Курильщик в стране кошмаров

«У третьей свое шоу»

Все без исключения в черном, половина ещё и подкрашена темными тенями и подводкой, кто-то даже красит губы в темно-синий или фиолетовый, что ещё больше придает им сходства с мертвецами. Я всегда не понимал, как все они умудряются иметь такой нездоровый, едва ли не зеленоватый цвет кожи – неужели у них так мало света? Цветочные горшки, слюнявчики, которые они повязывают в столовой, кроткие и праведные лица – все это создает впечатление какого-то цирка уродов, но хуже всего их вожаки. Это единственная стая, где их двое, вернее, вожак один – Стервятник, у которого есть своя Тень. Я никогда не различал их. Это практически невозможно, только по слухам я знал, что у одного из них нет ноги, но отличить их по походке невозможно, если не знать у кого именно. Я также слышал, что они бывшие сиамские близнецы, но я не сильно в это верю – лишь половина из того, что мне рассказывали братья-поросята, вообще имеет смысл – существует не мало других способов лишиться ноги, кроме таких невероятных историй. Но это вовсе не важно, потому что совсем не увечье делает их жуткими, а все остальное. Начиная от длинных белесых волос, бледной кожи, птичьего хищного носа до хромоты и янтарных глаз, явных признаков сатанинского происхождения. Тоже вечно в черном, с крашеными ногтями, острыми, нечеловеческими зубами и неестественно длинными конечностями они вполне оправдывали звание Больших Птиц – монстров Дома.     К счастью, мне ещё ни разу не довелось с ними встретиться, и я искренне надеюсь, что так будет и дальше. «– А знаешь, можно пригласить его за наш столик! – осенило вдруг Табаки. – А что? Неплохая мысль. Познакомитесь поближе, пообщаетесь… ему понравится.» Я беспокойно оглядываюсь, ожидая увидеть одного из монстров Дома прямо у себя за спиной, но несколько успокаиваюсь, поняв, что Стервятника рядом не наблюдается. Пока не наблюдается. Шакал, глядя на меня, только ехидно усмехается: – Да не переживай так! – он толкает мне через стол перекидываемые туда-сюда сигареты Лорда. – Бери. Кури. Я же говорю, что он неплохой парень, да и Тень тоже. Они совсем чуть-чуть двинутые. Я неловко киваю, не желая слушать доказательства Табаки относительно того, с чем я в корне не согласен.    – А вы о папе говорите? Слышу я у себя за спиной и, даже не оборачиваясь, понимаю, что это кто-то из Птиц, только они так называют своего вожака. – Кыш, – брезгливо машет рукой Лорд в сторону неизвестной Птицы, но та не уходит, и вскоре в поле моего зрения появляется Ангел. Бледнолицый и похожий на вампира из дешевых черно-белых фильмов Ангел подкатывается к нам сбоку, вытянув голову и выпучив любопытные глаза, густо подведенные снизу. Я догадываюсь, кто он, только по противоречивым историям, ходившим про него и кого-то ещё из Птиц, и потому мне отчасти понятна реакция Лорда. Впрочем, он наверняка реагирует так почти на всех. – Подслушивать нехорошо, – журит Табаки и тычет в него сигаретой, – но раз уж ты сам так беспардонно вторгся в наш разговор, то будь любезен, позови его. Понимаю, что отвлекать нашего драгоценного Стервятника от важных дел крайне нежелательно, но сейчас решается судьба бедного, брошенного на произвол акульего скудоумия Фазана, а он тоже птица, между прочим. А наши достопочтенные Сиамцы ох как падки на слабых и нуждающихся в теплом и большом крыле обездоленных птенцов. – О, – тянет он то ли наигранно высоко, то ли действительно имея такой противный голос. Я подавляю порыв сморщиться от этого ужасного звука. Лорд не сдерживается. – Но они ведь так заняты… – он искренне огорчается этой мыслью, бесстыдно пялясь на меня, явно прикидывая что к чему. – Но я все равно позову. Если не он, то придет Тень. – Отлично! – вскидывается Табаки, позвякивая всем, что на него навешено. – Так даже лучше! Он точно не пройдет мимо сирых и убогих. С тем, что я убогий, соглашаться как-то не хочется, но Ангел уже укатывается, а я все ещё не могу произнести ни слова, слишком разозленный на Шакала и напуганный внезапной перспективой встретиться с вожаками Птиц. – А это было обязательно? – наконец обретаю я голос, гневно глядя на Табаки. – Вот всегда так, – он пожимает плечами, не обращая внимания на меня, говоря исключительно с Лордом, – пытаешься им помочь, а они даже не ценят! Между прочим, Курильщик, это связи, – он ещё раз произносит для меня это слово по слогам, – понимаешь? И где «спасибо»? Как думаешь, многим удается лично посидеть за одним столом с такими людьми, а ты нос воротишь? – Хватит, Табаки, – перебивает его Лорд, – я знаю не мало людей, которые заплатили бы, лишь бы не оказаться с ними рядом. – Нет, – Шакал возмущенно стучит чашкой по столу, – вот это – уже наглость. Курильщик между прочим и с тобой за одним столом сидеть не хотел и что теперь? Так значит, ты хуже Стервятника? Или лучше? Лорд стискивает зубы, как будто голос Шакала вызывает у него мигрень. – Не переиначивай. Ты меня понял. – Ничего я не понял, – язвительно передразнивает Табаки, – видишь ли, – снова обращается он ко мне, – Лорд за свои два года так и не научился хорошим манерам и предпочитает обо всем судить только по внешнему виду. А может у них просто аллергия на цветное. Слова о манерах от Шакала, с ног до головы разодетого во что-то старое, не самое чистое и попросту нелепое, с грязными ногтями, взъерошенными волосами и крошками от булочки на коленях, звучат по меньшей мере странно в сравнении с безукоризненно опрятным и едва ли не сияющим Лордом, но тот почему-то обижается, принимая их всерьез.     – Да мне-то что? – мрачно отвечает он. – Мне они оба нравятся, я только сказал, что не мало других, кто их не выносит. – Правильно, – радостно соглашается Табаки, – а ещё не мало других, кто не выносит тебя. Лорд наверняка что-нибудь бы ему ответил, резкое и, возможно, травмоопасное, но их прерывает раздававшийся где-то сверху от меня глубокий спокойный голос. – Добрый вечер. Я застываю и чувствую, что у меня в голове – только Птицы. Они врываются в мои мысли черным облаком перьев и в памяти одновременно всплывает все, что я о них знаю. Это ничуть не помогает успокоиться, потому что знаю я о них мало и только плохое. Они тихие и скрытные, угрюмые, молчаливые, опасные. Мне остается только надеется, что это Тень, а не Стервятник, потому что говорили, что он мягче и спокойнее брата, и только с ним можно говорить, если какие-то неведомые дела все же заставили кого-то связаться с Птицами. Одна из Больших Птиц присаживается на неизвестно откуда взявшийся стул. Ещё минуту назад его здесь не было. Мне ничего больше не остается, как поднять голову и встретиться взглядом с желтыми гипнотическими глазами, глядящими на меня в упор, не моргая. Я чувствую наяву, как меня препарируют, слой за слоем разворачивая и вертя как нелепую диковинку, размышляя, достойная ли я пища для позднего ужина. Наверняка паника плещется в моих глазах, потому что я понятия не имею, чего ожидать, я даже не знаю, кто передо мной. Все трое за столом понимают мое замешательство и без сомнения наслаждаются им, ожидая, как я стану выкручиваться. – У нас товар, у вас купец, – хитро говорит Шакал, подмигивая Лорду, – веришь или нет, но бедного Фазана выкинули из стаи. Полное безобразие! Никакого чувства общности и коллектива! Это ведь совершенно неприемлемо. Мне, например, не нравится Лэри, но это же не повод выкидывать его из стаи. На губах Птицы проскальзывает легкая улыбка, Лорд устало качает головой. Табаки, довольный произведенным эффектом, продолжает. – Но вернемся к нашему бедному, маленькому, обделенному Фазану. Вот он, сидит, и мы понятия не имеем, куда он денется дальше. Если прикинуть, либо к нам, либо к вам, иначе никак, – Птица задумчиво кивает, – мы-то всегда рады новым лицам, ты знаешь, но я подумал, что неплохо было бы познакомить вас поближе. Кто знает, чем все закончится. Шакал умолкает, кладет костлявые руки на стол и устраивает на них свой подбородок, готовясь наблюдать за разворачивающимся спектаклем. Птица чуть щурит глаза, задумчиво крутя в руках гуляющую по столу пачку сигарет. Затем брезгливо откладывает её и достает свою, закуривая. Я наблюдаю, но это не дает мне ничего – я не знаю ни их привычек, ни их голосов. – К нам, говоришь, – выдыхает в потолок и поудобнее устраивается на стуле, – брат будет недоволен. Он не любит новичков. – О да, я даже знаю, кто об этом прекрасно помнит. Знаешь, со старых ещё времен, – невинно отвечает ему Табаки, и на секунду я теряю связь с реальностью, потому что вижу то, чего не должен видеть. Большая Птица смущается. До нелепого мило краснея одними ушами, и уже бояться так, как раньше, у меня не получается. Я мысленно отмечаю, что у Шакала Табаки есть невероятная особенность вгонять всех в краску одними только непонятными для меня упоминаниями о таинственном прошлом Дома. – И все же, что делать? – притворно вздыхает Шакал. – Он ведь тоже из птичьего рода. – Разве что не вашего полета, – вставляет Лорд, слегка кривя идеально очерченные губы в ухмылке. С Птицы слетают все следы случайного проявления человечности и передо мной снова фарфоровая кукла. Бледная, суставчатая, неживая. Некстати отмечаю, что у Лорда с близнецами есть что-то общее во внешности: нечто аристократическое, тонкое, чего у других обитателей Дома я никогда не видел. – А ты что скажешь? – обращается внезапно ко мне Большая Птица. Вопрос, на который нет правильного ответа. Я сглатываю вязкую слюну, пытаясь придумать, как ответить так, чтобы не ухудшить свое положение перед представителями ни одной из стай, но в голову не приходит ничего подходящего, поэтому выбираю самое очевидное – говорю, как есть: – Мне все равно. Лишь бы подальше от них. По лицам всех сложно понять, понравился ли им мой ответ или нет, и я решаю добавить: – Но это ведь ни от кого не зависит. Я почти уверен, что сделал только хуже, но близнец неопределенно кивает головой, больше соглашаясь, чем опровергая. – Нас меньше, – рассуждает Лорд, – но Акула вас любит больше. На лице Большой Птицы такое выражение, будто сам факт этого доставляет ему неописуемый дискомфорт. – Ещё один птенец, – задумчиво проговаривает он, глядя на тлеющую сигарету, – к тому же колясник. Фазан, а значит у нас приживется, впрочем, Конь и Пузырь? Хотя они не имеют значения. Куда же можно было бы его пристроить?.. Он продолжает рассуждать обо мне, как о каком-то новом цветочном приобретении третьей, и отчего-то мне становится так обидно и стыдно за свою никчемность, что я, задыхаясь от внезапной смелости, резко отвечаю: – Я вам не мешаю? Кровь отливает от лица, и я чувствую, как бледнею от страха и злости. Это все нервы, Фазаны, акульи провокации и шакалиные проделки, но слова уже сказаны, и я могу только отчаянно маскировать страх в своем взгляде, безуспешно и наивно. Табаки разве что не хлопает в ладоши от восторга, Лорд хмурится, не отводя взгляда от Большой Птицы. Та поднимается, возвышаясь надо мной со всей высоты своего немалого роста. В его руках трость, которую он подносит к моему лицу, подставляя под подбородок, и я вжимаюсь в спинку коляски, стараясь не натыкаться на острый клюв декоративной птицы. Он поворачивает набалдашником мою голову в стороны, рассматривая, запоминая. Я боюсь лишний раз пошевелиться, потому что я знаю – это не пустая демонстрация силы. Одно дело Логи, даже я понимал, что они далеко не самое страшное из всего того, с чем можно здесь столкнуться. Но вызвать гнев одного из вожаков третьей почти самоубийство, на которое я радостно решился. – Что ж, до встречи, – он убирает трость, стукнув об пол тяжелым наконечником, – поверь мне, она станет незабываемой. Обязательно надо рассказать о тебе брату. Ты ему понравишься. Он теряет ко мне всякий интерес и разворачивается к Лорду с Табаки: – Рад был увидеться. Он удаляется в сопровождении остальных Птиц, находившихся все это время в кофейнике и наверняка следивших за каждым моим словом. Все они считают своим долгом бросить на меня уничижительный взгляд, когда проходят и проезжают мимо, в котором плещется предвкушение от предстоящего