the most important thing in my life

— Я придумал как поймать Санту! Это было двадцать четвертое декабря. День, когда города мерцали огнями, детские мечты непременно сбывались.… Не все, но, по крайней мере, у тех, кто вел себя хорошо. — Да ну?! — Каната оторвался от утренней трапезы, приготовленной Наютой для него в честь особенного дня, хотя блюдо и не сильно отличалось от того, что они обычно едят. Даже после того, как их бюджет увеличился, они продолжали завтракать довольно обычной пищей, однако случилось и хорошее: порции стали больше, а самое главное — горячие! Большего им и не надо было. — Каната, пижама — Наюта протянул руку, чтобы взять кусочек риса с подбородка брата и засунуть ему его в рот обратно. — Ты сам решил, что она будет белой, — пробурчал Каната, облизывая губы. — Ага, милые же! — Наюта гордо погладил ткань своей полосатой кофты. — К тому же тебе очень идут светлые цвета. — Но я постоянно пачкаюсь, — Каната виновато глянул на него, и неловкая улыбка коснулась губ. — Да все равно. Постираю, — Наюта ободряюще улыбнулся. — Но сегодня я не хочу тратить на это время, так что ешь аккуратнее. — Ладно, ладно, — кивнул Каната, не собираясь спорить о том, что одежду можно сменить или вовсе снять, осведомленный, что если Наюта почувствовал какими должны быть их образы сегодня, такими они и должны быть, без обсуждений. — Так что там с Сантой? Наюта загадочно улыбнулся и стал тянуть время, положив кусочек бекона в рот на зло нетерпеливому брату прежде, чем заговорить: — Нам нужна елка. Обязательно украшенная. — А? — Каната глупо моргнул. Наюта выглядел уверенно, как и всегда, когда какая-нибудь идея влетала в его красивую голову. — Я… не знаю, — Каната растерянно почесал щеку. — Я думал мы остановились на идее с удочкой. Наюта махнул рукой и широко улыбнулся, чуть наклонившись. — Я подумал, может, елка для Санты — это что-то типа маяка? Он летит на ее свечение, чтобы под ней оставить подарки, — проговорил он, подняв палец вверх, и Каната подумал, что это звучало довольно убедительно. Затем на лице Наюты образовалась знакомая ухмылка. — Хотя он, конечно, слепой, ведь ты сам так светишься на Рождество, что невозможно не заметить! — Это… потому что я люблю этот день. — Я тоже люблю, — более мягким, чем до этого, голосом проговорил Наюта. — Но. Каната хотел спросить, что значит «но», однако близнец уже вскочил из-за стола, чтобы быстро убежать в их студию, где стоял большой шкаф, и вернуться обратно, везя большую коробку по полу. Каната моментально встал, чтобы помочь, но его остановили вытянутой ладонью. — Так ты уже купил, — не без улыбки закатил глаза Каната. Эта черта Наюты — сначала что-то делать, а потом спрашивать — была очаровательной. В конце концов, без его идей жизнь была бы безумно скучной. — Это не все, — Наюта вновь скрылся в коридоре. — Иди сюда! Зайдя в студию, Каната почти открыл рот от удивления: перед ним уже стояли расставленные в неровный ряд коробки разных размеров. — Да, ты невнимательный, — словно прочитав мысли, бросил Наюта. Каната действительно проморгал момент, когда в их доме оказалась тонна рождественских украшений. Наюте вообще ничего не стоило что-либо скрыть от него... Наюта немного порылся в одной из коробок. — Каната, мы должны попробовать, — он вытащил запутанную гирлянду и сразу отложил в сторону, чтобы продолжить копаться. — План с микроволновкой тоже попробуем, но шанс только раз в год дается, мы должны его поймать! Каната улыбнулся, смотря на энтузиазм брата, который искренне загорелся новой идеей украсить их дом, и это было, наверное, чем-то ужасно естественным для него: создавать красоту вокруг. Наюта был таким всегда, и Каната любил его за это. Да за все он его любил! И на счастье его близнецу, никогда не мог отказать. Они взялись за елку в первую очередь, договорившись, что ей будет уделено больше всего внимания как главному рождественскому атрибуту. Без понятия, где Наюта ее достал, как и все эти украшения, но, видимо, планировал он это уже давно. — Такое чувство, что ты хочешь поймать Санту больше меня, — пробурчал Каната после того, как чуть не уронил елку. Было принято решение поставить ее у второй двери в студию, потому что больше места не было, да и ловить Санту было проще, если приманка будет рядом с футоном (Наюта почему-то долго раздумывал над этим, но все же согласился). — То есть, ну… ты всегда так помогаешь мне. — Каната, о чем ты? Конечно, я хочу тебе помочь, — Наюта расправил веточки с довольной улыбкой и принялся звенеть елочными игрушками в коробке. — Санта точно поведется на эти украшения! — Думаешь? — Каната неуверенно глянул на круглый шарик в своих руках, из которого на него смотрело кривое отражение. — Был ли я достаточно хорошим, чтобы он пришел? — Ты