Не зли моих ангелов

      Храм у них был небольшой, светлый и какой-то мягкий. Во всяком случае Лизе на ум приходило именно это слово — никаких резких элементов, только плавность: от куполов до округлых дверей на входе. Светлый цвет стен, небесная синева маковок, простые, но искусные украшения. Лиза любила подолгу смотреть на храм в закатных лучах, когда солнце будто перетекало в купола, напитывало их перед следующим днём. Лизу почему-то давно привлекала именно эта церковь. Ещё тогда, когда она предпочитала разъезжать на байке, а не ходить пешком, и пить пиво, а не кофе с молоком, Петрова всегда останавливалась у этого храма хотя бы на несколько секунд и что-то смутно чувствовала. Размытое, затуманенное собственным отрицанием желание войти внутрь, какую-то тонкую нить, которую так легко было перерезать, но почему-то никак не находилось подходящего ножа. Потом её снова начинала крутить в своём водовороте жизнь, снова находились важные и неважные дела, снова шины мотоцикла стирались о бесконечные дороги, но чувство никуда не исчезало. Оно будто сидело где-то глубоко-глубоко в сердце, потихоньку разгоралось слабым огоньком, тихо шелестело внутри ласковым ветром. Лиза по жизни не шла — летела, но всё чаще под откос. Под ногами никогда не было прочного фундамента, она будто висела в воздухе, ни к чему не привязанная, одинокая в своём безмаршрутном полёте. И однажды воздух вокруг начал сжиматься, запах гарью бесцельно сожженных дней, стал пронзительно-ледяным. Лиза тогда села пьяная на байк и куда-то сорвалась. Она не помнила, зачем и куда, просто захотелось уехать. От людей, от надоевших до тошноты зданий, от осточертевшей себя.              Петрова выехала за город, разогналась на пустой и тёмной дороге и на секунду зажмурила глаза. То ли надеялась куда-то врезаться, то ли боялась смотреть на этот мир лишнее мгновение. Глаза распахнулись вместе с резким, воющим сигналом машины. Она чудом разминулась с автомобилем, на чью полосу выехала, не уследив за управлением. Сознание пронзила мысль: ещё чуть-чуть — и кто-то погиб бы. Лиза впервые почувствовала присутствие смерти так близко, услышала её тихое дыхание возле уха, уловила слабый запах гнили. Петрова съехала на обочину и разрыдалась, упав головой на руль мотоцикла. Забирали её друзья. Она слушала, как те ругаются отборным матом, узнав, что Лиза ещё пьяна, но не понимала смысла слов, потому что смутное ранее желание оказаться под защитой сводов храма вдруг зазвенело в ней, застучало вместо сердца. Петрова пришла в церковь спустя несколько дней, устав доказывать себе, что она справится сама. Не справится. Ей нужен фундамент, ей нужно знать, что есть кто-то или что-то, чему она может доверить свою жизнь, потому что себе больше не могла. Петрова чувствовала себя такой неловкой, такой чужой в храме, она сжималась, стараясь стать как можно меньше, отходила в дальний угол, не смотрела на людей и просто повторяла про себя: “Прими меня, помоги мне”.              А потом она, покусывая губы, пришла к своей бабушке и попросила её рассказать о святых, о том, как нужно молиться и читать священные тексты, что нужно делать в храме. Крестили Лизу ещё в детстве, но впервые это стало иметь значение. Петрова спорила поначалу, что-то пыталась доказать, никак не могла до конца уложить в голове непривычное и странное виденье мира. Но бабушка смотрела на неё спокойными мудрыми глазами, и Лиза сдалась.              