Теория Фромма

Если я могу сказать кому-то «я люблю тебя», я должен быть способен сказать «я люблю в тебе все», «я люблю благодаря тебе весь мир, я люблю в тебе самого себя».

Э. Фромм

Веритас Рацио был человеком наивысшей эрудиции. Он был чрезвычайно умён, внимателен и сообразителен. Ещё с детства всё его окружение осознало, что когнитивные процессы в его голове отличаются от обычных. Рацио всегда схватывал всё на лету. Именно поэтому, когда в его жизни появился странный топ-менеджер отдела стратегических инвестиций КММ с необычными тщеславными глазами цвета павлиньего пера, он понял, что что-то не так. Эти глаза прятались под розовыми очками, заставляя окружающих формировать ошибочное мнение о ветрености и поверхностности их обладателя. Всё в нём будто противоречило друг другу. Постоянные проигрыши и невероятная удача. Положение господина и клеймо раба. Да, Веритас наводил справки до их знакомства. Этот картёжник был умнее многих членов гильдии эрудитов. Он умудрился облапошить их на Эгихазо, заставив этих глупцов ковыряться в земле в поисках несуществующих останков Императора Тайзиронта. Абсолютно беспринципный. Ему не важно было, кто его жертвы: простые люди, глупцы эрудиты, эманаторы, коллеги... Чего только стоил тот случай с отделом развития маркетинга, когда он убедил их вложить кучу средств в поиски ресурсов на Сигонии, которых тоже не оказалось. В общем отзывы о нём всегда все как один были негативными. Хоть он и исправно выполнял свою работу, принося отделу инвестиций баснословную прибыль и выполняя все задания на уровне идеально, мнение всё равно всегда оставалось одно. И Рацио был с ним солидарен. Не может человек, строящий свои действия на случайных совпадениях и везении вместо логических умозаключений, быть адекватным. Но почему-то каждый раз при встрече эти павлиньи глаза заставляли его вступать в жаркие дискуссии, а не отгораживаться привычно гипсовой маской. Авантюрин был умнее всех тех глупцов, что записывали себя в гении. Наверное поэтому Рацио потворствовал его безумным планам и на первый взгляд неосуществимым комбинациям. Рацио молчал, ведь другие члены гильдии не смели бросаться обвинениями в его сторону за такое сотрудничество. Рацио молчал, когда согласно их негласному плану предавал Авантюрина. Рацио молчал, когда Авантюрин оповестил его, что совершил несколько попыток суицида для подтверждения своей теории. Рацио молчал когда видел совсем не наигранные слёзы в павлиньих глазах при вопросах господина Воскресенья о его происхождении. Рацио молчал, когда видел, как осколки прошлого впиваются в его сердце. Рацио молчал, когда сдавленный печатью гармонии Авантюрин на шатающихся ногах отправлялся раскидывать свои деньги и ползать на коленях в поисках информации. Рацио не был обделён чувством эмпатии и, в отличие от большинства своих бесчувственных  коллег, придерживался античной философии о гуманизме и целостности человеческой натуры, не отвергая свою несовершенную живую составляющую. Поэтому, когда Веритас смотрел через розовые стёкла, он хоть и знал, что положительный исход уже предрешён, но с соматической болью, сдавливающей грудную клетку где-то в области сердца ничего сделать не мог. Он давно осознал, что она значит и не отрицал своих чувств, однако это не мешало отрицать ему вероятность чужих, хоть ему и лучше всех было известно, что таковая не была нулевой. Но это же Авантюрин. Имя ему ложь, в его авгинской крови течёт алчность и единственный его принцип — иррациональная непредсказуемая удача. Он торгует с судьбой, и его валюта — это собственная жизнь. Поэтому он и молчал, безмолвно пытаясь вскрыть эту бронированную золотую оболочку. Он знал о нём гораздо больше, чем можно было знать, не потому, что ему было позволено. Он знал, что последний в своём роде авгин пережил геноцид и годами скитался в пустыне, он знал о его прошлом раба, убийцы, мошенника... Он знал, что Авантюрин любит шипучую виноградную содовую, знал, что красным картам предпочитает чёрные, знал, что как бы он ни был богат, он никогда не ставит больше 60 медяков, уверенный в том, что ровно столько стоит его жизнь. Он знал, что на Пир-Пойнт он даже в солнечный день носит с собой зонт, потому что ненавидит дожди. Знал, что если Авантюрин и заселится в отель, то это обязательно будет седьмой этаж и седьмой номер. Знал, что Авантюрин не терпит близости, потому что его удача — стихийное бедствие для остальных. Знал, что когда до ужаса надломленный голос смеётся в трубку и просит шутливо забрать его с КПП для обсуждения какого-то очередного