всегда хороший, — прозвучал голос совсем рядом, и Каната повернул голову, чтобы встретиться со своим другим отражением. — Я же говорил, что он просто слепой старик, раз пролетел мимо. Наюта положил руку на его плечо, заглядывая в глаза. — Но я обещаю тебе, Каната, — тихо и серьезно проговорил он. — Я сделаю все, чтобы ты больше никогда не оставался без подарка на Рождество. Каната задохнулся, будто что-то тяжелое врезалось в грудь. Взгляд Наюты был полон решимости и какой-то непонятной эмоции, которую не мог прочесть даже близнец. Он промолчал не в силах спросить, что значили эти слова на самом деле, будто в них скрывалось что-то большее, чем очередная шалость. Они продолжили украшать елку, кружась вокруг и болтая. Наюта откопал две красные шапки и нацепил одну на себя, вторую на Канату, хихикая и дразня шутками, что она сочетается с его щеками. Каната закатил глаза и сел распутывать гирлянду, отвратительно сгорбившись, чтобы скрыть свое смущение. Внезапно, но копаться в шуршащей мишуре, цеплять разноцветные шарики на веточки, рассматривать узоры и тематические игрушки заметно расслабляло. Даже возиться с гирляндой ощущалось так, будто они самая обычная семья, просто отмечающая праздник. Будто все это было у них всегда. Будто у них никогда не отнимали те крупицы обычной жизни, которые они всегда заслуживали, но так и не получили. Когда провода выровнялись, Каната подумал, что брат, скорее всего, позаимствовал ее у кого-то, кто действительно отмечал Рождество как надо. Это… странно. Думать о том, что они могут быть как все. — Каната, — мягкий голос у уха заставил задрожать. На плече образовалась тяжесть. — Помочь? Обнимая его плечи и прижимаясь грудью к спине, Наюта потянулся к гирлянде. — Надеюсь, она работает. По крайней мере, Шики сказал, что они использовали ее в прошлом году. Каната выдохнул, немного откинувшись назад, чтобы прижаться посильнее к теплу. Из Наюты вырвался смешок, а следом крепкий поцелуй очутился на щеке обмякшего Канаты. Если бы у них был камин как на этих банальных рождественских иллюстрациях, рядом с ним было бы не теплее, чем с близннцом. Ну точно. «Отдохнули и хватит», посмеялся Наюта, и вскоре опора у спины пропала. Они крутились вокруг елки, спотыкаясь и путаясь в гирлянде, в попытке повесить ее ровно и красиво (оба без понятия, как это правильно делается). Хоть Наюта и командовал всеми процессами, он тоже делал это впервые, но так умело, что Канате не оставалось ничего, кроме как послушно следовать его чувству прекрасного. Когда они включили гирлянду в розетку, и огоньки слабо загорелись при дневном свете, Каната подумал, что все-таки… они никогда не смогут провести этот день как все. Ведь сегодня также был их день рождения. Наюта был чересчур активным с тех пор, как Каната открыл глаза. Утром его разбудило движение сбоку и настойчивое почесывание за ухом. Брат сидел с теплой улыбкой и коробкой в руках, обернутой цветной бумагой. Поздравив и вручив подарок, он потянул Канату к столу, чтобы усадить и подать старательно приготовленный завтрак, и даже не хотел пускать за подарком для себя, слишком озабоченный тем, чтобы порадовать Канату. Пришлось настоять. Он же не единственный, у кого праздник, в конце концов. Даже странно. Единственный раз, когда они отмечали день рождения был… без Наюты. И настоящий, живой Наюта не знал об этом почти ничего, тем более о договоре между Канатой и иллюзией (на деле самим собой) праздновать каждый год. Все еще впечатленный от энтузиазма близнеца, Каната слегка… переживал. Скорее всего, зря, ведь есть в нем необычайная тяга к новому и веселому, совсем неудивительно, что он захотел отпраздновать их день рождения. Впрочем, Наюта действительно выглядел радостным, и нет ничего дороже блеска в его глазах, поэтому Каната послушно выполнял все указания брата. И ему нравилось. Жуть прошлого приливала и отступала словно он был песчаным пляжем, однако вместе с этим следы и неровности разглаживались, создавая новое ровное полотно. В итоге, они повесили еще немного украшений по всей квартире, чтобы создать общую рождественскую атмосферу, и их маленький дом приобрел совершенно новый и необычный вид. Каната вышел в коридор, поправляя шапку на голове, когда увидел силуэт брата в дверном проеме их студии. — Каната, — его улыбка была теплой, а в голосе звучала нотка смущения. — Подсадишь? Каната кивнул, подходя ближе и замечая какое-то растение в руках Наюты. Не задавая вопросов, он зашел за спину, обернул руки вокруг его талии и приподнял над полом. Внезапно он ощутил некоторую сложность, которой ранее не было, когда он брал Наюту на руки. Нет, Каната не обладал необычайной силой, но достаточно натренировал руки физической работой и танцами, чтобы мочь донести брата