Это было так давно: бабушка умерла семь лет назад, Лизе уже почти сорок, она не ездит на байке и не пьёт уже лет 10. Петрова теперь знает все необходимые молитвы, но свою главную не забыла, правда теперь говорит по-другому: “Спасибо, что принял меня, спасибо, что помог мне”. Лиза свой фундамент обрела, даже не заметив, как встала на него обеими ногами. Ей не нужно никому ничего доказывать, она не спорит о существовании Бога, она в него просто верит. Так, как не верила ни во что до этого. И внутри больше ничего не звенит, потому что всё встало на свои места, а ниточка теперь — два прочных каната, которые держат внутренний мир Лизы. Петрова по образованию финансист, и она до сих пор удивляется, как смогла преуспеть в работе. Но вот уже лет пять Петрова трудится ещё и в церковной лавке — она регулярно приходит по субботам и больше не ощущает себя чужой. Она там родная, а храм — дом. Петрова чувствует там глубокое, неподдельное спокойствие, чувствует, что она на своём месте. Лиза с мягкой улыбкой встречает всех прихожан, помогает тем, кто оказался в храме впервые, с сочувствием сжимает руку каждого, кто плача заказывает сорокоуст об упокоении.              Петрова почти всех прихожан их храма знает поимённо. На лавочке ближе к окну сидит обычно бабушка Манефа — ей уже 93, но она старается не пропускать службы и выстаивает так долго, как может. У иконы Богородицы чаще всего стоит Пётр — ему лет сорок и он так редко улыбается, что кажется, будто вовсе не умеет. Позади всех обычно скромно стоит Катя — молодая девчонка с проколотой бровью, которая пришла совсем недавно и боится сделать что-то не так, но уже пару месяцев не пропускает службы. А семилетняя Светка постоянно вырывает ладошку из руки мамы Инги и со всех ног бежит обнимать Лизу. Совсем не знает Петрова только одну женщину. Черноволосая, с жёстким взглядом зелёных глаз, молчаливая, роняющая только глубокое и низкое “здравия”. Женщина приходит где-то с полгода, покупает много свечей, но никогда не ставит их в храме, не пишет записки и не покрывает голову платком. Она появляется незаметно и также незаметно исчезает. Лизу она почему-то пугает. В ней чувствуется что-то чуждое этому месту — не робкое, не стеснительное, а будто привнесённое откуда-то из чёрных глубин, противоречащее мягкой тишине. Лиза думает о незнакомке со смесью страха и любопытства. А ещё чувствует что-то неправильное каждый раз, когда женщина уходит с десятком свечей. Внутренний голос требует узнать, проверить опасения, будто просит что-то предотвратить. И однажды Лиза решается. Незнакомка в одну субботу приходит позже обычного, почти под закрытие храма, и Петрова, повинуясь порыву, тихой тенью следует за ней. Следует до старого кладбища.              Ангелина колдовством занимается с самого детства, она точно знает, какие заговоры могут помочь, а какие дурное навести на человека. Её научил всему отец, который долго изучал методы сохранения здоровья в Карелии, оттуда и привёз дочери в Петербург колдовские атрибуты да огромную книгу заклинаний. Маленькая Ангелина точно знала, куда соваться следует, а куда — нет, а ещё она знала, что для любого ритуала огонь нужен. Огонь — это важная сила, дающая жизнь и забирающая её. А что удержит эту силу лучше свечей? Пожалуй, ничего. Вот и повадилась она ходить по храмам за свечками, там людскими судьбами пахнет, а это силу колдовства обязательно удваивает.              Этот храм Ангелина присмотрела полгода назад, здесь всегда тихо и спокойно, почти нет народу, зато всегда есть свечи. Изосимова приходит каждую неделю и покупает сразу целую охапку свечей, штук сорок — на неделю как раз хватает. И никто ничего не говорит ни за непокрытую голову, ни за то, что свечи домой носит. Лишь вечно сопровождает её взгляд чьих-то серых глаз да рыжий завиток, так маняще выглядывающий из-под платка.              Вот и в этот раз колючие, но отчего-то такие тёплые глаза следили за каждым её движением. Ангелина по привычке взяла штук тридцать свечей, отдала за них больше, чем нужно, сказала, пусть на храм будет, и вышла в вечернюю улицу. Дорога до кладбища занимала не больше пятнадцати минут. И каждую минуту этого времени Изосимова чувствовала, как за ней по пятам крадётся маленькая рыжая кошечка, подглядывая из-за угла.              