побоища. – Невероятно! – Табаки выглядит изумленным, возмущенным и восторженным одновременно. – Нет, ну вы только посмотрите: испортить отношения с целой стаей за один малюсенький разговор. Поверь мне, я много чего видел, но это войдет в историю. – Кажется, я начинаю понимать, почему такие тихони, как Фазаны, тебя выперли, – в тон ему отвечает Лорд, неприязненно глядя на меня. Я почти не слышу их, удрученный и раздосадованный на всех, и в первую очередь – на самого себя. Мне остается только надеется, что это был Тень и все обошлось, ведь, будь это Стервятник, все было бы гораздо хуже. Впрочем, если я все же попаду к Птицам, там мне от него не скрыться. – Впрочем, не нагнетай ты так, – Табаки ободряюще треплет меня по плечу, – по крайней мере, теперь ты знаешь, чего ожидать. Я заглядываю в его бездонные бесовские глаза. – Тебе конец. Я не сплю всю ночь, представляя различные варианты моей экзекуции, придумывая планы побега из Дома и сочиняя тексты предсмертных записок. Естественно, ничего из того, что мне посоветовал приобрести Табаки, я не стал даже искать – это означало бы признать, что я попаду в третью, а мне этого очень не хотелось. Утром я езжу кругами по спальне, нервно курю – какая теперь разница – и пытаюсь ни о чем не думать. Когда наконец является Акула и все мои вещи вместе со мной забираются и везутся куда-то по коридору, я едва дышу, чувствуя, что с минуты на минуту потеряю сознание. Но когда весь мой кортеж останавливается у двери с цифрой «3», в голове становится блаженно пусто. Ни о чем больше думать не приходится: я знаю, что меня просто съедят. Дверь открывается, и первое, что я вижу – застывшего в дверях Лога, лицо которого мне смутно знакомо. Это явно плохой знак. Он глупо и оторопело смотрит на меня, потом на Акулу и Ящика и оборачивается, зовя Тень. В проеме возникает фигура одного из близнецов, на этот раз я хотя бы точно знаю, кто это. Он жестом прогоняет Лога, открывает дверь шире и отходит, освобождая нам путь. Акула все это время смотрит на его длинные до середины спины волосы и проколотые уши, хочет что-то сказать, но потом хмурится, видимо, о чем-то вспомнив, и продолжает молчать. Так он стоит минуту-вторую, и потом его как будто бы физически выталкивает из спальни, потому уходит он настолько быстро и незаметно, что это попросту невозможно для человека его возраста и комплекции. Продолжая думать о чудесных способностях Акулы, я стараюсь не замечать, как кончается кучка моих вещей в коридоре, которые переносит Ящик, и как приближается время, когда я останусь здесь один на один с ними. Наконец Ящики уходят, безмолвно и тихо. Я остаюсь сидеть посреди комнаты, куда меня поставили, не зная, что делать и куда себя деть. Со всех сторон на меня смотрят Птицы. Они свешиваются со своих кроватей, впиваясь взглядом в мое беззащитное тело. Я стараюсь не встречаться взглядом с Тенью, хотя он и не кажется мне таким уж страшным. Я вспоминаю тихий и скромный вид Тени, когда он стоял рядом с Акулой всего пару минут назад, его все ещё сгорбленную фигуру у двери и немного успокаиваюсь. Может, пока что я ещё чуть-чуть поживу. – Курильщик, – проговаривает он, будто пробуя, как это звучит. И в нотках его задумчивого голоса я слышу что-то нехорошее. Он выпрямляется, поглаживая длинными пальцами острый подбородок, раздумывая, что со мной делать. Пока он движется ко мне, я не могу оторвать взгляд от его ноги, той, что хромает. Я понимаю, что должен смотреть куда угодно, только не туда, но уже ничего не могу с собой поделать. Он наверняка это замечает, пока обходит меня по кругу, рассматривая и изучая.    – Добро пожаловать в Гнездо, – он улыбается, и от этой улыбки меня прошибает судорога. Он смеется, и его смех даже не злобный или обидный. Он какой-то безумный. Нормальные люди так не смеются. В его голосе проскакивает нечто по-настоящему птичье и это пугает меня больше, чем все, что мне ещё предстояло пережить. – Дорогуша, будь любезен, – он протягивает руку в сторону, ожидая, что в неё что-то вложат. – Да-да, конечно, – поспешно бормочет один из птенцов, – оно вон там! – Я что, спросил «где»? Тень говорит это спокойно, даже не оборачиваясь в сторону птенца, едва приподняв бровь. Но тот бледнеет, скукоживается под его взглядом и, не садясь на коляску, ползет сначала к своей тумбе, а потом к Тени. Большая Птица принимает из его рук наполненную на четверть бутылку с чем-то явно нездоровым. – Говорят, ты уже успел пересечься с Рексом, что ж, так даже лучше, – он усмехается и открывает бутылку, принюхиваясь. Я даже не сразу замечаю, что он называет Стервятника по имени. И не сразу понимаю, что именно с ним я встретился вчера вечером. До этого я ни разу не слышал, чтобы в Доме кого-то называли настоящими именами: впоследствии я понял, что так делали только Большие Птицы и исключительно между собой. Он берется за мою коляску и отвозит меня к кровати у окна, на которой только матрас и рядом сброшены все мои вещи. Тем временем я подавляю секундное желание слезть и попытаться уползти от него как можно дальше. – Ты какой-то дерганный, – говорит он в недоумении, оставляя меня ненадолго, и возвращается вместе со стаканом, в который наливает содержимое бутылки Дорогуши. От этой странной жидкости на расстоянии несет чем-то травяным и прелым, – вот, выпей, расслабься. В голову влезает «Алиса в стране чудес» и маниакальная улыбка Тени не способствует уменьшению его сходства с чеширским котом. Я не делаю ни единой попытки протянуть руку за этой отравой, и Тень обиженно упрекает меня: – Как «Лунную дорогу», так он пробовать готов. А как первоклассные настойки, которые, заметь, мы далеко не всем предлагаем, так нет. Чего ты так кривишься? Это же не пейот. Он улыбается своей собственной шутке, потому что из присутствующих ее больше не понимает никто. Внезапно дверь открывается, и возвращается Стервятник. Страх перед ним пересиливает страх быть отравленным, и я принимаю стакан из цепких пальцев Тени, выпивая все залпом. – Ой, ну куда же все сразу? – Стервятник неодобрительно