до футона, когда ему становилось плохо, когда он засыпал в его объятиях в совершенно случайном месте, или чтобы ненадолго приподнять и помочь дотянуться до верхних полок, куда им часто был закрыт доступ из-за роста. Однако сейчас его руки заныли почти сразу, как Наюта присел ему на плечо, чтобы прикрепить зеленую веточку над дверью. — Н-Наюта, ты все? — процедил сквозь зубы Каната, сжав его бедро. Наюта одобрительно промычал и не без осторожной помощи спрыгнул на пол. Каната выдохнул, когда их глаза встретились. — Я растолстел? — хихикнул Наюта, положил руки ему на плечи. — Или я ослабел. — Больше не прыгать на тебя, чтобы зацеловать? — Э-эм… — Каната моментально почувствовал тепло на щеках. — С этим что-то придумаем. Наюта посмеялся и соединил их лбы в родном и нежном жесте. — Продолжай кушать больше, — прошептал Каната, его ладони скользнули по бокам Наюты, и тот вздрогнул от прикосновения. — А я стану сильнее… сделаю что угодно, чтобы тебя удержать. — Все в порядке, — с улыбкой успокоил Наюта, мягко глядя на близнеца. — Нам все равно нужна стремянка. Хочу хранить шляпы на верхней полке в шкафу. Каната рассмеялся. Как бы их судьба не повернулась, его Наюта всегда оставался собой. И все же, не могло не радовать, что он стал питаться лучше. Ради этого Каната был готов пройти через все круги ада снова и снова. Он почувствовал прикосновение к щеке. — Кстати о поцелуях… — знакомый огонек загорелся в глазах Наюты, и его пальцы слегка надавили на щеку, после чего аккуратно спустились к подбородку, чтобы приподнять голову. — Понял, что я повесил? Каната осмотрел веточку, аккуратно перевязанную красным бантиком над их головами, смутно догадываясь к чему его склоняют, но все же неуверенно покачал головой. Не то чтобы он интересовался традициями. Такое действительно мог провернуть только его брат. — Это омела или… веточка поцелуев, — объяснил Наюта, приближая лицо. — Теперь ты обязан поцеловать меня. Каната вспыхнул, и дрожь скользнула по позвоночнику. Глубокий низкий голос забрался прямо под кожу, теплое дыхание щекотало губы. Это то, что никогда не станет скучной обыденностью и то, что будет заставлять его забывать как дышать сколько бы раз они это не делали. Он нетерпеливо наклонился, чтобы прижаться к сухим губам, облизать их языком, увлекая и притягивая ближе. Наюта улыбнулся, найдя пальцами затылок, потер сквозь волосы, после нежно проведя по прядям, и они скользнули между ними как прозрачная вода. Каната прерывисто выдохнул, его брат с легкостью находил все нужные точки, нажав на которые волна тепла накатывала с головой. В груди расползлось вязкое ощущение, Наюта был его комфортной теплой пеленой, и в его руках он сам моментально плавился. — Я отвратительно сопливый сейчас, — пробубнил Каната в его губы, пока большие пальцы водили круги на талии. — Хм? — Наюта чуть отстранился и открыл глаза полные нежности, и от его взгляда заныло в животе. — Скажи что-то романтичное. Судя по тому как расползлась улыбка на лице брата, румянец на щеках Канаты заметно потемнел. В горле появился комок, который было невозможно сглотнуть, хоть он и попытался пару раз. — Я бы вечность вот так стоял под веткой этой. — Каната! — Наюта засмеялся, прикрыв глаза, а когда вновь открыл, взгляд все еще был полон тепла. — Не так уж это и сопливо. — Да, но все еще неловко… Но Наюта так улыбнулся, что ноги подкашивались. Он очарователен, за его улыбку Каната был готов повторять все эти стыдные фразы снова и снова. — Эй, это же я, — успокаивал Наюта. — Но по правде тебе не нужно заставлять себя говорить все это. — Но… я хочу! Каната знал, как Наюте нравились слова о любви и, возможно, считал, что говорит недостаточно. Они оба все понимали без слов, когда дело касалось чувств, их связь была обыкновенным явлением, таким же, как воздух и звезды на небе. Невербальные знаки, прикосновения, теплые взгляды — это все, что у них было с самого начала, все, что они знали. Просто возьми его за руку — и все поймешь. Но недавно, как бы это ни звучало странно и нелепо, они открыли для себя новый способ общения — разговоры. А Наюта… после всего не упускает возможность как можно чаще признаваться близнецу в своих чувствах и… удивительно,даже понимая, что он это знает и без слов. — Каната, я это ценю, но не надо собой жертвовать… Каната молча уставился на него. — Наюта… не говори так, — тихо проговорил он, чувствуя, что если не скажет что-то сейчас, то не сможет уже никогда. — Я хочу попробовать… Ты такой счастливый, когда я чувствами делюсь, еще и делаешь для меня так много, а я… — Тоже. Или даже больше. — Нет, ты… — Нет, ты! — Нет, ты! — Каната! — Наюта! Блять. Повисла тишина, нарушаемая только их дыханием, и вскоре Наюта уронил лоб на плечо Канаты, трясясь в