О правилах работы с токсичными зельями

Куроо Тецуро по праву считается лучшим зельеваром в школе. А как же, ведь его учитель — сам профессор Ясуфури Некомата! И капелька таланта, наверное — без неё не обошлось. Может, и не капля, а целый пузырек Феликс Фелицис, влитый в его организм ещё до рождения. Во всяком случае, так считает добрая половина Хогвартса. Куроо Тецуро ухмыляется, если слышит о себе нечто подобное. Ну и пусть думают, он ещё не всех своих целей добился за каких-то 7 лет обучения. За спиной, всего-то, межшкольные олимпиады между Европейскими школами волшебства, сметы на закупку и установку вытяжных шкафов для обустройства новой лаборатории зельеварения, огромное количество успешных и не очень экспериментов по приготовлению зелий и бесконечные черновики. Черновики, которые уже год исписывает Куроо, пересчитывая соотношения компонентов для самого важного своего открытия. В канун прошлого Рождества, выпивая бокал шампанского с родителями, Куроо загадал желание. Прошел почти год, снег с того момента успел растаять и снова выпасть, и он уже близок-близок, осталось лишь определить концентрации… — Хэй-хэй-хэй, Куроо, у нас скоро матч, а ты в своих писульках! Бокуто не жалея сил хлопает его по плечу, отрывая от расчетной таблицы, и Куроо давится тыквенным соком. — Братан, аккуратнее, ты мог сейчас его случайно отменить. Или испугался конкуренции? — они посмеиваются, и Котаро присаживается рядом, с интересом заглядывая в тетрадь. — И не думай, что я забыл о проигрыше в последнем матче. Каждую ночь засыпаю с мыслями о том, как раскатаю тебя в следующей игре. — Мне нравится твой настрой! Но учти, мы сожрем ваш змеиный клубок с нашим новым ловцом. — Ого, к стайке плешивых зверюг присоединился ещё один львенок? Они в унисон гогочут, ударяя кулаками, и Куроо не врет, когда говорит свои мысли перед сном. Вообще-то, Бо из головы целыми днями не вылезает: и зимнее утро до его появления ощущается холоднее, и отбивная не так приятно пахнет, да и лавки в столовой до крайности неудобные. Но завтракать с Бокуто, обмениваясь новостями и шутками, почему-то всегда хо-ро-шо. Куроо осознал это курсе на пятом. Думал, что они, может быть, связаны чем-то свыше, вроде бро-до-луны-и-обратно или братанского союза на небесах. А потом стало мало, как воздуха после усердной тренировки — и голова начинала кипеть, только выпустить пар не давал мысленный обратный холодильник. Пары охладились — и обратно, только, кажется, ещё немного — и черепушка взорвется от внутреннего давления и термолиза мозга. Может, от недостатка кислорода радикалы мимолетных мыслей в его голове так и не могли соединиться в полноценные предложения, лишь навязчиво вились вокруг, мешая сосредотачиваться на чем-либо, что не касалось Бокуто. Иногда Куроо открывал глаза и впускал в свой нейронный котел немного свежего воздуха, остужая пыл. Например, после разгрузочного ритуала полета на метле. Тогда почему-то казалось, что делать ничего и не надо — вот же он, Бокуто, смотрит пристально и широко открыв глаза. И дергает носом, смеясь на всю столовую. И долго задерживает руку при рукопожатии после матча… — Как дела с твоими экспериментами? Может, уже расскажешь, что за варево ты готовишь на протяжении всего года? — Бокуто глядит так искренне заинтересованно, что Куроо приходится расколоться: — Выход в последний раз получился всего 10% от теоретического, но, впрочем, я уже решаю эту проблему, — он понизил голос, чтобы никто из сидящих рядом однокашников точно не смог расслышать. — Это зелье, которое поможет заглянуть в свою душу. Узнать, что на самом деле происходит там без всякого