Ангелина остановилась у чьей-то заброшенной могилы и стала настраиваться на встречу с душой. Она зажгла десяток свечей, воткнув их в чуть сыроватую землю, и стала читать заговор, разгоняя свет и призывая тьму. Её слова и голос будто управляли погодой — ветер набирал силу, шатая деревья и разнося оторвавшиеся от веток листья. Она чувствовала чужую энергию, но дело начатое продолжала упрямо и с верой в себя и силу.              Петрова на несколько секунд опешила. Она догадывалась, конечно, что свечи незнакомке нужны не для богоугодных дел, но такого не ожидала. Когда по лицу холодным языком прошёлся ветер, но свечи продолжали гореть исправно, Лиза отшатнулась назад. Страх расползался по телу жидким льдом. В голове болезненно отдавалось быстрое, но чёткое “встань-поднимись, встань-поднимись”. Лизе хотелось зажать уши, но она не могла. Незнакомка читала “силу призываю, силой себя наполняю”, а из Петровой силы будто исчезали. Но уйти она не могла тоже. Уйдёт — значит, бездействовала, сбежала тогда, когда прямо перед ее глазами шли против Божьих заповедей. Она все-таки сделала пару шагов назад, потому что выносить тяжёлую, плотную энергию так близко было уже невозможно. Но словно наткнулась на стену — позади будто кто-то стоял, кто-то строгий, приказываюший своим железным молчанием оставаться на месте, сделать всё, что возможно. И Лиза начала молиться. Зажмурив глаза, отчаянно, проглатывая окончания слов, которые слетали с губ тихим шёпотом. Словно слыша её, незнакомка начала читать свои заговоры ещё громче. Странная битва чего-то гораздо более сильного, чем они сами, заключённые в тела, длилась около часа. У Лизы пересохло в горле, закололо в сердце, но она упрямо читала молитвы дальше, чувствуя, как что-то тёмное подбирается всё ближе. А потом внезапно стало тихо — заговоров не было слышно, шагов тоже. Лиза с опаской открыла глаза и чуть не вскрикнула — незнакомка стояла совсем близко, держа в одной руке оплавившиеся свечи, а другой будто перебирая пальцами воздух. Глаза неотрывно следили за Петровой.              Ангелина пару минут понять не могла, что за наглец пытается прорваться в её ритуал своей магией, и лишь мгновением позже осознала — то не магия, а молитва верующего человека сбивала её настрой. Ну как сбивала? Больше раздражала. Вычислить настырного наблюдателя не составило труда. Рыжая макушка, теперь уже без платка, торчала среди листвы. Ангелина прищурилась, продолжила ритуал, а после — схватила тлеющие свечи и поступью кошки начала подбираться к незнакомке. Женщина её словно не слышала, закрыв глаза и без устали бормоча молитву, окутывая ею себя, словно завесой тумана. Изосимова подошла вплотную и начала разглядывать россыпь веснушек на бледном, то ли от страха, то ли от сырости и духоты церковной, лицо. Именно в этот момент Петрова широко распахнула глаза. Ангелина усмехнулась — хороша девонька, с огоньком в глазах, с чëртиками. Таких лишь в нужное русло направить нужно.              — А ты чего это, девонька, ритуал мне портишь? — Ангелинин голос был низким и обволакивающим, словно большое одеяло, но при этом таким в себе глубины океана с его опасностями…              Лиза дёрнула мышцами, пытаясь сглотнуть — поперёк горла встало это спокойно сказанное “ритуал”. Петрова силилась слово проглотить, уложить в себе, но всё внутри протестовало. Странное обращение, странно-пугающий голос, странная женщина. Лиза нахмурилась, ощутив на плечах горячую тяжесть — кто-то, стоящий позади, словно положил на них ладони. Петрова глубоко вдохнула и почувствовала, как сердце потихоньку успокаивает бешеный ритм, а на место страху приходит уверенность.              — Потому что никаких ритуалов с церковными свечами я не позволю проводить. Я за вами давно наблюдаю, и боюсь представить, сколько черноты вы за это время на себе в храм принесли. Зачем вам свечи? Что за ритуал вы проводите? — Лиза с каждым словом чувствовала, как твердеет голос, как напрягается тело. Тьмы она не потерпит.              