беззвучном смехе. — Идиоты. Мы. Понял? Каната сжал его в руках сильнее, чувствуя себя самым счастливым на свете. — Понял только, что ты лучшее в этом проклятом мире. — Только сейчас осознал? — Наюте ничего не стоило, чтобы моментально вернуться в свое обычное состояние и поддразнить. — Давно… — Каната замер, когда близнец, положив подбородок на его плечо, запустил руки под его кофту. — Когда впервые тебя увидел. — Ммм, то есть в этот самый день? — пальцы ласково прошлись по позвоночнику, и Каната, кажется, был готов свалиться от влияния, которое на него оказывали щекочущие прикосновения. — Д-да… Погоди, Наюта, — почти проскулил Каната, сжав пальцы на его талии, заставив моментально замереть. — Если ты продолжишь я с ума сойду. — В этом и смысл, — обыденно проговорил Наюта, повернувшись так, чтобы дотянуться губами до основания шеи, не касаясь, но выдыхая горячий воздух, прекрасно зная, что у Канаты крышу снесет моментально, едва губы брата коснутся голой кожи. — Я просто… — выдохнул он и тут же запнулся на секунду. Разговаривать было тяжело, но с окутывающим со всех сторон Наютой тяжелее в два раза. — Думал, мы сходим поесть курицы сегодня. — Курица? — Ага, ну, ты не один решил почтить традиции. — Вот как, — Наюта хмыкнул и чуть отстранился. — Тогда мне нужно подобрать нам лучшие образы. Каната тепло улыбнулся, очерчивая взглядом загадочно улыбчивое выражение. Возможно, у Наюты были на него другие планы, но… не все же делать ему, правда? *** — Обалдеть! На улице, где-то на многолюдной площади, шел снег. В руках Канаты было три пакета с кучей еды, которые они набрали в обычных, но манящих вкусным запахом забегаловках и магазинах, а Наюта довольно шагал рядом с ведром курицы в руках, оглядываясь по сторонам. — Каната, сделаем фото? Глаза близнеца сверкали на фоне теплого света фонарей, как и его волосы, торчащие из-под теплой шапки с острыми концами, напоминающие кошачьи уши. Каната кивнул не в силах отказать такой очаровательной и счастливой улыбке и, честное слово, ему не нужны были никакие другие подарки, когда он уже имел столь драгоценное чудо как счастье брата. Когда они отошли чуть в сторону, подальше от толпы, Наюта достал телефон, притягивая Канату поближе. Фотографироваться удобно, когда вы одного роста. И близнец не упускал возможность открыть камеру, увековечивая их существование в своей галерее. Иногда в ход шла пленка: ему хотелось наполнить их сокровищницу личными, принадлежавшими лишь им изображениями. Наюта умел наслаждаться красотой, умел ее чувствовать и воплощать. Каната положил руку на его спину, чувствуя холод куртки, и ненароком подумал: насколько горячая у Наюты спина под ней? И не холодно ли ему? После внимательно обвел взглядом, убедившись, хорошо ли завязан шарф, не залетает ли снег за шиворот, не дрожат ли его руки… — Каната. Он почувствовал что-то теплое у губ, это оказался кусок еще теплой курицы в панировке. Наюта быстро запихнул ее ему в рот, параллельно тыкая большим пальцем в экран телефона. — Вкусно? — Фкуфно. Наюта сделал еще одно фото. Он частенько промышлял внезапным доставанием камеры и ловил Канату в самые компрометирующие моменты. Хихикая, он объяснял, что не может устоять перед его красотой. Иногда жизнь с Наютой была похожа на фильм, яркий и красивый, снятый на хорошую камеру в поставленных идеальных декорациях… так странно понимать, что он переживал это в реальности. Может, это дело рук самого Наюты, может, это и есть та самая обычная жизнь, которой он не знал. Беззаботность была тем, к чему он никак не мог привыкнуть. Мягкий поцелуй в щеку. Наюта решил напомнить о себе, убрав телефон в карман и схватив под руку. На его лице был немой вопрос: «ты тут?» — Извини, задумался… — Каната неловко улыбнулся. — Пойдем домой, — тихо проговорил Наюта, не говоря ничего лишнего, и потянул его вперед. Они проходили мимо семей, мимо счастливых детей, держащих родителей за руки. Раньше Каната разозлился бы, почувствовал укол несправедливости, возможно, даже зависть за те все обычные вещи, что были у других, но никогда не были у них. Он не мог смотреть на то, как мамы улыбаются своим сыновьям. Он ненавидел смотреть на отцов с огромными пакетами, полными подарков. Однако Наюта был рядом. Его единственная семья и любовь всей жизни, которую он не так давно обрел снова — здесь, настоящий и теплый, улыбался, рассматривая белые снежинки на своей одежде. Каната не мог быть еще более благодарен тому, что вообще родился, чтобы наблюдать за своим персональным. Вопреки словам их паршивой матери. Вопреки всем, кто желал им смерти. Он рад, что у них есть день рождения. Ебаное предавшее их общество его не переубедит. — Каната, снежинки же все разные, да? Наюта остановился, чтобы слегка отодвинуть шарф