самокопания и прочей чепухи, на которую надо тратить много времени. Что-то вроде Амортенции, что будет действовать на более глубоком уровне и будить то, что уже находится там. — А как оно будет называться? Нужно ведь запатентовать. Вопрос ставит Куроо в тупик. Он как-то до этого момента и не задумывался, каким будет название этого самого варева. — Хм, может, Супер-Амортенция? Или… Небесная Амортенция? Бокуто задумывается на несколько секунд, закусывая губу. — Интересно ты выдумал. У Куроо колет иголками в районе сердца, потому что это опасно и по-читерски несправедливо. А есть ли вообще справедливость? Он копаться в себе и задумываться глубоко над такими вещами не любит, потому что разум заточен на нечто более материальное и, желательно, представленное прямо перед глазами. Это как собирать осадок со стенок закрытого трехгорлого котла — диаметр горлышек настолько мал, что, если ограничить использование волшебства, его никакими способами полностью не выковырять, только растворять в кислом зелье. Порой такое же хочется залить себе в лобную долю. Куроо смотрит на свои руки, смотрит на бокутовские распахнутые зенки, неизгладимо горящие жадным интересом к его исследованиям, и чувствует, как что-то внутри плавится и бурлит. Жаль, использовать магию и выудить это нечто наружу, чтобы наконец разглядеть и провести анализ состава, не представляется возможным. Остается второй вариант — приготовить подходящее зелье. И подготовить катализатор. — Хочешь сегодня пойти в лабораторию со мной? У Бокуто глаза загораются ещё ярче, хотя зельеварение для него — предмет запредельно сложный, особенно когда дело касается расчетов и кропотливой подготовки ингредиентов. Но и для Куроо человеческая психология — terra incognita, и он готов учить его чему угодно, выкрадывая для себя уроки понимания чувств и эмоций, коими всегда изобилует тот. Когда он восторженно кивает в согласии, Тецуро ставит последнюю цифру в таблице, допивает последнюю каплю тыквенного сока со дна и первым встаёт на ноги, направляясь в подземелья. Бокуто, откусывая свой сэндвич по пути, срывается за ним. Из-за жевания разобрать его мычание довольно тяжело: — Братан, как ты вообще до такого додумался? Должна же быть причина, по которой ты решил нацелиться именно на такой эффект? Куроо приостанавливается, открывая заклинанием дверь в лабораторию зельеварения. Прокашливаясь, впускает Котаро вперёд. Сразу же даёт в руки белую мантию и перчатки, выдергивает у того изо рта остатки сэндвича, попутно напоминая правила работы в лаборатории: не есть, не пить, не бегать, метлу не вносить, его слушать внимательно, и сам натягивает мантию, думая над ответом. Сказать правду? — Хочу быть полезным людям. Почему психологи гребут галлеоны руками, затягивая терапии на несколько лет, если можно самим разобраться в себе с использованием магии? Я рассчитываю получить многое с этой разработки. Бокуто хмуро осматривает мантию в разноцветных пятнах от остатков зелий и прозрачные перчатки. Прозвучало правдоподобно, но, кажется, он почувствовал хитрость. — Ты считаешь правильным путём вмешивать магию в такой естественный процесс? — Магия и без того с рождения внутри нас, братан. Котаро неопределенно жмёт плечами. — Что-то вроде Амортенции, говоришь… Но она ведь не просто так запрещена? Куроо теряется, поправляя рукава мантии так, чтобы локти были полностью закрыты. Он и так много думал над этим, над волшебной этикой в целом, но закрыть на неё глаза казалось наиболее оптимальным и быстрым вариантом. А может, стоило создать зелье силы воли, чтобы хватило, черт возьми, сил кашу в голове разобрать по