качает головой и медленно подходит ко мне, вытаскивая остатки настойки из моей некрепкой хватки и вертя ее на свету. – Совсем парня не жалко? Вожак обращается только к Тени, и тот с нахальной улыбкой пожимает плечами. – Не моя вина в том, что первое, что он сделал: решил дерзить тебе на глазах у всех. Я всего лишь забочусь о нашей репутации. – Откачивать тоже ты его будешь? – буднично интересуется Стервятник, выпрямившись перед братом и сложив руки на трости. – Почему нет? – легкомысленно отмахивается Тень. – Не в первый раз. Стервятник склоняет голову, припоминая, и потом кивает, соглашаясь. – Да, не в первый. После второго раза Бабочка неделю лежал в Могильнике. – Но ему ведь все равно понравилось? – Тень оборачивается на одного из птенцов. – Так ведь? Тот поспешно кивает головой. Стервятник переводит взгляд с одного на другого и тепло улыбается. Тем временем я пытаюсь справиться с нарастающей головной болью и головокружением. Меня тошнит, перед глазами двоится и плывет, а все голоса доносятся как будто издалека. – Ну-ка посмотрим, что ты из себя представляешь, – Тень раскуривает что-то, не сигарету, я не уловил запаха, а нечто другое. Он садится на мою новую кровать позади меня и начинает неспешно объяснять нечто крайне важное, или мне только так кажется, потому что каждое его слово я вынужден выдирать из цепких лап ватного тумана. Дым от его самокрутки плывет ко мне, и я кашляю, отчего головная боль только усиливается, такое чувство, как будто кровь сейчас польется прямо у меня из глаз. Я почему-то вижу лицо Тени, хотя он остается сзади, и не сразу понимаю, что это на меня смотрит Стервятник.     – Понимаешь, Курильщик, – Тень снова затягивается своей дрянью, – наши птенцы нам очень дороги. И не каждый, кто тут появляется, может стать птенцом. Мы о них заботимся, воспитываем, а ты достоин нашей заботы? Нашего времени? Он выдыхает дым рядом с моим лицом, и я невольно вдыхаю, силясь хоть что-то произнести в ответ. – Он сопротивляется, – Стервятник кладет руку на плечо брата, – как некультурно. Тень цокает языком от досады. – Отвечай, когда с тобой разговаривают, – напоминает он ненавязчиво, – не отвечать, как минимум, невежливо. – Да, – запнувшись, хрипло говорю я заплетающимся языком. Мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание или меня стошнит прямо на пол. – Что «да»? – уточняет Тень, по-птичьи склонив голову. – Договаривай. Но все, что я могу – бесшумно шевелить губами в тщетной попытке что-то ответить. Глаза Тени или Стервятника, я уже не различаю, становятся ярче, в них как будто бы загорается огонь. Я слышу их голос в своей голове, но не уверен, что кто-то из них открывает рот. О чем ещё они говорят, я уже не понимаю и не слышу. Бездумно киваю, проваливаясь в долгожданное, тягучее, липкое и склизкое забытье. Помню только сон, обволакивающий как та дрянь, что влил в меня Тень – я погружаюсь все глубже и глубже в какие-то неведомые коридоры темноты, мимо мелькают пейзажи степей и разрушенных дорог, старых домов и болотистых зарослей. Мне кажется, что я когда-то это уже видел или видел кто-то другой, кто показывал мне все это сейчас. Мне снится третья. Только не комната, а огромное гнездо, заваленное ветками и укрытое ползучим плющом с большими листьями и шипастыми цветами. В этом гнезде птенцы, глупые и слепые, некоторые едва оперившиеся, другие пробующие вставать и неуклюже ходить. По витой зелени разбросаны перья и пух, валяются какие-то объедки мяса и пахнет застарелой кровью. В середине этого хаоса – Большие Птицы. От человеческого в них – почти ничего, только глаза строго и надменно светят сатанинской желтизной. Две птицы на самом деле одна, уродливо сросшаяся, страшная и опасная. Из-под перьев торчит голая кожа, обтягивающая кости и каждое её движение болезненно само по себе и не может не вызывать отвращения. Внезапно я понимаю, что уже не просто наблюдаю, я уже часть этого безумия, маленький и беспомощный, как котенок, бреду, шарахаясь ото всех, пока меня не замечают Они. В их усталых глазах загорается интерес и вечный голод, одна из голов поворачивается и кивает кому-то из птенцов, посильнее и постарше прочих, он подходит ко мне, и я уверен, что сейчас меня склюют, разорвут на части острым клювом и когтями… На следующий день я просыпаюсь поздно вечером, голодный и больной, мне так плохо, что хочется сразу же заснуть обратно, но голод настолько сильный, что я не могу думать ни о чем другом. Я сажусь на кровати, вокруг темно и горят только несколько ночников. Поблизости никого, только у себя за спиной я слышу чье-то копошение. Мне ничего не говорят. Я смотрю на свою тумбочку и вижу на ней тарелку с двумя бутербродами и стакан с водой. Я едва не набрасываюсь на это со всей жадностью, но останавливаюсь в последний момент, вспоминая, что было несколько часов назад. Но все же решаюсь, съедаю и выпиваю все, чувствуя себя немного лучше. Два птенца, копошившихся за спиной, оказываются неразумными, сидящими в своих колясках и играющими со своими слюнявчиками. Оставленный присматривать за ними Лог дрыхнет на кровати, свесив ноги. Перебираюсь на стоящую неподалеку от кровати коляску и еду в ванную – расположение всех комнат одинаковое и её не трудно найти. Следующие несколько дней проходят так, будто меня вообще не существует. На утро в ногах моей кровати лежат две черные футболки. Они явно ношеные, но чистые и глаженые, и я одеваю одну, а вторую убираю в прикроватную тумбу, куда я просто запихал свою сумку, не став даже разбирать вещи. На завтраки, обеды и ужины я езжу со всеми, но даже тогда со мной никто не говорит, на меня даже не смотрят, и если в начале мне это нравится, то потом начинает так сильно нагнетать, что уже я сам хочу поговорить с кем-нибудь, просто чтобы проверить, что они все ещё меня видят и слышат. Но это успешно подтверждают Фазаны, глазеющие на меня в столовой все время. Я уверен, что они пытаются высмотреть синяки и другие следы побоев, не подозревая, что в третьей свои способы сделать больно. Они высокомерно поднимают головы, когда я проезжаю мимо своего бывшего стола, и в один из дней я не выдерживаю: глядя прямо в глаза Джину, вскидываю бровь, надменно оправляя свои новые черные одежды – для всех остальных я теперь Птица, а не Фазан, и они мне больше ничего не смогут сделать. Вскоре я понимаю, как сильно ошибался.    