Exitus letalis

      Синие волосы Лу исключительно точно сочетались с её глазами. В них, если приглядеться, можно было бы рассмотреть тысячи барвинок небесного цвета. Эти цветы поистине уникальные — они есть на кладбище, они же прорастают ранней весной сквозь толщи снега в лесу. И там, и там Йонас уже давно не был, но его Лу всегда оставалась рядом. Часто огрызалась, буравила своим ярким взглядом. Но даже так, для юноши она казалась самой особенной девочкой из всех, что ему довелось повстречать.       Всякий раз, когда он смотрелся по утрам в небольшое зеркало с отколотым краем, то обращал внимание на маленькую прядь волос, на маленькую синию прядь волос. Образ подруги сразу промелькал в сознании, оставляя за собой нечто эфемерно тёплое. Что-то, о чем не писали ни в одном учебнике по биологии или медицине. Йонас не мог понять, кто такая Лу Рид — неизлечимая болезнь или просто то, с чем, как любят говорить врачи, можно жить. Что бы то ни было, она не покидала его мыслей. Ни на минуту.       Нет, это не банальная подростковая влюблённость. Бэр в этом уверен, иначе зачем перед сном он анализировал это уже шестую неделю кряду. Йонас не видит ни себя, ни тем более такую бойкую и вездесущую Лу в ролях канонных семьянинов, которые каждое воскресное утро ходят в церковь и работают на благо Единого до потери пульса. Роль примерной жены, готовящей еду благоверному мужу, подошла бы больше его сестре. Да, Ирма выглядит, как та, кто будет молчать до последнего, закрывая глаза на произвол.       Йонасу стоило огромных усилий, намного больших чем те, которые он прилагает для изучения анатомии человека, чтобы вернуться в реальность. В ту самую версию вселенной, где Лу Рид читает стих Редьярда Киплинга, терзая большой палец левой руки. Конечно, присутствующим в этом помпезном зале не было до этого дела, их вообщем-то совершенно не волновала какая-то псионичка из интерната.       Она волновала Йонаса. До такой степени, что он уговорил Тому откопать в чёртовом Нью-Пари цветы. Гладиолусы, согласно неизвестной юноше книжке, которую он случайно взял у сестры, спутав со своим учебником, означали со времен Древнего Рима храбрость и мужество. После у этих длинных растений появились и прочие трактовки. Например, внезапная влюблённость, что поражает в самое сердце. Существуют и различия, зависящие от цвета бутонов, но их Йонас уже не помнил. Тогда, кажется, злая учительница решила выплеснуть на него свою глубокостарческую обиду, вследствие переросшую в стандартный маразм, ибо иначе объяснить, почему та карга решила спросить у него всю школьную программу её никому ненужного урока, он попросту не мог.       Вспомнил он об этой жизненно важной информации, как язык цветов, стоя около витрины цветочного. Дальше Йонас предпочёл отключить важную функцию головного мозга — мышление.       А теперь он тут, вместе с другом, ожидает конечных, уже давно известных строчек. Лу репетировала текст везде, где могла. — А Тысячный, бесконечно любя, Будет рядом у эшафота — и после! — зал охватил гул аплодисментов, кто-то встал с места.       Тома похлопал парня по плечу, Йонас сбивчиво моргнул и пошёл прямо к сцене. Удивление во взгляде подруги он, наверное, запомнит на всю жизнь.       — Цветы для лучшей участницы творческого вечера! — он улыбается, по-своему, искренне.       И в моменте все окружающие теряют краски. Выделяется лишь одна — темно-синяя. Выделяется лишь Лу. Даже та выше упомянутая злая учительница, что прямо сейчас пытается стереть их с лица земли силой мысли, совершенно не важна. Она, в конце концов, не псионичка, чтобы у неё был хотя бы маломальский шанс это сделать.       Воспоминания калейдоскопом проносятся в чертогах разума. Хорошие и плохие. Радостные и грустные. Приятные и болезненные. Многое Йонас успел забыть настолько, что остались только обрывки фраз и моментов. А тот творческий вечер помнит детально.       Она была там счастлива. Он был там счастлив. Они были там вместе. Не просто счастливы, а счастливы быть вместе.       По большому счету, воспоминания — единственное, что дарит ему свет. Секретное место, где спокойно и так по-странному хорошо. Кровь там не обрамляет щеки, и барвинки в глазах Лу он может увидеть отчетливо, возможно способен и посчитать.       Он потерял абсолютно все. Он потерял её.       Плевать, сколько ран он должен залечить. Плевать, сколько раз вытрет алые слезы рукавом тюремной формы. Плевать, что у него нет ни шанса на спасение. Ему. Плевать. На. Все.       Пока у Лу есть хоть призрачная надежда на жизнь, он будет делать возможное и невозможное для этого. Потому что она достойна этой жизни, достойна встретить первую седину, совместное тихое утро с любимым человеком. Лу достойна всего этого гребанного мира.       