зернышкам? — Бо. Ты мантию собираешься надевать? Без неё к котлу не пущу. — В лаборатории ты всегда такой зануда? Они смеются, и Бокуто наконец накидывает мантию, застегивая манжеты и верхние пуговицы. Да, в лаборатории Куроо — настоящий педант, так уж научил его отец. Куроо-сан, между прочем, является специалистом-химиком и заведует лабораторией. Тецуро с детства был там. Дома мама обучала его азам зельеварения, когда готовила в домашнем погребе зелья для продажи в Лютном переулке, а после этого отец брал его на работу и учил основам химии. В школе он никому не рассказывал об этом, чтобы не подставлять маму, и знал об этом только профессор Некомата. Потому что и сам участвовал в незаконном обороте волшебных зелий. Об этом Куроо тоже, конечно, молчал. — Тецу, а почему мантии в этой лаборатории белые? На занятиях по зельеварению мы обычно не переодеваемся. — Мы здесь часто работаем с токсичными и ядовитыми концентрированными зельями. Если попадет на цветную мантию, будет труднее заметить, а избавиться от загрязнения надо будет. Упаковывайся плотнее и не снимай перчатки. Если что-то попадёт на них, сразу промывай. Лицо и волосы не трогай, палочку тоже. Бокуто перестаёт чесать нос пока ещё чистыми перчатками. — Конечно-конечно! Я помню! Куроо качает головой, понимая, что придется следить за ним внимательнее, чем за установкой. Негромкий гул непрерывно работающей вытяжки заполняет помещение и уши, и вот тогда он наконец ощущает себя на своём месте. В ближайшем вытяжном шкафу уже ждёт его установка из котла с регулировкой температуры нагревания и волшебной мешалки. — Я оставил реакционную смесь мешаться три часа назад. Теперь нужно добавить остальные реагенты. — Погоди, ты для этого проснулся за два часа до завтрака?! — За четыре. Пока сходил за ингредиентами, приготовил, смешал часть в котле, потом нагрел. Лицо Бокуто удивленно вытягивается, и он решает оглянуться вокруг, чтобы скрыть изумление. В этой лаборатории он, как и большинство учеников, никогда не был — она предназначается для студентов факультатива продвинутого уровня зельеварения, да и обустроена была всего пару лет назад. Котаро прекрасно знает, чего именно стоило Куроо сделать это. Сколько сил он вложил в то, чтобы директор выделил помещение, сколько обращений написал для закупки оборудования и посуды. Здесь появились котлы разных видов: от обычных до обновленных с системой нагревания и несколькими горлами, разными формами дна, маленькие и огромные. На стеллаже — стеклянная посуда разных форм, из которых он узнает только стаканы, цилиндры и пипетки, чем обычно пользуются все ученики на занятиях. Помимо вытяжного шкафа, в котором работает Тецуро, в ряд с ним стоит два таких же, только те пустуют. От них до стены есть ещё свободное пространство, и он предполагает, что предназначается оно для будущей установки других шкафов. Помещение небольшое и тёмное, не считая стола в самом центре и рабочего места Куроо, освещенных заклинаниями. — Братан, у тебя со зрением всё в порядке? Почему бы не установить здесь факелы или хотя бы свечи? — Бо, это же открытое пламя. Некоторые зелья и их пары нельзя нагревать, иначе весь замок взлетит. Ты что, вообще технику безопасности не учил? Бокуто хмыкает, отмахиваясь. Не учил, конечно. — Я двигаюсь на чистом интересе, — он гордо выводит грудь вперёд и широко улыбается, нисколько не смущаясь своей неосведомленности. Куроо посмеивается в ответ, ударяя ему в грудь кулаком. — Запомни главное: из-под тяги колбы без пробки не выноси. Я использую довольно токсичные вещества. Если надышаться ими, можно и потравиться. Колдмедичка убьёт, если я снова