пальцем. Каната выдохнул, нахлынувшее презрение испарилось как по щелчку пальцев. — Вроде как, а что? — Вот эти две очень похожи, — Наюта улыбнулся, и Каната вгляделся чуть лучше туда, куда уставился брат. — Ага, похожи. Но, наверное, какое-то различие у них есть, — задумчиво проговорил Каната и, увидев, что снег залетает Наюте под шарф, затянул его обратно. — Пофиг, это снежинки-близнецы. Каната хотел поцеловать его. *** Когда они вернулись домой, быстренько приняли душ, снова переоделись в новые пижамы и разложили всю купленную еду на небольшом столике, уже стемнело. Наюта включил гирлянду на елке, вернул на их головы шапочки с помпонами и уселся на полу рядышком, положив ноги поверх Канаты. — А-ам, — в рот залетел кусочек картошки, недавно побывавший в микроволновке. Как же они обожали эту штуковину! — Ммм, Наюта, — рука Канаты нашла идеальное положение на талии брата. — Ты тоже поешь, а то все меня кормишь. — Дай мне тебя побаловать. Посередине также стоял торт с шоколадным бисквитом и обильным количеством белого крема, их любимый, и от избытка роскоши за сегодняшний день у Канаты уже побаливала челюсть — так часто она падала на пол. — Эм, Каната… — тихо позвал Наюта, и на его лице появилась тень нерешительности. — Да? — Тебе… хорошо? Этот вопрос немного поставил в тупик. Что Наюта имел в виду, задавая его? Каната… выглядел несчастным? — Конечно, мне хорошо, — он ответил и даже кивнул для убедительности, немного проведя ладонью по спине, успокаивая. Наюта выдохнул и придвинулся, уронив голову ему на плечо. — Лучше ли этот день рождения, чем предыдущий? — вопрос звучал так, будто он был задан не Канате, а себе. Каната замер, пульс чуть участился, и воспоминания быстрыми кадрами прокрутились в сознании. Прошлый… день рождения? Тот, который он решил отпраздновать впервые в жизни, но он оказался лишь его больным воображением, выдаваемым за действительность желанием почувствовать себя нормальным человеком, иллюзией, точно такой же, как и его брат, которого на самом деле не было? Каната почувствовал, как чувство вины накрыло его с головой. Это было ужасно чувствовать себя счастливым рядом с тем, кого не существовало. Это было ужасно… говорить так много слов, не предназначенных ему. И все, о чем мог думать Каната, вспоминая тот день — имел ли он хоть какое-то право пытаться заменить Наюту? Он никудышный даже в том, что пытался внушить себе безразличие к воспоминаниям с фантомом, но ведь на самом деле, тогда, год назад… он был таким счастливым… — Эй, Каната, ты плачешь?! — он услышал обеспокоенный голос и тепло пальцев моментально заменило холод от слез, которые потекли слишком внезапно и слишком не вовремя. Он не мог заплакать сейчас, не мог, но сделал это, снова слабея перед тем, кого должен защищать. — Нет, — шмыгнул он. — Прости меня. — Ну за что ты извиняешься? — Наюта улыбнулся тепло и посмотрел так, как смотрел что-то красивое и прекрасное, что ему нравилось. — Вспомнил что-то плохое? Каната помотал головой. — Хорошее… — он виновато опустил взгляд, голос стал хриплым из-за комка в горле, который не выходило проглотить. — Наш прошлый день рождения… был хорошим. Слишком. Слишком хорошим, чтобы о нем вспоминать. Он знал, что Наюта начнет спрашивать, поэтому продолжил: — Но я праздновал без…тебя,— с каждым словом голос неосознанно становился все тише. — Это первый раз, когда мы решили отметить наш день рождения, и я был таким счастливым, даже не осознавая, что со мной была лишь иллюзия. Понимаешь? Я ненавижу себя за то, что я не заметил. Каната зажмурился и затрясся, не в силах сдерживать целый постыдный град слез. Он пытался, но вновь оказался слишком крошечным перед теми адскими (и не только) днями, которые он провел с иллюзией. Наюта обнял его, позволив уткнуться в плечо, и положил ладонь на голову, поглаживая. Каната сжал его теплое тело, невольно вдохнул свежий аромат яблочного геля для душа и родной неповторимый запах его близнеца, несравнимый ни с чем, что существовало в мире. То, что Каната обожал до головокружения. — Каната, ты не виноват, — голос Наюты был тихим, наполненный тоской. — Это я. Бросил себя совсем одного и позволил этому произойти. Я должен извиняться. И буду до конца жизни. Прости меня. — Но я не заметил, как плохо тебе было, — Каната помотал головой и попытался отстраниться, но его мягко удержали на месте. — Я ничего не заметил. Я был таким невнимательным к тебе и… невнимателен даже сейчас. Он сжал пижамную кофту, позволив новой порции слез выйти наружу. Каната так редко плакал, сдерживал себя, скрывал слабость как мог… И все напрасно, он вновь заставил Наюту переживать о нем. — Послушай, Каната, — голос близнеца дрожал, что было невыносимо. — Я тот, кто совершил непростительное. Я тот, кто