А тьма и не спрашивала, будет Петрова её терпеть или нет, тьма насмехалась и крутилась. Гнетущая тишина прервалась смехом откуда-то из глубины:              — А ты что, из полиции, чтобы я тебе отчитывалась за свои действия? Коли так, то арестуйте меня, товарищ капитан, — Изосимова действительно издевалась, голос был игривым и, будь Лиза мужчиной, подумала бы, что эта странная женщина заигрывает с ней. Ангелине же Петрова действительно понравилась: медные локоны, игриво сплетающиеся в танцах пламени, красивая бледная, словно фарфоровая, кожа и маленькие чëртики в потрясающих глазах цвета Северного Ледовитого океана. Изосимова ещё раз на секунду вернулась в мысли о том, что хотела бы сделать с этой маленькой рыжей бестией, но вовремя одумалась, развернулась на пятках и зашагала куда-то в сторону выхода с кладбища.              В следующий раз она появилась в храме примерно через неделю, теперь уже в платке и на службе. Она встала в конце храма, но не крестилась, а снова что-то перебирала между пальцами, будто скручивала нить судьбы да тихонько приговаривала: “встань-поднимись, встань-поднимись”.              Лиза встречу с незнакомкой прокручивала в голове очень долго и ничего не могла поделать с каплями ярости, которые потихоньку заполняли сосуд внутри неё. Петрова многое людям могла простить, многое могла понять, но в этот раз… всё чаще она ощущала за спиной чьё-то присутствие, всё острее переживала своё бессилие на той улице перед кладбищем. Лиза много и долго молилась ангела-хранителю, пыталась даже просить за незнакомку, но молитва обрывалась на полуслове. И Лиза начинала заново. Она уже устала от образа женщины в голове, от этого затягивающего заговора, от смеха, который будто зацепился за что-то внутри неё и звенел эхом. Но поделать ничего Петрова не могла.              А потому знакомый голос различила в толпе моментально. Лиза стояла за прилавком, молилась со всеми, соединяя свой тихий шёпот с шёпотом других, сплетая единую просьбу к Богу, и поначалу даже не обратила внимания на женщину с покрытой головой, которая стояла ближе всех к лавке. Но сквозь знакомые, верные, строго-теплые слова молитвы различила что-то чуждое, пропитанное тёмным голосом. Прислушалась и узнала заговор. В голове снова заело это “встань-поднимись”, обволокло разум, выбило слова молитвы. И сосуд ярости оказался разбит в дребезги. Лиза почти вылетела из-за прилавка и бросилась к женщине. А та, хоть и стояла спиной, но будто что-то почувствовала, перестала перебирать пальцами воздух и чуть слышно усмехнулась. Но эта усмешка ударила Лизу наотмашь.              — Вы в храме Божьем, — зашипела Лиза почти на ухо женщине. — Немедленно прекратите.              Женщина только шире улыбнулась и снова начала перебирать пальцами, тихонько царапая одним длинным ногтем другой. Лиза начала громче молиться. Незнакомка почти рассмеялась. Петрова уже практически начала кричать, но поймала на себе удивленно-суровый взгляд батюшки и пристыженно замолчала. Стыд смешался с яростью, подогрел её ещё больше, пустил по телу пенящейся лавой. Женщина рядом почти нараспев, будто вторя общей молитве, шёпотом читала свою — “силу призываю, силой себя наполняю”. Петрова не выдержала.              — Вон из храма, — голос звенел от напряжения, от едва замаскированной угрозы.              — Даже не помолишься о заблудшей душе? — женщина оскалилась и сняла с себя платок.              Лиза почти зарычала. Она хотела женщину за волосы вытащить из храма, а не молиться за неё. Но ведь просить нужно за всех, особенно за тех, кто на пути к Богу оступился. Петрова с трудом вдохнула пропахший ладаном тяжёлый воздух. И сквозь зубы спросила:              — Как вас зовут?              Незнакомка тихо рассмеялась.       — Тебе понравится. Я Ангелина.              Петрова готова была выматериться. Но утолкала обратно в горло брань. Посланница Бога, чтоб её. Пересилить себя Лиза не смогла — молиться за Ангелину не стала. Просто осталась стоять на месте, почти не моргая глядя на икону и пытаясь усмирить собственный гнев, а женщины уже след простыл. На плечи снова кто-то давил горячими и будто пудовыми ладонями.              