На исходе первой недели я понимаю, что если ещё хоть немного просижу в третьей, то сойду с ума, и решаю доехать до библиотеки. Раньше я бы не рискнул, но сейчас мне казалось, что что-то должно было измениться, по крайней мере, едва ли это будет страшнее дуэта Стервятника и Тени. Я засматриваюсь на надписи на стенах, пока еду в сторону лестницы, и не замечаю, как в колесо мне упирается шипастый ботинок с толстой подошвой. Поднимаю глаза и вижу Лэри с ещё несколько Крысологами позади. Он отпинывает коляску, и я откатываюсь назад, не предпринимая ни единой попытки скрыться – какой смысл, если я один, а их трое? – Фазанчик, – нагло говорит предводитель Логов, – думаешь перелетел и все? Тип в безопасности? Да нихера. Он пинает ногой мне в грудь, вполсилы, но я все равно сгибаюсь пополам от боли, пытаясь восстановить дыхание. – Ещё и братьев моих достаешь, – он злобно кривится, а я понятия не имею, о чем он говорит, – это тебе за Коня… – За Коня, говоришь? Позади него возникает Тень. Сегодня он без протеза и на двух костылях, и каким образом он смог появиться так бесшумно, мне неясно. Удар стоит того, чтобы увидеть, как с лица Лога сходит вся краска. Он стремительно и как-то болезненно бледнеет, едва ли не поднимая руки в примирительном жесте. Крысологи пытаются быстро ретироваться, но Тень перехватывает один из костылей и преграждает им путь. – Рыжему передайте, что я зайду сегодня. А вас что бы я больше не видел. Те быстро кивают и по-крысиному сбегают, бросив Лэри одного. – Лэри! – Тень как будто бы только сейчас замечает его присутствие, изображая такую искреннюю радость от встречи с ним, что я едва не начинаю ему верить. – А ты что тут делаешь? Лог молчит, а потом быстро проговаривает. – Хотя бы Коню ничего не делайте, это я все придумал.    – Это мы посмотрим, посмотрим… – приговаривает Тень, а Лэри смотрит на меня так, что я понимаю: при следующей встрече он меня просто убьет. Тень кладет руку ему на плечо, наклоняется и негромко сообщает: – Тронешь одного из моих птенцов ещё раз, и я выбью тебе зубы. Лэри кивает, но все-таки не сдерживается и возмущенно восклицает. – Ну он же Фазан! Он даже не ваш. – Давай мы с братом будем решать, кто наш, а кто нет, – Тень вежливо улыбается ему, но от этой улыбки кровь стынет в жилах. Лог, поджав губы, кивает и потом ещё раз пробует: – Конь… – Исчезни, – бросает ему Тень, и Лог, тяжело вздохнув, уходит, огибая меня, и я некстати думаю, что все это выглядело ещё хуже потому, что Тень был наголову выше. Большая Птица удаляется, даже не оборачиваясь, а я остаюсь в коридоре, смущенный, обрадованный и сбитый с толку одновременно. Вечером в спальне я пытаюсь слиться с покрывалом, потому что все смотрят на меня осуждающе, особенно – Пузырь и Конь. В их взгляде не то, что осуждение, а ненависть, глубокая и настоящая. Потому что если до этого я был для них просто Фазаном, то теперь я Фазан, который навлек гнев одного из вожаков на их драгоценного Лэри. – Конь, иди-ка сюда, – Стервятник и Тень сидят на своих кроватях как два судьи, отзеркаливая позу друг друга. Конь, ожидавший чего-то такого весь вечер, подходит к ним, хмурый и решительный, и прежде, чем Большие Птицы успевают что-то сказать, он говорит первый: – И вы его? Из-за этого? – он тычет в меня пальцем. – Да какая разница, вас вообще не волновало, если бы его убили неделю назад. – И мы его, – подтверждает Тень, – из-за этого. – Ему ещё и Сфинкс по нашей просьбе добавит, будь спокоен, – добавляет Стервятник, и Конь хмурится ещё сильнее, переживая за друга. Моя уверенность в том, что меня задушат ночью, возрастает в несколько раз. – И да, конечно, не волновало бы, – продолжает Стервятник, – только он больше не Фазан. И сохрани вас Варда тронуть его ещё раз. Конь умоляюще смотрит на Тень. – Я просто сказал ему, что этот, – он опять неприязненно кривится, – меня раздражает. Я ничего не имел в виду. – Да, разумеется, – соглашается Тень, – ты ведь Лэри первый год знаешь и, конечно, понятия не имел, что он первым делом побежит тебя защищать, зная, что из-за нас ты ничего не сможешь сделать. Конь нервно стучит ногой, а я стараюсь не дышать на своей кровати, потому что если магическая сила близнецов ослабнет, то он окажется около меня через несколько секунд. – Ангел, – Тень слегка повышает голос, и самый верный из птенцов, его абсолютный любимчик после Слона, радостно катиться исполнять волю Большой Птицы. Забравшийся на верхний этаж кровати Красавица снимает со стены коллекцию бабочек под стеклом и передает поджидающему внизу Ангелу. Тот везет её к Тени, а Конь сдавленно и обиженно сопит: – Ну нет, ну, пожалуйста! Тень снимает стекло, смотрит на пришпиленных бабочек и задумчиво выбирает одну, самую красивую. Вертит её в руках и начинает потихоньку сжимать так, что у той крошатся крылышки. Конь протягивает руку, но никак не препятствует, а только вздыхает и остается покорно стоять. – Ты меня услышал? – спрашивает Тень, останавливаясь. – Да. Я оставлю Фазана в покое. – Как его зовут? – спрашивает Стервятник, и Тень снова растирает в руках часть крылышка. – Курильщик, – вымученно отвечает Конь, и Тень пришпиливает бабочку с пострадавшим крылом обратно, закрывает стеклом и отдает обратно Логу. Тот бережно прижимает её к груди и несет к своей кровати, злобно косясь на Ангела. Тот только надменно смотрит на него в ответ. После этого инцидента я перестаю быть безликим придатком третьей, обретя форму, голос и вопросы, которые копились у меня с каждым днем. За свою первую неделю молчания я успеваю изучить каждый сантиметр третьей со своей кровати, бесконечно рассматривая одни и те же пейзажи. Надо мной все это время спит молчаливый и спокойный Дронт, по соседству