сломал тебя на куски. В конце концов, причина, по которой ты праздновал наш день рождения один — тоже я. Каната вновь хотел возразить, но его остановили. — Прошу, поплачь спокойно, — его нежно погладили по голове. — И дай мне договорить. Каната кивнул, а дрожь в теле немного ослабла. — Я виноват перед тобой. Я, блять, так виноват… Вся причиненная мной боль останется с тобой навсегда, и я не смогу ее убрать, никогда. И все твои воспоминания, которые остались после двух лет моего отсутствия… Честно, я просто эгоистично хотел их компенсировать. Когда ты рассказал о том, откуда у нас эти куртки с вышивкой… Я почувствовал себя самым ужасным младшим братом на свете. Как будто мой ебаный фантом сделал для тебя больше, осчастливил тебя больше, — Наюта сделал небольшую паузу, сглотнул и продолжил. — Я старался сделать сегодняшний день особенным. Чтобы ты был счастлив и… чтобы запомнил именно его как первый день рождения, который мы отпраздновали вместе. Я не хотел, чтобы тебе было больно. И, конечно же, не хотел, чтобы ты винил себя за то, что радовался, пока меня не было. Каната, я… я счастлив, что тебе было хорошо тогда. Соленая влага больше не раздражала глаза, пока Каната слушал любимый голос, а пальцы перебирали пряди его волос. Слова брата проходили через него нелегко, словно инородную жидкость вкололи в тело. Тишина комнаты не давила, напротив, позволяла уловить каждый скользящий по воздуху звук. Прошло какое-то время, когда они оба перестали плакать, цепляясь за одежду как за спасательный круг, и вместо этого просто сидели в обнимку, молча прислушиваясь к дыханию друг друга. Каната нарушил тишину первым. — Даже если бы мы все время пролежали в постели, это был бы лучший день рождения, — признался он, вжимая щеку в грудь Наюты. — Если бы мы были на улице, если бы мы не праздновали вообще… Все равно. Главное, что ты рядом, Наюта. Живой и настоящий. Он прислушался к сердцебиению, чтобы для себя убедиться в правдивости этих слов. Немного учащенный ритм, который он ощущал буквально кожей, отдавался в нем чувством безопасности и уверенности. Да, это он. Здесь, рядом. — Прости, прости меня, — прошептал Наюта. — Все хорошо, — так же тихо ответил Каната, всем сердцем желая, чтобы ему больше не приходилось произносить этих слов, никогда. Каната, мягко поглаживая, переместил руку на его бок, от чего брат вздрогнул. — Э-эй, — протянул он возмущенно, чуть выгнувшись. — Ты специально… — Н-нет… Но, знаешь, это хорошо. — Что хорошо? — Находить у тебя слабости. Будто в доказательство, он чуть приподнял кофту и провел пальцами по позвоночнику Наюты снизу вверх, моментально получив реакцию, когда ему выгнулись навстречу. В ответ его довольно больно укусили за ухо. — Да подожди ты… мы еще торт не попробовали… Каната усмехнулся, подняв голову, и потерся носом об основание шеи брата. — Ты определись… днем сам хотел. Наюта отстранился, явно неохотно, и улыбка снова красовалась на его губах, несмотря на уже подсохшие дорожки слез на щеках. Их хотелось стереть чем угодно, лишь бы они не мешали очаровательному румянцу, расплывшемуся по щекам и переносице. — То было днем… мы все успевали по моему плану. — Плану? — Плану, — кивнул Наюта, не собираясь объяснять в чем, собственно, он заключался. — И по нему мы должны успеть откусить торт до двенадцати ночи. — Иначе он превратится в тыкву? — А? Так ты тогда не уснул, когда мы смотрели мультики в гостях у Шики? Каната закатил глаза с нежной улыбкой. — И кто тут невнимательный… Наюта резко прижался губами к его собственным в недолгом, но чувственном поцелуе. — Я просто хочу, чтобы все было идеально, — объяснил он и повернулся к столу, пододвигая сладость поближе. — Такое у меня глупое желание есть. — Ладно, все, что пожелаешь, — усмехнулся Каната, и через несколько секунд кусок торта оказался у него во рту. Нежный мягкий бисквит растаял на языке вместе со сладким кремом. — Прям так? — Прям так. Вкусно? — Угу. И ты попробуй, — Каната выхватил у него из рук покусанный треугольничек, чтобы покормить. Наюта небрежно откусил кусочек и довольно промычал, после чего не удержался, чтобы совершить то же действие, на что Каната усмехнулся, радостный, каким чудесным в тот момент выглядела его вторая половинка. Вкусная еда и счастливая улыбка Наюты. Он не мог просить большего. — С днем рождения, Наюта. — Каната! — брат рассмеялся и схватил ладонями его щеки, приближая лицо. — С днем рождения. Они соединили губы в коротком поцелуе прежде, чем Наюта выхватил из рук оставшийся кусочек торта. Хитро улыбнувшись, он размазал крем по уголкам губ и подбородку Канаты, чтобы после провести по ним языком. Каната не удивился и поднял руку, чтобы поднести пальцы, испачканные в торте, к его губам. — Что там с твоим планом? — Все