На следующей неделе Ангелина появилась в храме вновь. Теперь между женщинами шла невидимая человеческому глазу брань: Изосимова внаглую читала заговоры и делала оморочки, а Лиза молилась с удвоенной силой. Но мысли отчего-то постоянно путались, когда Петрова слышала Ангелинин голос сквозь пение хора. Ангелина же, будто не замечая состояния рыжей, смотрела на неё и улыбалась — хорошая девочка, ей бы колдовать, а не в храме свою жизнь откладывать. Но Лизу мысли Изосимовой, очевидно, не беспокоили, она была верна себе, но начала всё пристальнее смотреть на женщину в чëрном. Их брань могла бы продолжаться вечно, если бы в одно из таких воскресений Ангелина не подошла в лавку и не встала к Лизе лицом к лицу.              — Не хотите сходить пообедать вместе? Служба уже закончилась и вряд ли кому-то понадобятся записки или свечи именно сейчас, таких, как я, мало, — Изосимова смотрела насмешливо и прямо, вызывная непонимание Елизаветы. Ангелине было весело следить за изменениями в лице Лизы: сначала злость и агрессия, потом нахмуренные брови, очевидно, говорящие о глубоком мыслительном процессе, а следом — едва заметная ухмылка. Изосимова начала сомневаться в том, что её сейчас не зарубят, но вскоре услышала задорное:              — Подождите меня на улице, я выйду через десять минут.              Лиза согласилась встретиться с ней на нейтральной территории, это была уже небольшая весточка о том, что Ангелина Петровой всё же хоть немного, но интересна.              Лиза предложение Ангелины сначала восприняла в штыки. Пообедать? После всего этого? После всех оморочек, после всех насмешек? Первым делом захотелось ведьму в купальне для крещения утопить. Но потом… Петрова и сама не знала, как это произошло, но вдруг в голове словно зазвенел голос. Он твёрдо и уверенно заявлял: иди. Иди и победи. А Лизе очень хотелось победить. За веру и за себя. И напряжение вместе со страхом улетучились. Пока Лиза собиралась, ей хотелось беззаботно смеяться. Ведьмы никогда не выигрывали, им пора бы это запомнить. Внутри зрел план, и Петрова даже не считала его местью.              Лиза вышла из храма, перекрестилась и сняла платок под прожигающую до костей ухмылку Ангелины. Та стояла с другой стороны ворот и курила. Лизе почему-то показалось, что сделано это было специально — дополнительная провокация, небольшое усложнение в очередном уровне их игры. Что ж. Лиза не против.              — Курите какую-то дрянь, — Петрова принюхалась и скривилась. — Если уж вас близость храма не смущает, так хоть лёгкие бы поберегли. В аду жарко, чтобы дышать нужны сильные лёгкие.              Ангелина рассмеялась. И они пошли вместе, почти соприкасаясь локтями, прочь от храма: за ведьмой увивалась, словно дым от костра, тьма, а за Лизой по пятам следовал тот, кого Петрова считала ангелом-хранителем.              Они просидели в кафе пару часов, а потом бесцельно бродили по городу. Разговаривали мало, но разойтись не могли. Будто всё проверяли друг друга на прочность, продавливали границы, как тяжёлые прессы выгибают сталь, ждали, кто сдастся. Ангелина так ни разу больше и не закурила, и Петрова внутри себя смеялась над этой детской выходкой у храма. Лиза к ведьме присматривалась: статная, красивая своей темнотой, с колючими и злыми глазами, которые гипнотизируют вязкой зеленью. Изогнутые в усмешке полные губы, длинные ногти, мазутный голос — такой же чёрный, прилипающий к коже намертво, ядовитый. Но Лиза Ангелину больше не боялась, скорее смотрела на неё, как на диковинку. И изредка спрашивала о чем-нибудь. Больше всего её интересовал заговор, которым она всю душу из Петровой вынула. И Ангелина рассказывала: о колдовской традиции, о ритуалах, о своих начитках. Сначала скупо и с настороженностью, потом всё увереннее. А Лиза вникала, кивала, едва не записывала. А ещё очень ведьму жалела — та своими руками все ниточки к Богу сожгла, все пути замела снегом своего заблуждения. Лизе её правда жаль. Но от плана Петрова не откажется - за всё нужно платить, особенно за вероотступничество.              