Связаны...

      Предпраздничные дни в конце года были тяжёлыми во всех смыслах.       На работе всем нужно было всё сдать срочно и сейчас, а лучше вчера.       Голова разрывалась от количества цветных стикеров на мониторе с пометкой «Не забыть!!!», от не смолкающих, кажется, ни на минуту и особо раздражающих дребезжащих звонков рабочих телефонов и криков таких же раздражённых коллег. Хёнджин опёрся локтями о рабочий стол, заваленный на всех свободных и не очень поверхностях папками с документами, и обхватил голову руками, впиваясь длинными пальцами в светлые волосы.       Хотелось просто заорать. Он стиснул зубы и прикрыл глаза. Наступил тот самый момент, когда любое самое простое действие, любой звук, мог привести к взрыву внутри. К срыву его и так нестабильной в последнее время нервной системы. Когда переставшая вдруг писать ручка или упавшая в кружку нитка от пакетика с чаем могла заставить сорваться. Заорать, снести руками со стола всё, что на нём лежит, разрыдаться, в конце концов.       Мама, которая воспитывала его одна, никогда не запрещала Хёнджину выражать никакие свои эмоции, будь то громкий смех или надрывный плач. Она говорила, что все люди, независимо от пола, имеют право испытывать и проявлять весь спектр эмоций, который им дарован. В данный момент ему хотелось разрыдаться от бессилия, от усталости, от одиночества.       Хёнджин номинально не был один. У него была жена и двое прекрасных детей. Но он был одинок. В последнее время, ближе к своим 32 годам, он всё чаще испытывал это ощущение. Когда ты служишь для всех «успокоительным», «подушкой для слёз», «лучшим другом, который всегда поможет и выслушает», но в ответ на просьбу прислушаться к нему, почувствовать его состояние и просто быть рядом… у людей находились тысяча и одна причина для мягкого и не очень отказа. Им пользовались. Пользовались его добротой, отзывчивостью, его мягкостью и человеколюбием. Он это прекрасно осознавал.       Его научили быть нужным людям много лет назад, и по-другому он уже не мог жить. Он обещал. Но с каждым годом ему это давалось всё сложнее и сложнее. Хотелось услышать хотя бы раз, что его самого любят просто так, безусловно. Что хотят, чтобы он просто был рядом. Хотелось простого сжатия руки, подтверждающего, что человек с тобой, рядом. Хотелось того, что было далёких десять лет назад. Того, что уже невозможно вернуть.       У него самого внутри была такая дыра, что ни семья, ни друзья, ни работа, ни прошедшие года без него не смогли залатать её, заполнить положительными эмоциями. Залечить, наконец. Как же это трудно! Как же он заебался!       Не умолкающий уже несколько минут телефон на соседнем столе у коллеги будто издевался, не прекращая дребезжать. Хёнджин нехотя поднял голову, повернув её на девушку, болтающую по личному телефону и делающую вид, что этот разговор намного важнее рабочих вопросов, оказался той самой каплей, после которой вся вода, до этих пор вмещавшаяся в метафорическую кружку, хлынула потоком вниз, снося на своем пути всё, что попадалось.       — Трубку подними и прекрати болтать по личным вопросам в рабочее время, — девушка-коллега даже не сразу поняла, что Хёнджин обратился к ней, хихикая над очередной пошлой шуткой своего бойфренда на другом конце телефона. — Олли, я к тебе обращаюсь, — нотки голоса стали отливать сталью, что Хёнджину не было свойственно до этого.       — Что? — девушка переспросила непонимающе, думая, что ей послышалось.       Хёнджин встал с рабочего кресла и облокотился ладонью на край стола. Папки на нём опасно покосились.       — Во время работы ты должна заниматься только рабочими делами, а не трындеть со своим любовником по телефону, что непонятного? — Его лицо перекосило от непонятной даже для себя злости. Он ударил кулаком по столу, вызвав этим испуг в глазах девушки и одновременно поймав полную тишину в общем рабочем кабинете, которую нарушали лишь звонившие телефоны и мягкое жужжание компьютеров, и следом за этим последовал жуткий шелест и звук падающих одна за другой на пол папок.       Хёнджин схватился за голову и закричал.       Вода внезапно полилась из кружки, не удержав последнюю каплю.       Он с каким-то звериным рычанием скидывал на пол остальные папки, ручки и всё, что заполоняло его рабочий стол. Коллеги замерли, глядя на него с опаской и лёгким испугом. Кто-то смотрел с пониманием, жалея, что сам так сделать не сможет. У кого-то читалось во взгляде осуждение. Но таких было меньшинство. Многие и сами находились на грани, поэтому истерика Хёнджина нашла у них отклик.       Стул тоже оказался перевёрнут. Хёнджина трусило от злости и одновременно ему хотелось спрятаться ото всех этих взглядов. Хотелось сбежать. Что он и сделал, схватив свою сумку из-под стола и куртку с вешалки.       Он прошёл мимо коллег, в полной тишине провожающих его взглядами.       Щёки и глаза горели. Горло раздирало сухое дыхание. Он прекрасно понимал, что его могут спокойно уволить, но не сделают этого по той простой причине, что на Хёнджине и его одержимости работой держался весь их отдел.       «Всех денег не заработаешь, Хёнджин. Иди домой, к семье», — часто говорил ему начальник Бан Кристофер Чан, не забывая подкладывать очередную папочку на стол.       «А мне всех и не нужно. Нужно ровно столько, чтобы обеспечить моим детям достойную жизнь, когда…» — Хёнджин замолкал, видя, что его фраза уже никому не нужна. Он снова последним уходил из офиса.       Погода совсем не напоминала зимнюю. Холодный, пронизывающий и сбивающий с ног ветер встретил его на выходе из офисного здания. Впервые за несколько месяцев он покинул его не последним. Где-то в глубине души ему было стыдно перед коллегами за своё несдержанное поведение, но удержать в себе это он уже не мог. Закутавшись в шарф, Хёнджин пониже натянул шапку, но ледяной дождь нещадно хлестал его по щекам, очевидно, пытаясь привести в чувство. Но с ним это не работало.       Одиночество. Не прекращающаяся душевная боль. Чувство дикого, всеобъемлющего отчаяния раздирали грудь и сдавливали горло. Ощущение ненужности и бесполезности его нахождения здесь. Предчувствие конца.       Тяжёлые мысли, душившие его уже несколько месяцев, наконец вырвались наружу, выплеснувшись в эмоции. Он шёл даже не задумываясь, по инерции, в единственное место силы. Очищающие слёзы хлынули потоком из глаз, смешавшись с дождём, омывающим его лицо.       Было мерзко. От холода, от себя, от своей слабости. Хотелось завыть белугой на всю улицу. Хотелось выдрать из себя всю ту боль, которая не давала ему столько лет жить нормально и видеть всё в ярких цветах. Хёнджин приподнял шарф, закрывшись им до самого носа, чтобы звуки рыданий, которые рвались из него, не пугали редких прохожих. Хотя за шумом дождя их не было слышно.       Когда-то в самые счастливые времена ему не нужно было быть сильным. Его любили таким, каким он хотел быть в тот самый момент. Хёнджин мог рыдать до истерики над дорамой вместе с любимым человеком, а через день взвалить на себя решение вопроса по срочному поиску новой квартиры и переезду и успешно справиться с этим, получив поцелуй в благодарность. Он мог быть просто собой. Весь мир будто обнимал его тогда. Да и он сам казался себе всесильным. Потому что чувствовал ежесекундную поддержку.       До того момента, как остался в этом мире без него. Без того, кто был его поддержкой, его опорой, его самым большим счастьем и тем единственным, кто видел в нём настоящего Хван Хёнджина. И любил его той самой безусловной любовью, о которой пишут песни и снимают фильмы, хотя сам Хёнджин всегда был уверен, что недостоин такой любви.       