с нами располагается двухэтажка Гупи и Дорогуши. В дальнем конце спят Конь и Ангел на одной и Пузырь и Бабочка на другой кроватях. Между ними сиротливо стоят одиночные Дракона и Красавицы. Красавица спит ближе всех к неразумным, Фикусу и Кусту, и спящему рядом с ними Слону. Кровати близнецов стоят отдельно на другом конце спальни, отгороженные ото всех нас широкой стеной кадок и горшков с большими цветами, создающими им иллюзию живой изгороди. Цветов здесь и правда много: они заслоняют свет из окон, стелясь по подоконникам и тумбочками, стоят на полу и общем шкафу, в ванной и даже в крохотном коридоре. Тень любит их больше, чем птенцов. По выкрашенному в темно-коричный цвет полу стелются их длинные листья и лучше не знать, что будет если на них случайно наступить или наехать. В общем шкафу больше книг, чем одежды – часть из них ворованная из библиотеки, часть купленная в Наружности, но их так много, что они невольно напоминают мне кабинет отца. Над кроватями Больших Птиц висит лошадиный череп, у всех остальных что-то менее специфическое – у Ангела его вышитые гладью салфетки, у Гупи и Дронта плакаты с Deep Purple и Aerosmith, карта неизвестной местности висит на кроватью Пузыря по соседству с коллекцией Коня. Если бы не это и игрушки, хранящиеся под кроватями неразумных и Слона, третья выглядела бы как прибежище безумного шамана. Над входом висит ветерок из мелких костей и бусин, которые тонко трещат, когда кто-то их задевает. Между бесконечными зарослями подоконничных цветов проглядывают подвешенные разноцветные стеклышки, которые пропускают редкий солнечный свет, превращая стены и пол третий в разноцветную мозаику. В горшках цветов может лежать что угодно: от ракушек и мелких камушков до самокруток и каких-то флаконов. Тут и там стоят переливающиеся на свету бутылки и графины. Попробуй угадай: в них вода для цветов, вода для птенцов или настойки для Больших Птиц. Здесь вечно царит полумрак, и теперь мне понятно, почему Птицы все такие бледные. Ночники и лампы в зеленых абажурах сначала меня раздражают, но потом я привыкаю к их тусклому свету, создающему длинные и густые тени. – Эй, Курильщик, – окликнул меня Красавица, – хочешь с нами? Я оторопело смотрю на него. Он сидит на кровати Дорогуши вместе с самим Дорогушей. Они буднично играют в карты, а для меня это был первый раз, когда птенцы вообще обратились ко мне.    – Да, – говорю я, одуревая от скуки, – только я не умею. – Не беда, научим, – отзывается Дорогуша, даже не глядя в мою сторону. Они первые, с кем я по-человечески заговариваю в третьей за две недели своего пребывания. Вскоре они становятся единственными, с кем я вообще разговариваю. Логи меня игнорируют. Бабочка и Ангел игнорируют всех, кроме друг друга. Дронт, Гупи и Дракон игнорируют вообще всех. Видимо, это было естественное и единственно возможное существование третьей в гармонии. Дорогуша – самый общительный. Красавица – самый добрый, следящий за неразумными и Слоном, когда вожаков нет или те чем-то очень заняты. – Ты это… – как-то говорит мне он, осторожно подбирая слова, – не бери в голову. Так тут почти с каждым из новых было. Они так проверяют. Но в остальном они славные, вот увидишь. Насчет того, что братья-стервятники славные, я не могу согласиться, но дружба с Красавицей становится одним из самых приятных событий с начала переселения в третью, так что я не спорю. Он не просто кажется, но действительно является самым нормальным из всех них. Только одно меня в нем смущает – то, что он считает все происходящее вокруг него совершенно естественным. – Это ведь нечасто происходит? – Что это? А, ты все про тоже. Да, разумеется, стали бы они ещё настойки на нас тратить без повода. Это единственные объяснения, которые я получаю по поводу своего вступления в третью за все время, но меня успокаивает хотя бы то, что такого больше не должно повториться. Пользуясь тем, что он почти единственный, кто терпит мое общество, я пытаюсь узнать у него все, что могу. – А ты не мог бы рассказать мне немного?.. Ну, знаешь, обо всем, – я нервно усмехаюсь. – Видишь, я не очень хорошо справляюсь. Красавица улыбается, понимающе и немного застенчиво. – Ты зря переживаешь. Гупи вообще почти месяц ни с кем не разговаривал и шарахался от папы каждый раз, только полгода назад перестал. Он замолкает, видимо, поняв, что говорит не о том, и, прочистив горло, неспешно рассказывает обо всем иначе: – На самом деле здесь спокойно. Ну, мы только не лезем на половину папы и Тени, не трогаем их вещи… – Красавица снова задумывается, припоминая более экзотичную информацию. – Тень не любит яркого света и открытых окон. Стервятник не выносит запаха духов. Любых. Тебе придется, – он проговорит нехотя, но настойчиво, – завести какой-нибудь цветок, я дам тебе горшок на выбор. – А одежда? – не сдержавшись, перебиваю я. Красные кроссовки на моих ногах осуждающе смотрят на меня. Я не могу их снять. С них все началось. – И пяльцы? – Пяльцы? – переспрашивает Красавица и смотрит на меня таким взглядом, что я чувствую себя идиотом. Он добродушно улыбается и легонько тыкает меня в плечо, но тут же одергивает руку, словно обжегшись, и извиняется. – Знаешь, наверное, надо сначала разобраться со всеми предрассудками и слухами, которые у тебя в голове. Цветы для Тени очень важны, поэтому мы все учимся их выращивать, а вышивка – это так, для образа. Я даже не помню, кто первый это придумал, но это была всего лишь шутка. Потом только Ангел начал вышивать, но это просто его успокаивает. Я, например, ни разу в руках даже иголку не держал, да мне и нельзя, – он смущается, натягивая длинные рукава свитера на свои маленькие ладони, – но ты можешь, если хочешь. На самом деле у нас тут полная свобода. Папа и Тень часто где-то пропадают, а если тут, то занимаются своими делами и нас не трогают. И ты кстати теперь можешь ходить почти куда угодно, ты ведь больше не Фазан. Я слегка вздрагиваю при этих словах, вспомнив встречу с Лэри, но понимаю, что чем быстрее я это приму, тем лучше. – А что насчет