появлюсь у неё угашенным. Бокуто глубоко задумывается. — Как это — угашенным? — Голова болит после долгого нахождения здесь, даже когда вытяжка работает. Если переборщить и надышаться, некоторые зелья и на дыхалку влияют, и на сердце, и на нервную систему. Бывает, как пьяным отсюда выхожу, хотя просто со спиртовыми зельями экспериментировал. Куроо натягивает перчатки и подзывает друга ближе к установке. Месиво в котле напоминает перламутровую жемчужину — в лучах зажженного Люмосом фонаря оно сверкает так красиво, что глаза оторвать тяжело. — Братан, это точно твоё мега-опасное токсичное зелье? Почему оно выглядит как-то, что можно съесть и отрастить крылья? Такие ассоциации забавляют. И сам его восторженный вид тоже: и блеск в глазах, и трепет в голосе, и наспех застегнутая лабораторная мантия — всё это заставляет слизеринца довольно вскинуть плечи и ухмыльнуться украдкой. Мерлин, да он что угодно готов намешать, лишь бы видеть этот огонь, лишь бы только он продолжал полыхать благодаря ему и для него. — Все токсичные свойства нейтрализуются в процессе приготовления, это ведь не яд. Осталось добавить ещё пару ингредиентов, очистить от примесей и зелье будет готово. Поможешь набрать паучьих лапок? Мне нужно три ложки. Бокуто согласно кивает и прямо-таки выхватывает у него из рук банку с лапками и мерной ложкой. Куроо запоздало понимает, как залипает на его действия: прикусив язык, тот то отсыпает немного с ложки, чтобы получилась идеальная горочка, то снова набирает, когда переборщит. У него волосы дыбом встали от сосредоточения, и руки, эти огромные и красивые мозолистые руки, потряхивает в попытках сделать всё в точности. — Блин, как же бесит… — А почему ты согласился пойти сегодня со мной? Когда Котаро как-то грустно улыбается, Тецуро ещё сильнее ощущает свою эмоциональную тупость. Как ни старается, никогда не может понять, что у него на душе. А что он сам чувствует при мысли об этом — уж тем более. Почему вообще ни магловские, ни волшебные ученые ещё не изобрели спектроскопический анализ человеческой бошки? Да ему б хотя бы на рентгене раз в год провериться, хоть что-то! — С тобой хочу время провести, Тецу, — Бокуто мягко ставит стакан с подготовленными лапками на поверхность стола. — Ты стал так часто зависать здесь, что мы почти не видимся, исключая Большой зал и совмещенные занятия. Раньше мы каждый вечер выходили на поле или просто гуляли по замку, да даже по ночам еду с кухни таскали, а теперь я почти не вижу тебя. Котаро тоскливо вздыхает, Куроо мысленно благодарит его за откровенность. Только вот это откровение бьет под дых. — Я всё понимаю. Ты горишь этим, у тебя есть будущее в этом. Ты должен выбирать исследования. Но я скучаю, — он говорит это медленно и с расстановкой, будто обдумывал слова задолго до произнесения не раз и не два, а потом снова оживает, возводя брови вверх в обычном своем выражении лица и хватая первую стоящую поблизости склянку. — Так-так-так, что скомандуешь делать дальше? Кошки на душе, кажется, скребутся именно так, как сейчас гудит вытяжка. — Я идиот, Бо. Я такой идиот. Котаро хмурится, потому что «ты, братан, гений вообще-то, и ты должен дать мне поручение, я же помочь пришел», потому что пованивает неприятно, когда пробка от колбы оказывается на столе, потому что Куроо на глазах грустнеет и очевидно загоняется. А у Куроо кошки, вина и циферки-циферки-циферки. Сколько книг он перечитал для подбора компонентов? Сколько ингредиентов стащил из лаборатории и заставил отправить маму из её подвала? Сколько раз он пытался снова и снова, чтобы достичь результата? Сколько времени с Бокуто потерял, пока