Райский сад/Garden of Eden

      Какое же наслаждение — день за днём созерцать его тело, словно созданное самой природой произведение искусства. Упругая, гладкая кожа, натянутая на мощные бёдра, а ямочки на щеках, нежно играющие в такт его движениям, едва уловимо меняли выражение лица. Мягкий, тёмный пушок стелился по его груди и животу, спускаясь к округлым изгибам ягодиц и игриво теряясь в тени. Всё в нём от малейшего изгиба до каждого намёка на движение — манило и завораживало, пробуждая в ней томительное желание прикоснуться.       Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как они оказались в этом месте, да и не пыталась выяснить. Мысль об этом редко тревожила её, мелькая в сознании лишь в минуты покоя — обычно, когда они отдыхали на мягких, поросших изумрудной травой холмах, усыпанных золотыми нарциссами и снежно-белой листвой. В такие ленивые, умиротворённые дни они лежали рядом, молча вглядываясь в небесную высь, где облака медленно и плавно перетекали друг в друга, словно пушистые хлопковые сгустки, несомые лёгким, неутомимым ветром.       Фрагменты прошлого, словно тени забытой эпохи, настойчиво следовали за ней, отбрасывая холодный след в её сознании. Она не могла понять, были ли они реальны или же представляли собой эфемерные видения — призраки, сотканные из тоскующих снов и сладостной боли. Лица возникали перед её внутренним взором, вспыхивая на мгновение, словно искры, — едва на секунду, иногда на две, — и вновь исчезали в глубинах её памяти. Глаза цвета ржавой меди в такие минуты заволакивала дымка, и чаще всего она ловила его взгляд — тревожный, напряжённый, настойчиво проникающий сквозь завесу её молчания.       И вот в один из таких тихих моментов, когда они уютно свернулись калачиком под сенью раскидистых фруктовых деревьев, он, наконец, решился заговорить о её нарастающей меланхолии. Длинные пальцы мягко скользнули по её молочно-белому бедру, едва касаясь плавных очертаний, словно убаюкивая прикосновением и погружая в умиротворённое забытье.       — Гермиона, — его голос зазвучал глубже, опускаясь до бархатистого, почти хриплого тембра.       Она вздрогнула, когда мягкая вибрация его голоса прошла сквозь неё, сметая остатки тревоги. В этот миг ей казалось, что она отдала бы всё, лишь бы слышать его таким всегда.       Она тихо промурлыкала что-то в ответ, когда его мягкие, податливые пальцы скользнули по её округлившемуся животу. Полуопущенные веки не скрыли её взгляда, встретившегося с его, — глубокого и завораживающего, словно зеркало, отражающее все её неразрешённые вопросы. Эти стеклянные глаза втягивали в пучину собственных мыслей, убаюкивая, но в то же время интригуя. В их тёмных глубинах таилось едва уловимое обещание чего-то большего, особенно в те моменты, когда он был уверен, что никто не смотрит.       — Я волнуюсь, Гермиона. В последнее время ты кажешься тревожной, и это мешает тебе найти покой.       И что ей на это ответить? Ведь это была правда. Туманные видения не прекращали терзать её, отнимая покой.       — Пожалуйста, скажи, что не так. Может быть, я смогу это исправить, — его прикосновение скользнуло вверх, к нижней части рёбер, и Северус ощутил тяжесть её груди. Как бы хотелось, чтобы те чувства, что он пробуждал в ней, смогли устранить то, что тревожило её душу.       — Я не понимаю, что со мной, Северус, — её веки опустились, когда его большой палец нежно коснулся груди, надавливая и медленно описывая круги вокруг соска. — Я всё ещё вижу образы в своей голове. Там люди…       Её глаза резко распахнулись.       — Там люди, — едва слышно повторила она, — и я не знаю, кто они.       Его большой палец на мгновение замер, а затем, с невероятной нежностью, оказал тот самый лёгкий, привычный нажим, который она так любила. Её кожа плавно скользила меж его указательным и большим пальцами, принимая тёплый розовый оттенок, который вскоре перешёл в пунцовый.       — Не обращай на них внимания, — прошептал он, срываясь на моление. — Есть только ты и я. Разве это не делает тебя счастливой?       Напряжение растворилось под тяжестью его неуверенности. Она была счастлива с ним — он был добр, внимателен как к её телу, так и к её мыслям. Но в самой глубине души зарождалось тревожное подозрение, что за этой заботой скрывается нечто большее: оно висело в воздухе, словно тёмное облако, недосягаемое и неуловимое. Логика пыталась убедить её, что она просто слишком наивна, но это не приносило успокоения.       — Конечно, я счастлива. О чём ещё можно мечтать? — Эти слова заставили его улыбнуться, хоть и с лёгкой иронией, и Северус усилил поглаживания.       Гермиона протянула руку, нежно касаясь его волос. Их блестящая шелковистость, такая глубокая и тёмная, почти лишала рассудка. Он прекрасно осознавал, как сильно её привлекал и что в нём её так манило. Если бы у него была такая возможность, он бы с радостью утонул в её желании. И это опьяняло.       — Просто не понимаю, — продолжила она, и Северус напрягся, — почему передо мной снова мелькают эти лица? Я ведь знаю, что никогда не встречала никого, кроме тебя. Я всё время вижу молодого человека в круглых, потрескавшихся очках… И это особенно странно, Северус, потому что мне кажется, что я должна знать, кто он.       Её замечание было абсолютно невинным, искренним. Она действительно не понимала, что вызвало его замешательство. Но этого было достаточно, чтобы сердце влетело в пятки. Она, вероятно, так и не заметила бы его неловкости, если бы он вдруг не отдёрнул руку от её груди.       — Северус? — она почувствовала тревогу. Внезапная отчуждённость была ей странно знакома, но она не могла вспомнить, чтобы когда-либо переживала нечто подобное.       Он встал и взглянул на неё сверху вниз, его взгляд затвердел, став холодным и бескомпромиссным. В груди резко сжалось, а сердце будто превратилось в камень, застряв глубоко в горле. Гермиона разочарованно выдохнула, наблюдая за удаляющейся фигурой Северуса, подмечая напряжение в его плечах и отчуждённость, что почти издевательски насмехалась над её неутолённым физическим желанием.              Его реакция сбила с толку. Почему он предложил поговорить о её переживаниях и в то же время расстроился, когда она согласилась? Никакого смысла. Беспокойное бурление в животе стало невыносимым, и, не выдержав, Гермиона поднялась и направилась в другую сторону.       Прогулка всегда помогала прояснить разум. В глубине сознания вырисовывалась туманная картина долгих прогулок по тропинкам таинственного леса. Она могла бы назвать это воспоминанием, но человек не в силах вспомнить то, чего никогда не испытывал.       С губ слетела усмешка — привычка, унаследованная от единственного человека в её жизни.       Память.       Это слово искажало само себя, грозя поглотить все её мысли. Она знала, что такое память, и именно это знание превращало утрату в невыносимую боль. Всё, что ещё оставалось при ней: Северус и это место.       Где она вообще находилась? Гермиона погрузилась в раздумья. Место, без сомнения, было величественным. Красивым — да, но этого было недостаточно, чтобы охарактеризовать его полноту. Трава зелена, небо — безмятежно-голубое, такое чистое и сияющее, что вызывало в душе чувство глубокого трепета.       По небу плыли облака, всегда белые. Иногда это беспокоило, но лишь потому, что Гермиона всё время поглядывала вверх, будто ожидая, что ослепительная белизна сменится унылой серостью, а беззаботная игривость перейдёт в яростную борьбу облаков, обрушив на землю потоки дождя.       Каждые несколько дней вокруг них ненавязчиво проливался дождь, но лишь на короткое время, на фоне солнечных лучей и яркой радуги. Всё это создавало ощущение почти сюрреалистичной реальности.       Эта мысль остановила её, заставив поднять взгляд и посмотреть поверх крон бесчисленных фруктовых деревьев на величественное дерево, которое, казалось, бесконечно распростирало свои ветви. Это было её любимым местом для размышлений. Но близко к нему Гермиона ещё никогда не подходила — что-то её всегда останавливало.       Нереально? Это всё, что она когда-либо знала. Как могло быть нереально то, что являлось её реальностью? Всё это казалось абсурдным — испытывать подобные чувства. Она запрещала себе находиться под властью нелепых эмоций. Оставалось лишь одно: доказать себе, что во всём этом великолепии нет ни тени подозрения.       Гермиона спустилась с холма и, бродя среди привычных деревьев, наслаждалась мягкостью едва влажной травы под ногами. Сегодня она решила положить конец всем этим нелепым мыслям.       Приближаясь к первой из огромных ветвей, она подняла взгляд и увидела, как дерево простирается ввысь, почти до самых облаков. Листья мерцали перламутрово-зелёным оттенком, отражая лучи солнца. Гермиона замерла, охваченная изумлением — такая красота оказалась для неё полной неожиданностью.       