вас самих? Я имею в виду, я ведь ни о ком ничего не знаю. – Ты здесь почти две недели. Мог бы уже что-нибудь приметить. Мне становится обидно, но Красавица, пожав плечами, все же рассказывает мне: – Птицелоги довольно спокойные по сравнению с остальными, да и Сиамцы не любят сплетен, так что Логи – это Логи только за пределами стаи. Он ловит мой скептический взгляд и отвечает немного раздраженно: – А чего ты ожидал? Конечно, Конь обиделся. Даже не из-за коллекции, а из-за Лэри. Но он быстро отходит, тем более, что ничего такого все равно не произошло. Видимо, у нас совсем разные взгляды на понятие «ничего такого», но я решаюсь не спорить и не думать о том, что все могло бы быть ещё хуже. Красавица тем временем продолжает рассуждать, припоминая всех остальных: – Ангел и Бабочка? У них свой мирок, не лезь к ним, и они к тебе не будут. Хотя Ангел может, просто не спорь с ним, поверь мне, и лучше не говори при нем ничего такого, что не хотел бы, чтобы узнали все и сразу. Дракон самый непредсказуемый, но если тебя не воротит от угрюмых и вечно недовольных, можешь попробовать с ним подружиться. Про Гупи я и сам как будто до сих пор ничего не знаю, просто живет себе и живет. Дронт у нас самый начитанный, с ним иногда даже Тень разговаривает. Дорогуша… Ну его ты узнаешь, хочешь-не хочешь. Внезапно он улыбается и добавляет: – Ну и конечно же Слон, наш любимчик. Куст и Фикус они тихие, он с ними играет, – и Красавица ласково смотрит в ту сторону, где Слон, расположившись у ног неразумных колясников, показывает им резиновые игрушки. Есть ещё куча вещей, о которых я хочу узнать: как вести себя со Стервятником и Тенью, как перестать бояться Логов, как прекратить вздрагивать каждый раз, когда кто-то из компании Лэри смотрит на меня убийственным взглядом в коридорах, но Красавица кажется раздосадованным моей ненаблюдательностью и мне не хочется разочаровывать его ещё больше. Поэтому я решаю просто привыкнуть.    Привыкаю я к Птицам долго. Очень долго, но в конце концов меня перестает так сильно волновать и раздражать, что Ангел мог плакать по поводу и без повода, получая при этом какое-то мазохистское удовольствие, что Бабочка время от времени режет себе запястья тупой бритвой, за что его ругают и Большие Птицы, и Ангел, но это ничего не меняет. Дракон, если его разозлить, внезапно начинает орать, но обычно это длится не долго, до тех пор, пока кто-то не ударяет его достаточно сильно, чтобы это закончилось. Чаще всего это срабатывает, и после он даже не помнит, что с ним происходило. Эта троица колясников самая странная и неприятная часть птенцов, и вскоре я понимаю, что даже Птицелоги мне нравятся больше: они хотя бы предсказуемы. – Эй, слышь, Курильщик. Я тут же настораживаюсь, потому что узнаю голос Коня. Мы не в спальне, а в коридоре, где я морально отдыхаю от птичьего щебетания и зелени, пристроившись в углу перекрестка с блокнотом на коленях. Позиция проигрышная – Конь подходит с Пузырем, они зажимают меня с обоих сторон, и я ничего не могу сделать, разве что въехать прямо в них. Поблизости нет никого из других Птиц, кто мог бы их приструнить. – Ты ведь теперь наш, так? Я киваю, пытаясь подавить страх, потому что невольно провожу аналогию с собаками: может, если не бояться, они не нападут? – Да, – подхватывает Пузырь, – ты не думай, что мы Фазанов начали больше любить или типо того, – он кривится, будто само слово «Фазаны» вызывало в нем рвоту, – но ты-то теперь не Фазан, так? Снова киваю, хотя это звучит так, будто он сам не уверен в том, что говорит. Я пытаюсь понять, к чему они оба ведут, но натыкаюсь на полное непонимание мотиваций Логов. Они тем времен синхронно повторяют мой жест, видимо, удовлетворившись. – Так что, это, – Конь нервно чешет свои длинные сальные волосы и даже не смотрит в мою сторону, пока разговаривает, – прекращай так трястись каждый раз, когда мы мимо проходим. А-то Стервятник все ещё думает, что мы тебя достаем, пока никто не видит. Я ожидаю чего угодно: от запугиваний придушить ночью и до избиения прямо здесь и сейчас, но никак не нелепой и по-своему трогательной попытки примириться. Мне остается кивнуть в третий раз, и они уходят, не сказав больше ничего внятного. Для меня так и остается загадкой, действительно ли они принимают меня как своего и прощают эпизод с Лэри, или просто пытаются вернуть расположение вожаков, но вскоре я прихожу к выводу о том, что просто не укладываюсь в законченную картину мира среднестатистического Лога, где все просто и понятно, и поэтому они решают однозначно определить мою роль, чтобы спать спокойно и не мучиться мыслями о том, что где-то под боком у них спит Фазан, пусть и бывший. С Пузырем мы так почти и не разговариваем, зато Конь оказывается неплохим парнем, который, кажется, состоит из одного сплошного сгустка нелепости и неуклюжести, но это не мешает ему быть одним из самых приятных людей не то, что среди Птиц, но вообще среди всех, кого я встречал в Доме. Однажды у меня заклинивает коляска, и он сам чинит её, будто само собой разумеющиеся дело – Логу помогать коляснику. Порой мне кажется, что Стервятник недолюбливает его за что-то, никак не связанное с тем эпизодом, но так или иначе он хорошо это скрывает. По ним с братом вообще сложно понять, о чем они думают. – Черт, – Дорогуша начал как-то нервно и рвано тасовать карты, – его ещё нет. Дронт, прикусив губу, кивает. Мы сидим на полу у моей кровати, они учат меня играть в «Фараона». Тянется вроде бы очередной спокойный вечер третьей недели моего переселения, и я не замечаю ничего, отчего можно было бы начать нервничать. Проследив взглядом, куда косятся состайники, я тоже осторожно оглядываюсь себе за спину, увидев только Стервятника, курящего у окна. – Не смотри! – Дорогуша силой разворачивает мою голову к картам. – Он этого не любит. Я морщусь от резкого поворота, потянув шею, и недовольно спрашиваю, но тоже тихо, как заговорщик. – Что происходит? Кого нет? – Тени, – отвечает мне Дронт, едва слышно, будто кто-то мог нас подслушать. Я хмурюсь, пытаясь