исполнено, — Наюта ухмыльнулся, лизнул пальцы и сменил позу, оседлав бедра брата. — Теперь секс. — Я не верю, что в твоем плане его не было… — Он был карандашиком, — пальцы Наюты обхватили запястье брата. — Сексом заниматься я тебя заставлять не хотел, но всем остальным — да. Каната с усмешкой глянул на него из-под прикрытых век и нетерпеливо засунул пальцы ему в рот. Встретившись ними с языком, он погладил его и задрожал, когда Наюта стал активнее посасывать, глядя ему в глаза. Слишком. Каната двинул рукой по спине и вытащил пальцы, когда брат приоткрыл рот, выпуская пораженный выдох. Пальцы он заменил своим языком, слизывая крем и бисквит с губ. Вкусно, но Наюта безусловно был вкуснее — его лучшим десертом, которым невозможно насытиться. — Футон. Наюта слез с колен и протянул руки, чтобы помочь Канате подняться. Его глаза полные обожания были направлены прямо на брата, от этого невозможно было не вздрогнуть, пока они преодолевали пару метров между столом и их постелью, где всегда случались лучшие вещи. Почувствовав кусок одеяла ногами, Наюта обогнул Канату, чтобы уложить его на матрас и нависнуть сверху. Даже в полумраке Каната мог разглядеть каждую его черту, помня наизусть все мелочи, даже то, как изящно обрамляли его лицо волосы. Он поднял руку, чтобы провести по ним пальцами, мягкие как облако, — хоть без понятия, какое облако на ощупь, но пушистые волосы Наюты точно были похожи — а затем погладить щеку, сначала пальцами, почти неощутимо, а после ладонью. Наюта надавил на руку, прижимаясь к прикосновению, такой нежный и будто бы необычайно хрупкий. Его губы нашли середину ладони, чтобы оставить поцелуй, пока пальцы нащупывали края укороченной кофты, пробегаясь по голой коже, вызывая мурашки. Каната помог раздеть себя, затем избавиться от верха Наюте, нетерпеливо обняв его за плечи после, притягивая к себе. От взгляда, направленного прямо на него, запутывался комок в груди, тугой, затрудняющий дыхание. Наюта окутывал так аккуратно, словно шелковая вуаль. Каната приподнялся, чтобы оставить на его щеке поцелуй, аккуратный, почти невинный. Наюта нашел его губы после, целуя медленно и глубоко, не оставляя не исследованным ни один уголочек его рта. Каната простонал в поцелуй, когда ощутил возбуждение брата сквозь одежду, и сжал в кулак руку на его волосах, потягивая за прядки. Наюта. Теплый и заботливый, так тихо и красиво простонал ему на ухо, что в шортах стало теснее, хотелось еще и еще. Больше Наюты. Он задрожал, когда близнец начал медленно опускаться с дорожкой поцелуев, находя самую чувствительную зону на шее, проходя по ней языком. Каната схватил его плечи, сжав пальцы, и кожей почувствовал, что его близнец улыбается. Более настойчивые поцелуи продолжились, чередуясь с посасываниями и укусами. Сколько следов он оставил? Будет трудно считать. С каждым горячим прикосновением языка к коже хотелось скулить, так мастерски выводить его на стоны смог бы только Наюта. Другого не нужно. Все, что он видел — Наюта, все, что он ощущал — Наюта. Его нежные поглаживания плеч, пока губы исследуют тело, его улыбку и взгляд, предначназначенные лишь ему одному. Каната громко выдохнул от очередного поцелуя в ключицу и потянул брата на себя, чтобы вновь соединить их губы. — Смазка, — пробормотал он и попытался нащупать баночку сбоку от себя, но Наюта шустрее вытащил из-под подушки. — Не могу больше. — Каната, ты красивый. От этих слов он отвел взгляд, как же Наюте нравилось вот так внезапно его смущать. И ведь… вот так, сидя на нем, в слабо освещенной комнате, настоящим произведением искусства был именно он. В каком-то смысле правы были оба, они же близнецы, но Каната едва ли мог разглядеть в себе то, что видел в брате. За мыслями он не заметил, как они оба оказались полностью голыми. Руки легли на бедра, чуть более мягкие, чем раньше, и Наюта был таким невероятным, нависая над ним обнаженным. Каната надавил на чувствительную точку на спине, чтобы брат наклонился и втянул губами тонкую кожу на его ключице, водя руками по его спине и бедрам. Стон сорвался с губ, когда их эрекции соприкоснулись. Наюта немного потерся, оба нетерпеливо зашипели. Он съехал с Канаты, устроившись между его ног. — Мне это нравится, — как-то тихо проговорил Каната, пока Наюта вводил смазанный палец внутрь. — Ну. когда ты такой нежный. Наюта не остановился, только согнул фалангу, вызывая громкий вздох. — А когда другой? — Тоже, — Каната поднял бедра, как всегда делал, когда можно было добавлять пальцы. — Ты мне всегда нравишься. Просто решил… сказать об этом. Наюта тепло улыбнулся, двигая двумя, затем тремя пальцами, от чего у Канаты потихоньку начинал плавиться мозг, а в глазах темнеть. Наюта наклонился, чтобы украсть очередной поцелуй, чуть