Чем дальше она углублялась, следуя за ветвями, образующими навес над головой, тем более жёсткой и колючей становилась трава. Иногда она останавливалась, осторожно избегая острых колючек и с удивлением за ними наблюдая. Покрывало из тернистой травы и обжигающих сорняков резко контрастировало с великолепием, что раскрывалось перед глазами.       С каждым шагом ветви становились всё гуще и теснее переплетались между собой. Из недр их коры струился мягкий, загадочный свет, который заставлял поверхность мерцать и казаться живой. Изумрудный полог листьев таинственно переливался в полумраке, а алые ягоды — словно капли застывшего багряного огня — сияли на фоне густой зелени, притягивая и завораживая взгляд. Очарованная волшебным зрелищем, она на мгновение позабыла о ноющей боли в ногах — её мыслями окончательно овладело любопытство.       Солнце уже успело преодолеть четверть дневного пути, когда она наконец подошла к гигантскому стволу. Оно было столь необъятно, что скорее напоминало величественную монолитную стену, устремлённую ввысь. Обходя его по окружности, она быстро потеряла счёт шагам. Пальцы судорожно сжимались, а руки задрожали от напряжения, когда попытались обхватить эту колоссальную колонну. Красота, величие, угроза — слова вихрем пронеслись в сознании, но ни одно из них не могло в полной мере передать палитру испытываемых ощущений.       Ветви деревьев тянулись так низко, словно пытались схватить и заключить в мягкие объятия. Земля же была покрыта колючками, зарослями дикой ежевики и острыми камнями, которые ранили ступни до крови при каждом прикосновении с ними.       От увиденного закружилась голова: перед глазами раскинулись ярусы, усыпанные ветвями, листьями и целыми полчищами великолепных, сочных фруктов. В животе настойчиво заурчало — с завтрака прошло немало времени, а физическая нагрузка лишь разожгла аппетит. Но стоило пальцам сомкнуться на одном из мясистых плодов, как желудок вдруг сжался в тугой узел, и она невольно разжала руку, позволяя плоду упасть вниз.       Что это было? Место казалось пронизанным невидимой магией, витавшей в воздухе и едва уловимой для глаз. Смятение нарастало, готовое поглотить её целиком.       Лёгкий шорох в ветвях, где-то высоко над головой, вырвал из мыслей, даруя мгновение спасительного успокоения. Гермиона, пытаясь разглядеть источник звука, внимательно всмотрелась в переплетение ветвей. Лёгкое движение листьев привлекло внимание, и, прикрыв глаза рукой, она наконец разглядела то, что искала.       Скрываясь среди зелени, скользила довольно крупная змея, чешуя которой сверкала, как окружавшие её листья. Гермиона замерла, когда голова, едва ли не такой же широкой, как её собственная, медленно повернулась в её сторону. Змеиные глаза показались тревожно знакомыми, но она не могла понять, откуда.       Она зашипела, произнося слова на своём свистящем языке. Мгновение она стояла, не в силах осознать, что на самом деле понимает его, а затем, сосредоточившись, вслушалась в шёпот, едва ли напоминающий человеческий голос.       — Почему ты избегаешь прикосновения к плоду, человек? — его слова вызывали злость.       — Я не избегаю, — в удивлении ответила она. — Оно само отталкивает меня. А я, между прочим, проголодалась, — это была правда. Плоды отталкивали руку, как бы сильно голод ни умолял попробовать их на вкус.       — Возможно, у тебя нет сил, — прошипела змея. — Возможно, у тебя нет желания питаться самостоятельно. Ты отталкиваешь то, что дерево готово тебе предложить.       Она внимательно вглядывалась в змею, замечая, как чёрные глаза-бусинки ярко блеснули, вызывая болезненное ощущение тревоги. В груди сжалось от невысказанного обвинения. Тяжело, остро, словно удар. Неужели она позволит этому жалкому червю ставить под сомнение свой характер? Ни за что. В знак неповиновения Гермиона протянула руку и сорвала кусочек фрукта. Змея, казалось, едва ли не улыбалась её негодованию.       Она вдруг ощутила, как плод рвётся из рук, словно полюса двух магнитов, отталкивающихся с неумолимой силой. Пальцы судорожно сжимали его, не желая отпускать. Нет, она не сдастся. Она была голодна и не собиралась позволять какой-то рептилии помешать её обеду.       