убивал часы напролет здесь? Вопрос: Что вообще движело им в эти моменты? Ответ: Желание понять свои чувства и сблизиться с Бокуто. Неверный ответ. Скорее, эгоизм в высшем своём проявлении. — Бо, а какой у тебя любимый десерт? — Лимонный чизкейк… А к чему ты? — Я забыл. Он забыл вообще всё о реальном мире. Закрылся в своём подвале и отстранился от Бокуто, чтобы быть ближе к нему же? Абсурд. Абсурд, абсурд, абсурд. В тысячу раз превышающий предельно допустимую концентрацию абсурд. — Я не скучал, Бо. Потому что в моём котелке ты всегда был рядом и мне казалось, мы вместе постоянно. Черт возьми, кто пропустил в эксплуатацию этот полуржавый котел, не понимающий очевидных вещей? — Я думаю о тебе постоянно. Ты на занятиях, ты на квиддичном поле, ты в каждом камне этого замка, да даже в этом зелье только ты. Я перестал с этим справляться, и посчитал правильным соединить это самому в одну кучу и понять, что делать дальше. Но у меня не получалось! Бо, ты мне снишься, ты меня бесишь, ты мне нравишься, ты для меня вообще всё, и когда я здесь, я думаю о тебе, но я не знаю, как это сказать! И вообще не знаю что это такое, почему ты, почему всё про тебя, может, это… — Тш, Тецу. Котаро прикладывает к губам палец в момент, когда он уже достигает критической температуры кипения — ещё чуть-чуть и разлетится кровавыми фейерверками. — Ты же сказал это прямо сейчас. — Что, правда? Нет, он же всё ещё не понимает, и глаза так же бегают, и внутри всё горит, и бабочками хрустят кошки. Разве может это быть так просто? — Слова, Тецу. Даже я знаю, что при нагревании колбу нельзя закрывать пробкой, иначе взорвется. Ты хоть раз проговаривал это? Записывал хотя бы? Вместо слов — отрицательное мотание головой. — Скажи мне, что ты чувствуешь. — Я не знаю, как это назвать. — А ты начни с объяснения, и мы придумаем. Ты проходишь мимо — я дышу глубже, чтобы уловить аромат парфюма. Ты подсаживаешься за завтраком — я сижу с тобой до последнего, даже если в расписании стоит занятие в Астрономической башне. Ты подаешь руку на прощание — мне почему-то хочется коснуться не только ладони, а всего тебя. Ты есть — и мне так хорошо. — Я влюблен в тебя, Бо. И я такой идиот, что держал это в себе. — Я ждал этих слов уже года два, дурень, — гриффиндорец фыркает и тянет его за шею, оказываясь лицом к лицу, носом к носу. И перчатки он не снял, когда коснулся колючих чёрных волос, и обеими руками его плечи сжал, чуть не выпустив колбу из хватки. И вообще плевать им хотелось на всё, и сделалось хорошо, хорошо в квадрате или даже в кубе. — Тецу, взгляни наверх. Когда Куроо поднимает взгляд, не сразу различает лепестки омелы над их головами. Точно, ведь сейчас канун Рождества. Момент исполнения сокровенных желаний. — Год назад я загадал кое-что на Рождество. Что рядом с тобой мне станет ещё лучше, чем было раньше. Кажется, и без магии мечтам свойственно сбываться. — Ты бываешь таким глупым, Куроо, даже я удивляюсь, — они тихо посмеиваются, ударяясь носами и осторожно сближаясь губами. Почему-то нет стеснения или волнения, и гул вытяжки не слышен, и ноги онемели, только вот в носу режет от неприятного запаха… Куроо поднимает глаза на омелу и видит не самую симпатичную картину: лепестки кое-где пожелтели, а ягоды слегка подсохли. Опуская глаза, он ужасается: — Бокуто, придурок, я же сказал тебе не вынимать зелье из-под тяги! И ты после такого называешь глупым меня?! Нарушил кучу правил, ты вообще что за идиотина?! Котаро довольно улыбается, продолжая размахивать зельем туда-сюда. Кажется, сегодня мадам колдмедичке придется принять сразу двоих. — Парень твой, Тецу. Привыкай.