ускоряя движения прежде, чем наконец вытащить пальцы. Не отрываясь от губ, он слегка неуклюже нанес смазку на свой член и медленно, даже мучительно, начал входить. Каната поймал его выдох, продолжая кусать губы, пока Наюта так приятно наполнял внутри. Полностью и тепло, ему никогда не надоест это чувство. Никогда не надоест Наюта, его сладкие покачивания на нем, тихий шепот, вздохи и стоны, предназначенные только Канате. Наюта был его лучшим подарком. И эта ночь тоже. В мире, который принадлежал только им, в свете, направленном лишь на них, они могли достичь той вершины, которая им была нужна как воздух. Каната действительно мог назвать себя счастливым. Каната действительно мог забыть о тяжести на своих плечах, о невзгодах и боли, периодически пронизывающей его тело. С его настоящим Наютой было именно так. Безопасно. Их тела соединились как пазл, образовали идеальную синергию. Одинаковый ритм, одно и то же чувство всепоглощающей привязанности, разве что Каната, кажется, издавал звуки чуть громче своей половинки — так легко получалось превратить его в податливый мягкий пластилин в своих руках. Наюта целовал и хвалил его за каждый вырывающийся стон, и этот любовный шепот расползался электрическим током по его телу. — Ты как? Вопрос, прозвучавший где-то рядом, но утонувший в густой пелене наслаждения. Запутавшись в блестящих как снег на солнце волосах, пытаясь дотянуться губами до ключиц и шеи, Каната тянул его к себе как можно ближе, безмолвно умоляя никогда и никуда не исчезать. — Кончаю, — проскулил Каната, проведя рукой по шее близнеца и почувствовав дрожь под пальцами. — Наюта… Тот лишь промычал ему куда-то в шею, его пальцы нашли изнывающий член, размазывая по головке предэякулят. Немного подразнив, он все еще нашел подходящий ритм, ускорив собственные движения бедрами. Лучший, ты лучший, хотелось произнести вслух, но из горла выходили лишь стоны и крики, и вместе с трясущимся телом, он принял в себя все, что Наюта ему любезно предоставил. Его сознание превратилось в тянущийся мед, и за бьющим по глотке сердцем он не сразу понял, что сам уже давно кончил, а брат лежал рядом, тяжело дыша и нежно его разглядывая. Наюта. Он был не в силах думать о чем-то еще. — Каната. Когда его позвали, он неосознанно повернулся на бок. — Ммм? — он лениво улыбнулся, глядя на плясавшие огоньки на лице Наюты. — Ничего, просто хотел назвать твое имя. Как только Наюта захихикал, Каната понял, что его красные щеки не смог скрыть даже мрак в их комнате. — Наюта… Он хотел на этом остановиться, но что-то невысказанное и терзающее прилипло к языку и царапало ребра изнутри. — Сегодня день, когда родилось самое важное в моей жизни, — произнес Каната, глядя брату в блестящие глаза. Однажды он уже говорил подобное, но…его Наюта слышит это впервые, и Каната, точно, точно зная, что слова донесутся до настоящего, живого и родного Наюты, вкладывает в них всю любовь, что в нем есть. Наюта не поймет, как много это для него значит… И Канате не хочется рассказывать. Он просто перепишет это воспоминание самостоятельно. Так же, как и его драгоценный брат хотел написать эту новую страничку в книге их совместной судьбы. Наюта хихикнул в ладонь, его взгляд смягчился, и он двинулся чуть ближе, чтобы взять его руки в свои. Нежное и осторожное прикосновение, будто они поменялись местами, и теперь Наюта считал Канату своим хрупким сокровищем. — Я люблю тебя, — и этих слов было достаточно, чтобы наклониться и соединить их губы в кратком поцелуе, а после произнести: — Вот это совпадение. И в моей жизни самое важное родилось сегодня. Каната улыбнулся ему в губы, чувствуя себя самым счастливым на свете. Ведь эти слова именно от Наюты он услышал впервые. Слова, которые наполнили его сердце. Они соединили лбы, и их мысли вращались вокруг одного, дыхания смешивались, и сердца бились в унисон. Раньше быть близнецами означало понимать друг друга без слов, но теперь они оба знают, что их связь намного больше. И ей тоже нужны слова. Неловкие, тихие или громкие — каждое будет нежно оберегаться в сердце. Это было их новое особенно сокровище. Комната была наполнена ненавязчивым свечением гирлянды, их дом впервые приобрел подобный цвет. И Наюту на фоне украшенной елки он видел впервые, но что-то внутри подсказывало, что так должно было быть еще давно. Но… раз не было, значит будет. Уже точно каждый год. Каната сжал руку Наюты, теплую и нежную, как и вязкое ощущение в его сердце. Даже если Санта не придет этой ночью, даже если он не считал его хорошим мальчиком… Наюта считал. Даже если не случится волшебства… Оно есть. В изящных руках его близнеца. В полусне он чувствовал, как его бережно укрыли одеялом, как аккуратно и невесомо поцеловали лоб, и как что-то копошилось у елки...