У них появилась странная традиция: после служб Ангелина ждала её у ворот, а потом они шли куда глаза глядят. В храм ведьма больше не заходила — то ли решила, что Лиза теперь и так в её власти, то ли свечи больше не нужны, потому что её наконец-то перестали пускать на кладбища. Ангелина была молчаливой, но с каждой прогулкой становилась будто мягче. Лиза словно кожей это осязала — сначала присутствие ведьмы то опаляло и оставляло ожоги, то замораживало до боли, а сейчас слегка жгло, почти как крапива. Петровой такие изменения нравились. Она становилась будто выше и сильнее, чем Ангелина, а тень ангела-хранителя за спиной вытягивалась и проявлялась четче.              Ангелине Лиза действительно нравилась, нравилась своею чёткостью, силой. Рядом с ней Изосимова чувствовала себя какой-то умиротворëнной, хотя такое слово не могло бы прийти на ум ни одному человеку, знавшему Ангелину. Конечно, ритуалов своих колдовка не прекращала, а свечи покупала в других храмах, но при Лизе она изображала из себя пример честности и благонравия. Петрова нравилась ей своими рыжими кудрями и колдовской энергией. Нравилась как женщина. Однако Изосимова до сих пор не могла понять, что делать с Лизиной религиозностью.              Иногда Петрова сама проявляла интерес к тому, чем занимается Ангелина, она заглядывалась на баночки с травами, на свечи и серпы, а иногда спрашивала, что и для чего используется в колдовстве. Ангелине такой интерес льстил нещадно. Она с жаром рассказывала о знаниях, привезённых отцом из Карелии, об их совместных экспериментах и о том, как тяжело было привыкать к ритуалам с жертвоприношениями. Временами Лиза просила потрогать Изосимовский серп или зажечь свечи, чтобы послушать, как они трещат. В эти моменты Ангелина отчётливо чувствовала, что Лиза близка ей, что Лизе бы тоже быть ведьмой.              В один из дней Изосимова обмолвилась, что собирается делать ритуал на то, чтобы отомстить какому-то человеку, Лиза спросила, может ли она хоть одним глазком взглянуть, как это делается… Ангелина была слишком слаба перед этими честными глазами.              На самом деле, Лиза предпочла бы никогда не видеть никаких ритуалов. Но Ангелина пустила её в свою жизнь, показала все эти атрибуты (Лиза каждый раз ощущала, как руки будто пачкаются, когда трогала серп) и, что греха таить, в своей одержимости колдовством была хороша и притягательна. А значит, бить нужно было именно в это. Петрова замечала в лукавых глазах кое-что ещё, за что можно было бы зацепиться — Ангелина рассматривала её иногда дольше положенного, прикасалась чаще. А однажды, когда они были дома у ведьмы, она наклонилась слишком близко и повела носом совсем рядом со скулой Петровой, вдыхая запах волос. Что это было Ангелина предпочла не объяснять. Но Лиза догадывалась и без неё. Петрова, конечно, пришла к Богу, старалась быть правильной христианкой, но это же не означает, что желания, влечения, а следовательно способность их распознавать улетучились. Лиза Ангелине нравилась. Это льстило в целом и в частности манило своей неправильностью. Лизе, вопреки всему, нравилось быть выбранной ведьмой. Но настолько переступить через себя Петрова не могла. Через любовь, конечно, можно многое изменить, с помощью этого света можно во мраке увидеть нужную дорогу. Но любви не было. А потому темноту придётся побеждать темнотой.              