Несколько километров пути в насквозь промокших ботинках были преодолены. Дождь, переходящий в колючий снег, больно щипающий за щёки и все открытые части тела, будто противился самому нахождению Хёнджина на улице, проверяя на прочность.       Он остановился у входа в небольшой парк. Фонарь, возле скрипящих от порывов ветра ворот, раскачивался, отбрасывая диковинные и немного странные тени. Дальше, за этими воротами была лишь холодная темнота. Лишь где-то вдалеке было видно ещё одно покачивающееся от ветра светящееся пятно.       Темнота не была преградой для Хёнджина. Он знал этот дикий и не особо любимый горожанами парк как свои пять пальцев. Засунув покрасневшие и уже слегка онемевшие от холода кулаки поглубже в карманы куртки, вздохнул и шагнул внутрь ворот, на территорию парка.       Он шёл уверенно, точно зная, куда нужно идти и где свернуть. Ему не нужны было ни карты, ни фонари, в качестве маяков.       Ветер шумел среди голых ветвей, завывая, пытаясь напугать Хёнджина и заставить его вернуться назад.       Он не был здесь очень давно. Ему казалось, что он справится со всем. Он ведь мужчина. Он сильный. Но в определенный момент понял, что не справился. Не хватило сил. Без него. Без его голоса. Без его тепла рядом.       Этот момент наступил тогда, когда несколько месяцев назад его оглушили известием, которое заставило покачнуться, а вернее будет сказать, разрушиться его и так с большим трудом построенному хрупкому миру. С того самого дня он взвалил на себя бремя непосильной работы, возвращаясь домой лишь на несколько часов для того, чтобы принять душ, переодеться и поцеловать своих спящих ангелочков. Ссоры с женой превратились в обыденность. Она хотела его видеть дома чаще, а он должен был работать. Казалось, что их цели в жизни расходились, но странным образом оказывалось. что они хотели одного и того же, только совершенно разными путями. Последовало предложение о разводе. Скрепя сердцем Хёнджин попросил жену потерпеть всего несколько месяцев, после которых он даст ей развод. Она согласилась. Ради детей, которые всё же очень сильно любили отца.       Огромный раскидистый клён сейчас возвышался над ним темнеющей тучей. Хёнджин задрал голову, и тут же получил огромную партию ледяных колючих струй, беспощадно царапающих лицо. Мокрая лавочка, укрытая пожухлыми листьями, поломанными ветками и другим мусором, явно не ждала гостей.       Хёнджин провёл по ней рукой, счищая весь нанесённый ветром мусор, на землю. Под кроной этого дерева они провели много чудесных дней, часто заканчивая на этой скамейке свои ночные прогулки. Их первый поцелуй случился именно здесь. Секрет их первой серьёзной ссоры тоже навечно остался в кронах этого дерева. Они знали, где искать друг друга, если вдруг кто-то пропадал, желая побыть один и подумать. Наблюдать за звёздами и лениво целоваться, кутаясь в один на двоих плед — было их любимым занятием.       Хёнджин достал телефон из кармана и разблокировал, осветив своё мокрое лицо светом от экрана.       Этот контакт в избранных до сих пор. Его даже не нужно искать.       «Я на нашем месте» — набранное сообщение тут же заливает дождём и солёными каплями. Оно остается неотправленным. Потому что некому.       Он поворачивает голову направо и больше не сдерживает слёз.       — Привет, хён, — шепчет тихо, сжимая кулаки в карманах, на самом деле будто пытаясь заякориться.       — Привет, любимый, — голос такой же мягкий, похожий на мурлыканье их котов.       — Хён, мне плохо без тебя! Очень плохо! — кажется, что слова рождаются сами по себе.       — Я знаю, мой хороший. Но так нельзя! Ты ведь мне обещал продолжать быть счастливым и без меня, помнишь? — Хёнджин закусывает кулак, вглядываясь в любимые черты. Вот он, совсем рядом. Почти настоящий. Сто́ит только дотронуться. И он не сдерживается, тянет дрожащую руку.       — Не нужно, котёнок. Так будет только хуже, — Минхо мягко улыбается. Его глаза также как и раньше сверкают отражением миллиона звёзд, когда он смотрит на своего любимого Хёнджини. Даже в темноте они отражают свет. Свет, который до сих пор согревает Хёнджина изнутри.       — Хён, мы скоро будем вместе! — Хёнджин говорит это почти радостно, проглатывая комок в горле. Минхо отрицательно качает головой, хмурится. — Ты же не знаешь, наверное, что мне…       — Знаю, Джинни, знаю. Не продолжай, прошу тебя, — Хёнджин видит в глазах напротив совсем другой блеск. Минхо отворачивается на секунду и будто тяжело выдыхает. — Хёнджин, зачем ты столько работаешь? Я ведь оставил тебе достаточно, для чтобы ты и твоя семья не нуждались ни в чём ещё очень долгое время. Почему ты не воспользуешься этими деньгами, любимый?       Хёнджин мотает головой, размазывая слёзы. Слова даются тяжело. Сердце будто отсчитывает последние минуты, настолько оно замедлилось.       — Я… я не могу, хён. Не могу взять эти деньги. Из-за них ты… — он срывается в истерику, наконец отпуская всё накопившееся. Ревёт зверем, обхватив себя руками и покачиваясь из стороны в сторону.       — Я ненавижу эти деньги, Минхо! Ненавижу, слышишь! Они лишили меня того, кто был для меня всем миром. Они лишили меня тебя, хён! Я ненавижу тебя вместе с этими проклятыми деньгами! — От его крика в темноту неба срываются птицы, сидящие на деревьях. Раскат грома глушит его последние слова, а вспышка молнии освещает лицо того, кто слушает его также, как делал это десять лет назад. — Если бы я узнал про них тогда, сразу после того, как ты меня оставил здесь одного… — Хёнджин возвышается над Минхо, тыча в него пальцем и сглатывая приступы слёз, — я бы сжёг их, понял. Или выбросил в Хан!       — Я старался для нас, Хёнджин, — Минхо очень хочется его обнять и прижать к себе. Забрать себе всю ту дичайшую, непроходящую боль, что испытывает сейчас его любимый. Но он не в силах. В его силах просто дать высказаться и выслушать. Его самого рвёт внутри, когда он смотрит в любимые глаза, которые уже никогда не одарят его любовью и нежностью. На губы, которые он так обожал целовать днями и ночами. На родинку под глазом, которая всегда была его якорем на самом красивом лице в мире.       — Мне не нужны были эти деньги, хён. Мне нужен был ты! Я хотел видеть тебя, просыпаясь, а не пустую кровать. Я хотел с тобой сидеть в кофейне и пить кофе с круассанами, а не получать доставки еды с припиской: «Прости, я не успеваю. Поужинай без меня». — слезы застилают глаза и щипят их. Он почти захлёбывается в своих эмоциях. Минхо даёт ему несколько минут. Смотрит, как ломает от душевной боли того, кто обречён остаться его любимым навечно. И от этого осознания Минхо ломается тоже.       — Хёнджини, — забывшись, он тянет руку, но тут же одёргивает себя. — Ты ведь сейчас говоришь ровно то, что слышишь каждый день от своей жены, разве нет?       Правда оглушает.       Хёнджин хватает ртом воздух, не отводя взгляд от тёмных глаз напротив. Он садится рядом, но смотрит, боясь упустить хоть секунду. Даже спустя десять лет он помнит каждую морщинку, каждый волосок, каждую родинку на любимом лице.       — Это другое.       — Нет, Хёнджин, это не другое. Это даже хуже. У тебя есть дети, которым ты очень нужен именно сейчас. Ни через год, ни через пять лет. Сейчас, понимаешь. У тебя есть жена, которая тебя очень любит, несмотря ни на что. Не повторяй моих ошибок, любимый, прошу тебя.       — Минхо. У меня нет столько времени, — Хёнджин ухмыляется. Настолько горько, что эту горечь можно попробовать на вкус. — Я был в больнице. Мне осталось...       — Хёнджин, не надо. Ты сказал жене?       — Нет. Не хочу пока.       — Это никогда не бывает вовремя, Хёнджин. Ни-ког-да. Но ты прав, не говори пока ничего. Тебе когда на анализы?       — Через месяц, — губы скривились, — если доживу, конечно. Зато мы с тобой быстрее увидимся, правда, хён? Это же здорово, да? — Минхо покачал головой.        — Хёнджини, я хочу, чтобы ты исполнил мою просьбу. Это очень важно. Обещаешь? — Хёнджин неопределённо пожал плечами. — Нет, я хочу, чтобы ты мне пообещал.       — Хорошо, Минхо-хён, обещаю исполнить всё, что ты хочешь, — Хёнджин театрально выставил одну ладонь вперёд, а вторую положил на сердце.       — Это правда важно, Хёнджини, — Минхо не разделял его саркастического настроя. Он провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад, и Хёнджин сразу вспомнил, что это означало волнение на языке тела его любимого.       — Я слушаю, прости, пожалуйста.       — Обещай, что уволишься с работы, — он предупредительно поднял ладонь, пресекая возражения Хёнджина. — Проведи это Рождество с семьёй. Дай им всё то, чего тебя лишил я. Это ещё не всё. В банковской ячейке есть документ на твоё имя. Тебе должны об этом сказать на днях. Пожалуйста, не отказывайся от того, что там. Это всё, что я могу сделать для тебя.       — Минхо… — Хёнджин будто пропустил последние слова. — Ты ведь меня найдёшь там? Там ведь мы сможем быть вместе, правда? — Его глаза блестели в свете так внезапно вышедшей луны. Будто и не было сбивающего с ног ветра и по-зимнему ледяного дождя. Он облизнул воспалённые и обветренные губы.       Минхо улыбнулся. Его любимый нисколько не изменился за прошедшие годы. Он так же мастерски увиливал от того, чего не хотел слышать, переводя тему.       — Обязательно, Хёнджини. Я думаю, тебе пора, любимый. Тебя ждёт семья. И помни, что ты мне пообещал. Ты же знаешь, что я присматриваю за тобой, правда же? — Минхо провёл рукой рядом с волосами любимого, не касаясь их. Опустился костяшками пальцев к лицу, обводя красивые скулы. Он стал за эти годы ещё красивее, лишь боль в глазах выдавала его возраст.       Хёнджин закрыл глаза, вспоминая, как мягко и нежно ощущались руки хёна на его щеках. Ему вдруг показалось, что тепло прикосновений вернулось. Из-под ресниц сорвались крупные капли, скатываясь по щекам.       — Я тебя так сильно люблю, хён! Почему так? Почему это должен был быть именно ты? — Хёнджину хотелось схватить неосязаемую руку и прижать ее к своим губам. — Я чувствую тебя во всём, любимый, — шёпотом, потому что очень больно. — В порыве ветра, который запахивает на мне куртку; в укоризненном и совсем не по-кошачьи умном взгляде Суни, когда я отказываюсь от приготовленного завтрака; в будто подмигивающих мне фонарных столбах, когда я поздно возвращаюсь домой. Да, хён, я чувствую тебя рядом. Всегда, — он закрыл лицо ладонями, всхлипывая в них. — Но я бы отдал всё на свете, чтобы вновь обнять тебя, поцеловать, просто иметь возможность коснуться…       Рингтон смартфона разорвал тишину ночи. Хёнджин скривился и отключил звук. Минхо покачал головой.       — Хёнджин, она волнуется. Не поступай так. Её вины нет в том, что между вами происходит. У вас чудесные дети, — Хёнджин услышал улыбку в его голосе. — Пожалуйста, дай им шанс сделать тебя счастливым, Хёнджин. Ради меня, — голос сорвался и Хёнджин посмотрел на любимое лицо. Сердце сжалось в тот момент. Хёнджину показалось, что глаза Минхо блеснули влагой. Он поднялся, глядя в тёмный омут, который затягивал его.       — Хён? Ты что-то скрываешь от меня? — Внутри что-то заворочалось. Тяжёлое и необъяснимое.       — Нет, любимый, ничего. Мне пора, как и тебе.       — Совсем скоро, да, хён? — Хёнджин пристально посмотрел в немигающие улыбающиеся глаза. — Я потерплю, если буду знать, что увижу тебя скоро.       Телефон в руке вновь зазвонил. Минхо кивнул, и Хёнджин ответил на звонок.       — Да, скоро буду. Не переживай, лю… — голос дрогнул, будто он только что чуть не совершил предательство.       Хёнджин обернулся. Скамейка была пуста. Он исчез. Будто и не было. Хёнджина терзал оставленный без ответа вопрос.       — Пока, хён, — в пустоту, зная, что его всё равно услышат.       Оглядевшись, он поднял свою сумку, стоящую на лавочке и направился к выходу из парка.       — Ты же понимаешь, что тебе за это будет? — две призрачные фигуры смотрели вслед уходящему мужчине, сгорбленному от холода.        Мягкая улыбка озарила красивое лицо.       — Знаю. Конечно, знаю. — Минхо вздохнул и повернулся к рядом стоящему ангелу. — Но по-другому я бы всё равно не поступил, Сэм.       Тот, кого назвали Сэмом, покачал головой.       — Вмешиваться в жизнь смертных… ОН не погладит тебя за это. Каждому отмеряно столько, сколько нужно, а ты идешь против.       — Я не могу позволить ему умереть, Сэм, — Минхо сжал кулаки. — Только не сейчас. Он нужен своей семье…       — А ты? Ты не нужен был ему? — Минхо опустил голову, сглотнув ком, подкативший к горлу.       — Сэм, чуть позже. Пусть вновь почувствует жизнь. Пусть вновь почувствует себя любимым.       — Ладно, пойдем. Нас уже ждёт совет. Я… Я замолвлю за тебя словечко. Он на самом деле очень хороший человек. И до сих пор любит тебя. Так странно. Люди не умеют любить так долго. А этот твой... — Сэм ухмыльнулся. — Что ж. Попробуем хотя бы немного облегчить наказание за твой поступок, — он обнял Минхо за плечи и всё, что о них напоминало спустя секунду — это ничего.

***

      — Господин Хван, — доктор рассматривал его снимки, переводя взгляд на результаты анализом и обратно. — Я не знаю. Я такого еще не видел, но..       — Что там, доктор? Не томите, - Хёнджин ёрзал на стуле, в ожидании вердикта. — Всё еще хуже, чем вы думали?       — Хёнджин, я бы попросил вас пересдать анализы через неделю, чтобы удостовериться, но... Вы здоровы, молодой человек! Это рождественское чудо какое-то. Похоже на ремиссию, но без лечения. Это невозможно!       Хёнджин смотрел на врача растерянным взглядом.       — Как здоров, доктор? Я не умру?       — Ну, этого я вам точно обещать не могу, — врач перелистывал его историю болезни, силясь найти оправдание этому чуду, но пока не находил. — Но не так скоро, как мы думали. Очевидно, вас где-то очень сильно любят, раз не отпустили отсюда, — доктор улыбнулся.       — Или не хотят видеть там, — буркнул Хёнджин, прощаясь с врачом.       В коридоре его ждала взволнованная жена.       — Ну что, любимый? Что сказали? — она взяла его ладонь в свои руки и крепко сжала.       Хёнджин улыбнулся.       — Сказали, что я здоров!       Девушка посмотрела на его непонимающе.       — А… милый, разве так бывает?       — Бывает, если есть такие упёртые, которые добиваются своего несмотря на любые препятствия, будь то время или пространство, — он взял её под руку и направился к выходу. — А может, меня спасла любовь, — Хёнджин поднял глаза к небу, как только они вышли из больницы.       — Моя или его? — жена прижалась к нему, тоже посмотрев наверх, туда, где тучи скрывали солнце.       — Ваша, любимая, ваша. Не знаю, чем я это заслужил только.       — Если это он, то я буду вечно благодарить его за тебя, милый. Нам еще за документами на дом сегодня ехать, да?       — Да, сейчас поедем. Иди в машину садись.       Хёнджин остановился возле дерева, опершись на него рукой. Он до сих пор не осознал, что произошло.       — Спасибо, любимый, — прошептал, смахивая набежавшую слезу. — Ты снова подарил мне жизнь.       Солнце, выглянувшее из-за туч, ловко пробравшись сквозь заснеженные ветви, кольнуло лучом прямо в распахнутые глаза. Хёнджин рассмеялся. Он никогда не забудет своего любимого красивого хёна, но исполнит его просьбу и станет счастливым. Ради него. Ради их вечной любви. Ведь они связаны...