно долго он говорил о Тироше, — в отличие от отца и брата, которые стремились наладить контакты с Браавосом и Пентосом, Эймон считал важным заручиться поддержкой тирошийцев.       — Просто признай, что ты мечтаешь о низких ценах на тирошийский грушевый бренди, — Джоселин любила поддевать Бейлона и Эймона любовью к эссосскому алкоголю. Еще сильнее она любила напоминать, что подобные пристрастия не красят принцев Вестероса.       Спорить с Джоселин, как это обычно у них бывало, Эймону не хотелось, поэтому он продолжил рассказывать события сегодняшнего дня. На очереди были новости с внепланового заседания Малого совета, но там было мало что интересного, а вот то, что случилось после, определенно касалось Джоселин. Впрочем, не всю информацию жене нужно было знать именно сегодня, а потому Эймон поведал жене только о выволочке Дейллы.       — Твой отец проявил истинную мудрость. Клянусь, эта девчонка даже Праведных до греха доведет, пусть за ней и тянется репутация трусихи.       Столь яркая реакция Джоселин Эймона ни капли не удивила. Жена не единожды задавалась вопросом о том, как можно было разорвать помолвку между принцессой и наследником Блэквудов.       — Ты предвзята, — заметил он с легкой тоской.       — Дело не в этом, — парировала ему Джоселин. — Вы все любите Дейллу, и, клянусь на «Семиконечной Звезде», я тоже испытываю к ней самые теплые чувства. Пусть половина нашей семьи считает иначе — мне плевать. Но Эймон! Пугаясь каждого шороха, она слишком уверенно и дерзко отвергает предложенные короне союзы. Пять юношей за три года, пять сыновей и внуков лордов! Я хоть и считаю, что Сейре следует всыпать розгами, да отправить в услужение к Молчаливым Сестрам, чтобы ночные горшки выносила, но ее обиды отчасти справедливы — Алисанна и Джейхейрис слишком часто бросают все свои планы из-за слез робкой принцессы.       — А что предлагаешь ты? Поделись же, мой мастер над воспитанием и справедливостью, — Эймону стало обидно за родителей и сестру, но этой обиды было недостаточно, чтобы потушить разбушевавшееся пламя в его душе. Семеро, как любил Эймон острый язычок своей жены! Впрочем, супруга это прекрасно знала, как и многое другое в этом мире.       — Быть последовательными, — уловив настроение мужа, Джоселин привстала на колени. — Раз решили выдавать замуж и начали переговоры, то идите до конца, — мгновение, и принцесса оседлала мужа, медленно прижимаясь к его обнаженному торсу, — или же оставьте все как есть. Дейлле шестнадцать, это не возраст старой девы. Ее можно оставить в покое и уделить время другим дочерям. Недостатка в принцессах мои дражайшие братец и сестрица не знают, — эти слова она уже шептала мужу на ушко, попутно стягивая с себя сорочку, обнажая полную грудь. — Сейра и Визерра того и гляди станут как дикие драконы.       На этой фразе Эймон не сдержался и припал губами к прекрасным грудям жены. Сперва одна, потом вторая — Джоселин любила когда он ласкал соски языком, слегка покусывая их. Первый стон жены не заставил себя ждать. Мужчина стащил сорочку с ее тела и повалился сверху. Член предательски пульсировал и норовил порвать штаны, но войти в сладкую киску его принцессы еще успеется — хоть он и знал, что жена уже намокла, долгая прелюдия была их любимой частью.       — Ах, моя красавица жена. Ты права. Всегда права. Но знаешь, — говорил он, оставляя засосы на прекрасной белоснежной шее, — если бы у нас было столько детей, сколько у моих родителей, и все с характером Рейнис — поверь, они бы точно одичали как Каннибал, и даже хуже.       Эймон языком прочертил дорожку от ключиц до губ и собирался углубить поцелуй, как в ту же секунду Джоселин прекратила ответные ласки. Руки ее, до этого нещадно поглаживающие его член и спину, остановились. Посмотрев в глаза жене, принц увидел не привычную синеву зимних роз, растущих в теплицах Винтерфелла, а пелену влаги, которая крупными каплями стекала вниз по лицу его возлюбленной.       Проклятье!       — Дорогая, я не хотел, — слова извинений посыпались прежде, чем Эймон успел обдумать происходящее, и то было естественной реакцией на случившееся, — Я сожалею. Nyke taerras.       Джоселин, судя по отстраненному взгляду, не услышала извинения, и по-прежнему стремилась как можно быстрее выбраться из его объятий. Оттолкнув мужа, она на ощупь начала искать во что бы одеться, и найдя свой шелковый халат, полностью укуталась в него и поспешила сесть на кушетку возле зеркала. Эймон, следивший за происходящим с внимательностью дракона, сидел смирно и не дышал. Когда жена, обхватив себя за плечи, начала покачиваться из стороны в сторону, в голове принца пронеслась мысль, что буря миновала, и все обошлось. Но надежды были жесточайшим образом разрушены горькими рыданиями, которыми разразилась Джоселин. Всхлипы супруги пронзали его сердце больнее валирийской стали, но хуже всего было то, что именно он, Эймон, стал причиной этих слез.       