И Лиза пошла с Ангелиной на ритуал. Они долго ехали до нужного кладбища, потом ведьма скрупулёзно готовилась, расставляя свечи и готовя травы. Петрову внутрь ограды заброшенной могилы не пустила. Лиза даже на какое-то время действительно увлеклась начавшимся ритуалом — Ангелина менялась на глазах, становилась опаснее, резче, а пространство вокруг будто сжималось, пахло горечью, тьмой, неостановимой, острой местью. Петрову затошнило, но она упорно стояла рядом — ей нужно дождаться подходящего момента, нужно потерпеть. Кто-то за спиной встал вплотную, и Лиза смогла опереться на железную грудь своего ангела-хранителя, почувствовала, как он прикрывает её тяжёлыми, но безопасными крыльями. И Петрова дождалась — Ангелина вошла в транс, перестала замечать пространство, её голос набирал обороты, начитка сливалась в одно неразборчивое слово, Лиза даже не была уверена, что ведьма вообще дышит. Ангелина достала серп, Петрова — телефон. Ведьма полоснула по своей руке, капая кровью на землю, христианка набрала короткий номер.              Лиза отошла чуть подальше от могилы, чтобы Ангелина точно не услышала, и напряжённым, почти испуганным голосом начала шептать в трубку, что она пришла на кладбище, а здесь женщина явно не в порядке, и Лиза боится и за её жизнь, и за свою. Ангелина позади сделала ещё несколько надрезов на руке. Когда разговор окончился диктовкой адреса кладбища, Лиза боялась только одного — что бригада не успеет, пока ведьма ещё в трансе. Но ритуал явно не шёл к завершению.              Психиатрическая неотложка приехала сравнительно быстро. Лиза смотрела, как Ангелину грубо вырвали из её транса, смотрела на растерянные первые несколько секунд глаза, которые потом потемнели от ярости. Ведьма старалась что-то доказать, мазала по костюмам врачей кровью, почти шипела. Но это всё работало совсем не на неё. И в конце концов Ангелину зафиксировали и повели к машине. Когда женщину провели мимо Лизы, Петрова удовлетворённо прошептала:              — Не зли моих ангелов.              Лиза заполнила формальные документы и на всякий случай поинтересовалась, куда женщину увезут. Секунда человечности и сочувствия. Уставший санитар махнул рукой и сказал, что не положено, забрался в машину, и Лиза услышала короткий резкий возглас Ангелины, прежде чем дверь захлопнулась. Потом Петрова долго смотрела вслед уезжающей неотложке, чувствуя, как ангел за спиной положил одну руку ей на плечо в знак одобрения и поддержки.              Ангелина шла на этот ритуал в полной уверенности, что сделает всё честь по чести и поразит Елизавету в самое сердце своими знаниями и умениями. В транс вошла легко, как по маслу, даже не заметила, смотрит на неё девонька али нет. Голоса в голове начали крутиться и нашëптывать. Ангелина резанула руку, голоса начали выстраиваться в стройный ряд. Резанула ещё раз и уж было собиралась сама диктовать условия, как сильные руки схватили её и потащили куда-то в сторону. Её скрутили быстро, опомниться не успела. Лишь в момент, когда в машину её затаскивали, Ангелина заметила довольную ухмылку Лизы и сквозь пелену гнева услышала её слова и увидела чёрный столп, на который опирается женщина. Это было двойное предательство: предательство женщины и предательство силы…              Ангелина мало что помнит из событий в машине. Помнит, что пыталась объяснять санитарам про ритуал, что в приступе агрессии пару раз пыталась кого-то ударить своей головой, а потом — укол и темнота.              Очнулась Изосимова на постели с какими-то мягкими повязками, фиксирующими руки и ноги в одном положении. Перед глазами предстало лицо немолодого полного мужчины, который смотрел на неё с интересом. Ангелина попыталась приподняться:              — Что я здесь делаю? Я не псих, — понять, куда её привезли оказалось несложно. Отделение психиатрии для острых случаев встретило её с распростёртыми объятиями.              — Вы мне лучше скажите, голубушка, что вы на кладбище делали? Зачем руки себе исполосовали? — мужчина говорил медленно и вкрадчиво, словно Ангелина и вправду была душевнобольной. Но здоровья и ума этой женщине было не занимать, а потому она быстро смекнула, что выйти из сложившегося положения получится, лишь прикинувшись дурой.              — Да вы понимаете, он мне изменил. Ещё и сказал, что я у его матери веретено старинное украла, — Ангелина начала тихонько всхлипывать, слёзы получались уж очень натуральными. — Ну я и решила ему отомстить. Книгу нашла в интернете колдовскую. Там и был этот ритуал. Ну а что делать ещё, когда совсем отчаялась? — Изосимова униженную и оскорблённую играла весьма правдоподобно. Врач долго вглядывался в её лицо, а после выдал:              — Я вижу, что вы — серьёзная взрослая женщина. Давайте с вами договоримся: я переведу вас в стационар, вы полежите у нас в отделении пару недель, попьёте таблеточки, а после я вас отпущу, — врач кивнул сам себе, решив, что на совсем буйную Ангелина не похожа, и отстегнул конечности от кровати. — Вам нужно отдохнуть. Поспите, медсестра принесёт вам таблетки.              Ангелина и сама прекрасно понимала, что быстро её отсюда не выпустят, “спасибо” Лизе, теперь ей придётся куковать две недели в психушке. Мысль о Петровой вызвала резкий толчок сердца и головную боль. Предала-предала-предала. Виски пульсировали. Чертовка. Ведьма. Последняя мысль так отчётливо отпечаталась в голове красными буквами. Ведьма. Ангелина обессиленно упала на кровать и уснула беспокойным сном. Образы в голове всё время складывались в рыжие кудри и серо-голубые глаза. А голоса вторили набатом: “Предала. Ведьма. Предала”.              На следующий день Изосимову за неимением симптомов острых психических расстройств перевели в стационар. Две недели в отделении пошли колдовке на пользу, по крайней мере, она выспалась и действительно почти стала стабильной. Врач заходил периодически, чтобы просто справиться о её самочувствии или поговорить о чëм-нибудь с Ангелиной. Она была интересной женщиной, с которой многим нравилось проводить время, и, если Лиза не оценила её, предала её доверие, то это исключительно Лизина проблема. Изосимова искренне старалась убедить себя в том, что ей абсолютно плевать на то, в каком дерьме будет душа рыжей, но взгляд чёрного сгустка из-за спины Петровой не давал покоя…              Лиза себя ни в чем виноватой не считала. В конце концов, она показала, что может быть, если идти против Бога. Петрова, конечно, не Всевышний, но искренне уверена, что действует его руками и по его воле. Присутствие ангела-хранителя за спиной перестало ощущаться так остро, но Лиза знала, что он всё равно рядом — чувствовала себя под защитой, согревалась едва ощутимым светом, благодарила за помощь. И ощущала бесконечную уверенность, металлическим стержнем вросшую в плоть. Лиза права. Права и точка. А поэтому и исповедоваться ей не в чем, и прятать глаза ни к чему. Лиза даже молилась за Ангелину, просила показать ей верный путь, показать, что её короткий отпуск в больнице — необходимое испытание. Навещать женщину Петрова не собиралась — во-первых, не знала, куда её увезли, а во-вторых, дальше ведьма должна идти сама.              Но чего Лиза не ожидала, так это через пару недель утром увидеть в храме непокрытые смоляные волосы и ещё более острый, почти звериный взгляд. За спиной снова почувствовалась холодная, твёрдая сила, каменное напряжение. Лиза с трудом сглотнула, глядя глаза в глаза Ангелине, но потом аккуратно выдохнула и улыбнулась. Ангел-хранитель позади расправил крылья — готов защищать. Лиза подошла к Ангелине.              — Я рада, что тебе лучше. Вечером служба — приходи, я расскажу всё, что нужно делать, — Петрова аккуратно коснулась плеча уже бывшей, как она надеялась, ведьмы. — Рада видеть тебя здесь, Ангелина.              Ангелина руку тонкую сбросила резко, дёрнув плечом. А после, схватила Лизу за запястье и повернула лицом к себе:              — Не тебе учить людей быть в храме. Не ангел за твоими плечами стоит, а бес, глазами красными сверкающий. Жрёт он тебя и сожрëт окончательно, если ты с ним не договоришься. Так что это тебе впору идти ко мне в ученики, девонька. Так что жду…