волк открывает пасть

— Очень смешно, — обречённо говорит Майлз, который с удовольствием отзывался на Лупо, но молчал о своём собственном имени, если рядом были посторонние, — Обхохочешься. Фанатики смотрят на него, как на явление своего бога, и Эцио ничего не может сделать с собственным хихиканием. Боже, в свои лучшие дни последователи Ромула были занозой в заднице, не только потому, что по незнанию подчинялись Борджиа, но и потому что люди в своём страхе перед этими сумасшедшими стремились найти защиту у церкви, которой, опять таки, руководили те самые Борджиа. У самого Эцио было не так много того, что он мог с этим сделать — в основном он изьавлялся от лидеров убежищ, что приводило к тому, что разрозненные фанатики и простые бандиты без руководства разбегались по местности. Это было лучше, чем ничего, потому что убить их всех было бы проблемно и нецелесообразно, но также не было идеально, потому что сумасшедшие люди, даже без приказа сверху, всё ещё бродили по городу, пугая народ. И тут Фортуна не просто улыбнулась ему — решила залезть ему на колени с твёрдым намерением соблазнить. Эцио был не из тех, кто отказывает жаждущей даме, особенно такой прекрасной, как сама Фортуна, и дорогому Лупо был озвучен план использовать бродивших по округе фанатиков, чтобы весьма насолить их бывшим господам. Лупо бы не против, Леонардо был не против тем более — тот особенно был слаб к просящей «щенячей» мордашке опасного хищника (Эцио его понимал, гладить Лупо было очень приятно), и через некоторое время Последователи Ромула услышали о волке в Риме. Чего Эцио на самом деле не предвидел, так это реальное количество фанатиков среди этих людей, и то, что они сочтут Лупо не посланником Ромула, а самим смертным аватаром своего бога. Это не было в планах, но это был чертовски хороший результат — даже если, кажется, Лупо стал серьёзно сомневаться в своём желании участвовать в этом фарсе.