Покинув их лежбище, которое они сами же и соорудили, принц приблизился к жене, опустился на колени и просто смотрел на нее. Через некоторое время истерика прекратилась, но Джоселин не спешила показываться мужу. Эймона осенило, что ей нужно время, чтобы привести себя в порядок: ее лицо наверняка опухло от слез, щеки покраснели, а в глазах полопались капилляры. Если честно, на подобные нюансы он никогда не обращал внимания, но Джоселин было важно выглядеть красивой, поэтому Эймон нашел вежливый предлог проверить сон их дочери, чтобы дать жене окончательно прийти в себя.       Рейнис сладко спала в своей комнате, свернувшись калачиком. На детском лице царила безмятежность, а из приоткрытого рта сочилась слюна, капая прямиком на черные пряди. В сознании Эймона всплыли воспоминания о покойной Дейенерис — сестра, которая должна была стать его женой, спала так же, как его дочь.       Где-то в глубине души неприятной теплой волной разливалось чувство, которое Эймон про себя окрестил «светлая грусть». Решив, что у Джоселин было достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, он вышел из комнаты дочери.       Эймон, не заставший жену в гостиной, направился к дверям их спальни. И не прогадал — Джоселин, полностью обнаженная, лежала на их постели, и ее белая кожа красиво гармонировала с накрахмаленными белыми простынями. Окна были открыты настежь, в комнате гулял запах свежести; Эймон снял с себя остатки одежды, лег рядом и осторожно коснулся супруги, желая разделить с ней ее горечи и показать, что в этом мире, который часто был с ней несправедлив, она не одна.       — Эймон, — с трудом произнесла Джоселин, стараясь удержать неизрасходованные слезы. — Я так больше не могу. Каждый раз, когда я вижу Алиссу, воркующую с Визерисом, мое сердце рвется на части. Вдобавок ко всему, Алисанна скоро родит ребенка, — Эймон поморщился от боли, поскольку жена крепкой хваткой вцепилась в его руку. — Я прошу тебя, давай уедем на Драконий Камень. Или к моему брату в Штормовой Предел. Он давно звал меня в гости, он соскучился по Рейнис, а я тоскую по родным землям. Мне тяжело оставаться здесь, когда все вокруг рожают детей, в то время как я по-прежнему остаюсь матерью одной-единственной дочери.       Эймон, нахмурившись, прижался к ней как можно ближе, но аккуратно, чтобы лишний раз не разозлить.       — Ты знаешь, что отец желает меня видеть подле себя. А сейчас он сильнее всего нуждается в моей поддержке. Я наследник, — ответил он, стараясь сохранить спокойствие. — И я не понимаю причину твоих беспокойств. У нас уже есть Рейнис, и я убежден, что ты подаришь мне множество принцев и принцесс. Мы молоды, здоровы, между нами царит страсть и любовь.       Но это не подействовало. Его слова не нашли отклика у жены, и Джоселин продолжала лежать неподвижно, словно натянутая струна, готовая порваться в любой миг.       — А что, если я больше не смогу забеременеть? Если Рейнис окажется нашим единственным дитём? Каждая мысль об этом подобна яду, — голос Джоселин сильнее задрожал, а руки её сильнее впились в ладони Эймона, оставляя синяки на тыльной стороне. — Я могла бы смириться с этой судьбой, если бы ты не носил титул наследника. Но ты — принц Драконьего Камня, а я — твоя законная жена. Нашим детям суждено продолжать драконью династию. Будет ли это сын? Или же Рейнис?       — Я понимаю, к чему ты клонишь, но ответа на твой вопрос я не знаю, — ответил Эймон, зная, что его слова звучат для жены как приговор. — Но я обещаю тебе — если мне придется бороться за наследие для нашей девочки, я буду сражаться за ее права с такой же силой, с какой сражался бы за свои собственные.       — И против кого же, мой супруг? Против собственного отца? Он не говорит об этом, но всем своим видом показывает, что андальские традиции незыблемы. Слава Богам, что моя сестра уже сейчас готова принести присягу Рейнис — только возможный гнев Алисанны останавливает Джейхейриса от издания закона о престолонаследии.       Слова Джоселин поразили Эймона как молния. Да, он знал о взглядах отца, но в его сердце жила вера, что у него и Джоселин будет сын, который в свое время получит и корону Завоевателя, и его меч из валирийской стали.       — Джос…       — Мы однажды вернемся к этому разговору, Эймон. Слишком давно он назревает в наших жизнях. Но сейчас меня тревожит нечто иное. Мы с тобой должны быть союзниками, поддерживать друг друга. А я не могу… Каждый раз, когда я засыпаю, мне снится, как Алисса объявляет двору о второй беременности.       Не в силах больше сдерживаться, Эймон встал с кровати и опустился на колени перед женой и посмотрел на нее с нескрываемой нежностью и любовью. Джоселин села на край ложа, позволяя ему взять свою руку.       — Ты — моя жизнь, — произнес он уверенно, как в день, когда они давали друг другу свадебные клятвы. — Мое сердце, моя душа и свет, что освещает путь в самые тёмные времена. Я будущий король, а ты — моя королева, равная мне по статусу, крови и имени. Но каким правителем я буду, если моё сердце разбито? — закончил Эймон, и, прижав руку жены к своим губам, оставил на ней легкий поцелуй.       Слезы вновь покатились из глаз Джоселин, но на этот раз они были полны облегчения. Она позволила мужу одержать верх над её страхами, зная, что вместе они способны справиться с любой бедой.       В этот вечер принц-дракон победил демонов штормовой принцессы.