плана, касающегося гильдии эрудитов, не нужно задавать никаких вопросов. Поэтому просто приходит и пропускает его внутрь под свою ответственность и ничего не говорит, поднимаясь к себе. Рацио давно буквально живёт на работе, это помогает экономить и время и ресурсы. Он оставляет дверь открытой и достаёт из минибара шипучую виноградную содовую, наливает, не спрашивая. Авантюрин не акцентирует на всём этом внимания, но в его глазах читается немая благодарность и он продолжает болтать о глупых эрудитах, садясь на кровать и откидываясь на подушки как у себя дома. Рацио поддерживает его рассуждения, разменивая колкие остроты как обычно. Рацио не против стать для него домом. Рацио тянется к светлым волосам, неожиданно даже для себя поправляя выбившиеся светлые пряди. Авантюрин смотрит из под очков, шутит что-то про свою любимую удачу, ставит наконец подрагивающими руками шале на прикроватный столик, касается пальцами тыльной стороны чужой ладони. Трётся щекой словно кот. Рацио больше не жалеет. Проходится большим пальцем по чуть покрасневшей от алкоголя коже, снимает надоевшие розовые очки. Авантюрин чихает, то ли от неожиданно ставшего ярким света, то ли от содовой. Смеётся, утыкается лбом куда-то в рёбра Рацио от смущения. Притягивает ближе, обнимая. Чувствует, как в голове стучит то ли его собственное сердце, то ли сердце доктора. Рацио молчит. Молча запускает пальцы в золотые волосы, чувствуя лёгкую дрожь Авантюрина. Молча опускается губами к макушке. Молча вдыхает не выветриваемый запах потрясающего дорогого парфюма. Он нежно проводит по скуле до подбородка, чуть надавливает пальцами, чтобы поднять лицо. Целует в висок с каким-то невероятным трепетом. Тянется за спину, расцепляя чужие руки. Смотрит в глаза похожие на целые вселенные дольше чем положено. Хочется рассыпаться. Хочется погрузиться в них полностью. Хочется стать частью этой вселенной. Легонько опрокидывает на мягкие подушки, нависая сверху. Рацио целует на пробу, едва касаясь, с такой теплотой, что внутри что-то сжимается. Вытирает искрами льющиеся слёзы из звёздных глаз от избытка эмоций. Пробует созвездия на вкус. Рацио чувствует как трещит золотая скорлупа, и ему отчаянно хочется согреть это разбитое жизнью создание под ней. Они целуются так, что становится совершенно не ясно, кто же хотел этого больше. И где-то на подкорке сознания рушатся какие-то ненужные принципы. Между ними наступает абсолютная сингулярность. Просто катастрофическая гравитация. Рацио носом ведёт по разгорячённой шее, чувствует бешеный пульс в выступающей артерии. Припадает губами к извилистому клейму. Хочется оградить его от себя самого. От своего прошлого. Рацио не осуждает и не игнорирует его. Просто снимает ненужные украшения с рубашки. Просто выцеловывает ключицы под ней. Просто любит несмотря ни на что и вопреки всему. Рацио не был уверен, изучая теорию любви Фромма, что можно любить человека всего без остатка, что можно любить весь мир, благодаря одному человеку. И сейчас, когда его мир умещается в авантюриновых глазах перед ним, ему кажется, что Фромм был прав, говоря такие громкие слова. Рацио заползает пальцами под рубашку, вынимая воздух из чужих лёгких. Пальцы скользят по вздымающемуся животу. Хочется ближе. Хочется залезть прямо под кожу. Авантюрин тянет его наверх, припечатывая огонь губами. Приподнимается, скидывая с себя и пиджак, и рубашку. Тянется к чужой ненужной одежде. Пальцы соскальзывают от нетерпения, цепляются за брошь, скрепляющую палудаментум. Путаются в дурацких ремнях поддерживающих ткань. Будто бы кто-то остановил неустанно вращающуюся рулетку судьбы на зеро, сконцентрировав всю его удачу в одном человеке. В его мягких движениях, в этих сильных руках, прижимающих ближе так сильно, что кожа под пальцами белеет. Авантюрин кидает куда-то на кровать цепляющиеся за одежду кольца. Хочется чувствовать всем телом, чтобы руки скользили по чужим плотно перекатывающимся мышцам. Чтобы эйфория от одного только стучащего сердца под твоими руками. Он целует мокро, безмолвно прося о большем, вдыхает запах кожи и винограда так, словно воздух вдруг стал самой ценной международной валютой. Рацио шепчет ему что-то на ухо, он не слышит под грохотом сердца, но это явно что-то очень дорогое, дороже всего инвестиционного фонда КММ. Рацио прикусывает мочку, опаляя своим горячим дыханием, и это неосторожное движение рождает что-то непозволительно звонкое в тишине комнаты. Павлиньи пёрышки свисающие с серёжки дрожат точно так же как и их хозяин. Рацио лижет покрасневший ушной хрящ и Авантюрин стонет так