Тяжёлая дверь медленно, с неприятным тягучим скрипом, открывается. Грубый бас диктует его номер с таким пренебрежением, будто тот хочет смачно плюнуть Бэру прямо в лицо. Йонас встаёт, прихрамывая, наощупь двигается к мужчине. Качал права в первое время, а ему сразу раскачали кости.       Страшно ли умирать?       Задав ему подобный вопрос, то он отрицательно покачает головой и выбросит едкий комментарий.       Страшно ли потерять её? Йонас промолчит. Но, поверьте, его ответ вы услышите.       Возвращаясь к реальности, где в нескольких метрах от него беззаботно пели птицы, Йонас мог думать сейчас, наверное, лишь о них. Ведь они такие свободные, что зависть на секунду туманит разум.       "Стать бы в следующей жизни птицей".       Глупая, несуразная мысль проникла в мозг, вызвав краткий смешок. Надзиратель, наверное, посмотрел на него, как на сумашедшего. Или уже считал таковым.       Каково будет его удивление, когда он узнает, что все на этой планете сошли с ума: Церковь, Корпус Содействия, Манифестанты — все устроили сущий анархизм, сыграли смертельную партию, размениваясь людскими жизнями, как ненужными пешками. Какую бы тактику не избрала любая из сторон, какой бы ход не сделала — итог будет един. Смерть.       Сегодня решили убрать с шахматного поля его фигуру, что, конечно, нельзя назвать чем-то неожиданным. Скорее, наоборот, весьма ожидаемым явлением.       Ноги слабо передвигаются, он ступает аккуратно, с опаской. Йонас не привык существовать без зрения, но его сопровождающему, вероятно, было плевать. Мужчина бесцеремонно толкал его вперёд, придерживая и что-то неразборчиво бурча.       Йонас уверен, что прямо сейчас солнце светит ярче обычного, стоит лишь взглянуть на бескрайний небосвод, чтобы убедиться. Но Бэр не пытается этого сделать, ведь знает, что это бессмысленно. В первое время старая привычка брала вверх, но позже смирение овладело им, не оставляя ничего, кроме сплошной апатии. Он упивается этой иронией: будучи хилером, Йонас дал стольким людям шанс на жизнь, на счастливое будущее без недомогания и боли. Ему же... ему выдали прямо в руки красиво упакованный подарок в виде показательной казни с кровавой открыткой уничтоженного организма в придачу. Когда он сидел в камере, определять время суток было возможно лишь по своим ощущениям — по вечерам ужасно ныло побитое бедро, а раны от лечения саднили сильнее, чем днём.       Выполнил ли теперь он свой долг? И какой именно: долг врача, гражданина своей страны, человека с моральными ценностями? Учитывая, куда его ведут, как он жил и что в итоге случилось, наверное, ни один из них.       Йонас знает: Тома и Ирма совсем рядом, возможно, в паре метров от него, стоит протянуть руку... Но он не хочет. Бэр не ненавидит их, хотя, по большему счету, дышит он в последний раз именно из-за них и этой глупой идеи сыграть в супер-героев. Это был их выбор. Однако в этот момент Йонас точно ощущает преграду, возникшую в одночасье меж ними. Будто огромная стена, точно такая же, какая, например, ограждает периметр: непроходимая и вечная. Теперь уж сомнений не оставалось: человечеству, рано или поздно, придёт конец.       Йонас поднимается по лестнице.       "Пять ступенек. Деревянных..." — думается ему. Прохлада окутывает его, проникая через тонкую ткань робы. Дрожь по телу проходит резким импульсом.       Йонас мотает головой, скорее по привычке. Ведь увидеть он не сможет. Но ему не нужно видеть её — она здесь. Он уверен в этом; чувствует её в атмосфере на клеточном уровне. Где-то там, одновременно и очень далеко, и до ужаса близко, им — трем предателям режима — зачитывают приговор.       Но все не имеет смысла: толпа людей, пришедшая осудить псиоников; эшафот, по которому он вскоре пройдется; кровь, начинающая вновь жжечь глазницы; вечная темнота, ставшая ему новой спутницей судьбы; даже эта сокрушительная "казнь", что очень скоро будет произнесена безэмоциональным голосом, не имеющего и намёка на сострадание или скорбь — да гори оно адским пламенем!       Его Лу где-то рядом. Конечно, он не знает конкретного места и предпочитает не думать, какая сила нужна была, чтобы притащить её сюда. Он не слушает. Он не верит.       И иссохшие губы мужчины, вытягиваясь в усталую улыбку, словно у великого мученика, шепчут самое сокровенное его желание:       — Выживи... Толчок. Шесть шагов по прямой.       Жёсткая верёвка змеей охватывает шею, скоропостижно затягиваемая его палачом. У самого уха доносится мерзкий смешок, в спину прилетает лёгкий удар.       Толпа, словно буйное море, выкрикивает оскорбления, улюлюкает, но некоторые отчаянно пытаются скрыть рыдания.       Секунда. Две. Три. Конец.       Йонас Бэр больше не дышит. Его тело тряпичной куклой мирно качается из стороны в сторону. Ему больше не больно.       Все закончилось. Они не смогли.