С усилием Гермиона поднесла кусочек фрукта к губам и осторожно откусила. Сладость, мгновенно охватившая её, наполнила рот волнующей гаммой ощущений. Это было нечто удивительное — столь яркое, совершенное, восхитительное. Смежив веки от восторга, она чувствовала, как аромат проникает в тело, возбуждая каждую нервную клеточку. Полностью съев мякоть, она медленно слизнула сок с пальцев, растягивая удовольствие от последнего, нежного привкуса.       — Доволен?       В ответ змея лишь посмотрела на неё с усмешкой.       Взглянув в её сторону, Гермиона, потрясённая изменяющейся формой, отшатнулась. Тело змеи, словно всасываясь внутрь, стало утолщаться и бледнеть, постепенно приобретая знакомые черты.       Внезапно на нижней ветке оказался мужчина. Мужчина с сальными чёрными волосами, чьи ноги нависали прямо над её лицом. Гермиона резко вскинула голову. Мужчина, чья кожа туго обтягивала угловатые бёдра, а истощённая плоть обнажала острые кости. Мужчина, с которым, стоило встретиться взглядом, презрительно усмехнулся.       — Видишь, что ты наделала, Гермиона? — голос утратил прежнюю спокойность и превратился в рычание. — То, что когда-то было раем, — исчезло. Ты будешь видеть мир таким, каков он есть сейчас. Ты этого хотела?       Воспоминания медленно проникали в сознание. Перед глазами вновь проступило чёрное небо, тяжело нависшее от грозовых облаков, и многоликие образы: волшебники, сражающиеся в яростной битве, смертоносные заклинания, разрывающие воздух в беспорядочном вихре. Вспышки света оставляли на небесах следы — шрамы, вытканные потоками серебра и золота, вырывающимися из магических палочек и точно достигающими своей цели. Она не могла оторвать взгляда от ярко-красных следов, что покрывали кожу руки, живота и груди, возрождая в памяти каждое проклятие, оставившее след на её теле.       Лица, ранее незнакомые ей, обнажили свою истинную сущность. Безмолвные тела с безжизненными глазами — теперь омрачённые клочьями окровавленной ткани. Волны невыносимого горя накатили с огромной силой, и она рухнула на колени под деревом, оплакивая своих друзей. Боль разрывала душу, лишая самообладания и заставляя чувствовать свою беззащитность.       — Сколько раз мне ещё придётся это делать, Гермиона? — его голос неожиданно смягчился. — Сколько раз я должен возвращаться в прошлое и сколько ты будешь просить меня заглушить твою боль?       Он спрыгнул с дерева и потянул её к себе, прижимая к своей иссушенной, изуродованной шрамами груди. Гермиона закрыла глаза, позволяя мужчине укачивать её и пытаясь забыть удары, что память наносила при каждом новом взгляде на прошлое.       — Забери это, Северус, — всхлипнула она, с трудом выдыхая. — Я не смогу больше вынести. Сделай жизнь снова прекрасной. Сделай меня снова красивой. Заставь забыть.       Он обхватил ладонями её лицо. В его взгляде застыл блеск слёз — Северус не мог вынести её боли. Он не мог отказать ей в этом, в миге покоя, в котором она так нуждалась, в передышке от жестокой реальности, что открыл ей мир.       — Моя Гермиона. Ты всегда прекрасна для меня, — прошептал он, осторожно проводя пальцем по плохо зажившему шраму на её щеке.       Она опустила взгляд на длинный порез, что украшал кожу груди — которую он с такой нежностью ласкал всего несколько часов назад. Множество шрамов, вырезанных на поверхности ладони, были следами сражений, в которых приходилось защищаться от выпущенных в её сторону проклятий. Каждый из них нёс в себе напоминание об отдавших за неё жизни друзьях.       С отголосками паники, Северус метался по разрушенному полю битвы, отчаянно ища её тело. И, наконец, нашёл — едва живую, наполовину скрытую под изломанным бездыханным телом мальчика, который когда-то был жив… Давно… Чувство горя разъедало его изнутри, и он поклялся себе, что больше никогда не оставит эту девушку.       Тёмный Лорд одержал победу и захватил власть, и они были вынуждены скрываться. Горечь, терзающая её душу, становилась невыносимой. Дни сменялись неделями, и, наконец, истощённая, опустошенная тем, во что превратилась её жизнь, она безутешно умоляла его положить конец страданиям, дать зелье, что избавит от этого ужаса. Устав от её уговоров и не зная, как ещё помочь любимой, Северус всё-таки сдался. Он не позволил ей покончить с собой, но подарил ту жизнь, которую она по-настоящему заслуживает.       С мрачным выражением лица Северус молча протянул ей единственное, что могло вернуть её в забвение: маленькую чёрную виноградину.       Дрожащими руками Гермиона приняла подарок, положила маленький плод на язык и, аккуратно его надкусив, вновь погрузилась в сладкое забвение.