отчаянно, словно эманатор небытия вновь рассекла его и небо своим острым клинком. Воздух в комнате закипает с каждой секундой. Рацио скользит пальцами по обнажённой коже. Холодная бляшка ремня обжигает ладонь. Он расстёгивает рулетку и пальцы на его плече сжимаются так умоляюще несдержанно, что он не может сопротивляться. Рацио поддевает пальцами застёжку на белых брюках и Авантюрину кажется, что он может кончить уже только от этого. Он целует, прикусывая нижнюю губу. Чувствует чужой вкус на кончике языка. Авантюрина ведёт от жара кожи, от резких движений тёплой ладони. Он мычит в поцелуй и тянется к чужим брюкам в ответ. Рацио не против. Он сам встаёт, скидывая с себя одежду, переступает через неё. Тянет на себя брюки Авантюрина, отправляя их куда-то в ту же сторону. Льнёт к обкусанным губам, приникает телом, душой, всем своим существом. Тут же отрывается, на какое-то время покидая поле зрения Авантюрина. Авантюрин теряется. Сначала от странного одиночества, потом, когда Рацио всё же возвращается, от смущения. Рацио льёт на пальцы масло и понимание того, зачем такой строгий и правильный доктор ненадолго покинул его, накрывает с головой. Приятный сладковатый аромат разносится по комнате. Авантюрин смеётся, притягивая обратно в благодарном поцелуе. Рацио обнажённый, с этой своей светлой кожей, с фигурой словно со страниц сборника по анатомии, с золотым лавром в волосах выглядит как чёртов бог, и когда его нежные пальцы творят чудеса пластики в чужом теле, Авантюрин готов начать на него молиться. Рацио очень точен и аккуратен и Авантюрину кажется, что возможно он действительно не человек. Его целуют в скулу с такой любовью, что кажется где-то в воздухе летают аморетти. Если это так, то это объяснило бы, от чего его сердце сейчас сжимается, словно в него вонзились тысячи маленьких стрел. Он смотрит в янтарь глаз и видит себя в их отражении. Рацио болен. Рацио серьёзно болен, и кажется в мире есть болезнь пострашней глупости. Она сводит с ума и заставляет терять над собой контроль. Рацио нежен, но когда он чувствует, что движения стали достаточно свободными его железная выдержка ломается. Он приподнимает чужие бёдра, целует внутреннюю сторону, прикусывает мягкую кожу. Приподнимается сам, дышит тяжело и загнанно, стараясь не потеряться в розовой радужке, сливается с ним воедино, близко, как только можно, прямо под кожу, осталось только пустить по венам. Рацио кажется на мгновение, что он снова очутился на Пенаконии и мир вращается в многообразии цветов, а по центру, как и всегда в его жизни, глаза цвета павлиньего пера. Он движется плавно и размеренно и комната наполняется звоном удовольствия. Авантюрин откликается на каждое движение. Рацио ведёт по чётко очерченным рёбрам и что-то внутри немного сжимается от боли. На коже Авантюрина нет шрамов, только чёрное клеймо и едва заметные полоски на запястьях от металлических креплений электрического стула, которые тот, так умело прячет за украшениями. Но Рацио смотрит на него и видит один большой рубец, рассекающий душу. И он любит его таким. От смазанно целует его грудь, и если бы мог, то поцеловал бы и душу. Рацио кусает где-то в районе дельтовидной мышцы, носом ведёт по шее, дышит горячо, отрывисто, втягивает губами нежную кожу, желая остаться на ней навсегда, мажет языком по полопавшимся капиллярам. Звёзды в глазах пляшут, сталкиваются, умирают, рождаются, образуют сверхновые, пересекают линию Кармана врезаясь в тело, перетекая кинетической энергией в тепло кожи. Воздух искрит метеоритным дождём и далёкая вселенная почему-то пахнет домом. Если бы весь мир остановился в этот момент, он определённо не был бы против. Рацио хочет записать этот миг в пузырь воспоминаний и спрятать под замок. Он никогда не разделял философию семьи с их желанием жить в одном мгновении, но кажется теперь даже проникся к ним какой-то эмпатией. Авантюрин, разгорячённый, со стекающими по шее солёными каплями, с замутнёнными глазами и пальцами отчаянно цепляющимися хоть за что-то устойчивое, просто прекрасен. Безбожно прекрасен. До лёгкой дрожжи, до сухости в горле, до поджимающихся пальцев. Рацио увеличивает темп и Авантюрин готов задохнуться от ощущений. Он чувствует, как влажная рука помогает ему дойти до пика, и растекается по шелковым простыням цвета ночного неба. Рацио ложится рядом, проводит чистой рукой по светлым волосам. И Авантюрин читает в его глазах горящей строкой, такую заветную речевую конструкцию из двух местоимений и глагола. "Я люблю тебя" И он готов поклясться, что в этот раз готов ответить тем же.