прикинуть, с чего бы отсутствие Тени, который довольно часто пропадает не просто на час или два, а вообще не возвращается в спальню едва ли не сутки, вызывает такую реакцию. – И что? Они что, куда-то собираются? На меня шипят с обоих сторон. Я подавляю порыв закатить глаза: меня, конечно, предупреждали, что у близнецов очень чуткий слух, но я все равно не верю, что меня можно услышать отсюда, да я и не говорю ничего такого. – Уже без пятнадцати, – Дорогуша поплотнее запахивается в плед, и недовольно смотрит в окно. Партию мы так и не доигрываем, потому что настроение у всех стремительно портится. В комнате нарастает нехорошая, настороженная атмосфера. Птицы, даже неразумные, становятся нервными и ужасно неприятными. Я боюсь лишний раз кого-то задеть. Кончается это только два часа спустя, когда возвращается Тень. Я уже лежу на своей кровати, а потому могу незаметно наблюдать сквозь прутья решетки за тем, как на очередное распахивание двери все без исключения поднимают глаза. Так уже встречали Коня и Пузыря, которые по возвращению только качали головами. На этот раз в дверях возникает Тень. Мне кажется, что он именно возникает, потому что тут не настолько темно, чтобы я не заметил открывающей двери, но он будто бы соткался из чего-то невидимого. Птицы дружно выдыхают, поспешно отворачиваются и занимаются своими делами или хотя бы делают вид. Я ничего не понимаю.    – Прости. Тень подходит к Стервятнику, который последний час сидит на кровати и полирует набалдашник трости по десятому кругу. Вожак даже не смотрит на брата, хотя до этого больше всех тянулся к двери, ожидая увидеть именно его. – Ты ведь знаешь, что там время течет по-другому, – Тень садится рядом с ним, отнимает его руки от трости и берет в свои, – теперь я здесь, видишь? Все в порядке. Стервятник какое-то время не реагирует, а потом порывисто обнимает его, и Тень крепко обнимает его в ответ, шепча что-то на ухо. Потом мне объясняют, что это и есть загадочное 18:42 четверга. Началось это два года назад, когда Большим Птицам исполнилось по пятнадцать. К этому времени Стервятник просто начинает сходить с ума от чего-то, что терзает его изнутри, и нуждается в своем брате как в воздухе, успокаиваясь только тогда, когда тот рядом. Тень, видимо, просто принимает это как должное и старается всегда быть поблизости в этот час, но иногда все же что-то случается, и его отсутствие влечет за собой тягостное волнение всей стаи. Никто до сих понятия не имеет, с чем это связано, возможно, даже сами Большие Птицы. И тем более, даже если они знают, то никому ничего не расскажут. Приглушенный свет ламп в зеленых абажурах – как будто здесь было мало зеленого – отражается в цветных стеклышках, дым рассеивается под потолком, клубясь у половины спальни, принадлежавшей братьям. Сами Большие Птицы сидят на полу в подушках и пледах, куря самодельный кальян, и нараспев переговариваются на как-то незнакомом мне языке. – Gúren bêd enni… Птенцы на подобные собрания не допускаются. Я наблюдаю за этим уже не в первый раз. Иногда близнецы создают себе иллюзию уединения, сдвигая горшки с цветами вокруг своей кровати, иногда просто разговаривают, решая какие-то свои высокие вожачьи вопросы, но чаще все заканчивается тем, что они либо напиваются, причем только своими настойками, либо курят что-то такое, только от запаха которого у всех остальных ещё несколько часов болит голова. – Почему они всегда так делают? – спрашиваю я, не особо рассчитывая на ответ, у Ангела, оккупировавшего мою тумбочку для того, чтобы накрасить ногти. Его завалена всяким хламом настолько, что тот только чудом оттуда не падает. – Что? Расслабляются? – неприязненно переспрашивает он. – У них забот вообще-то побольше твоего.    Поборов желание скривиться от раздражающего подлизывания Ангела к близнецам даже тогда, когда они не могут этого оценить, я уточняю: – Да нет, я имею в виду, почему они всегда принимают что-то по очереди. – Ясное дело, – пожимает плечами Ангел и тянет своим мерзким высоким голосом, – если один из них слишком уходит в себя, второй всегда должен быть начеку. Это они ещё со времен Ральфа так делают, когда он их спалил. – Ральфа? – Ну да, нашего воспитателя. Нашего и четвертой. Мне не хочется казаться ещё более недалеким, чем меня уже считает Ангел, но я все равно спрашиваю: – А что с ним теперь? – Откуда я знаю? – грустно отвечает он, и на миг с него слетает вся напускная жеманность. – Но лучше бы он был здесь. В первый раз, когда я услышал о Ральфе, я недооценивал, какую силу этот человек имеет среди Птиц. Второй раз становится для меня откровением, потому что я ни разу не видел, чтобы Стервятник так восхищенно, почти влюбленно смотрел на кого-то, кроме своих цветов и Тени. Вожак ласково обводит высеченную между окнами букву Р. Их много, и они складываются в бесконечную дорогу из маленьких Р, тянущихся от окна к полу. – Я скучаю по нему. Тень незаметно оказывается рядом и отвечает, потому что не обращенные ни к кому вопросы Стервятника на самом деле всегда адресованы ему. – Я тоже, – он накрывает руку брата своей и проводит их длинными пальцами по цепочке букв, – когда-нибудь это сработает, вот увидишь. Он не мог нас оставить. Уже не мог, не после того, как его приняли. Теперь буквы Р в коридорах перестают быть для меня безликими надписями и обретают свой новый тайный смысл: о воспитателе явно скучают не одни только Птицы. Тоску, скуку, радость, любовь или ненависть Птицы показывают довольно открыто внутри стаи и тщательно все скрывают за ее пределами. Раньше мне казалось, что в Доме почти все избегают лишних прикосновений, но здесь постоянно толкают, щипают, обнимают, треплют по голове, заплетают волосы и даже целуют в щеки или в лоб. Только близнецы были исключением – они могут проявлять внезапные порывы любви к птенцам как и когда угодно, но их нельзя трогать. Но я бы соврал, если бы сказал, что кому-то очень хочется. Ещё одним обнаруженным мною диссонансом стало то, что раньше Птицы казались мне невероятно скучными и угрюмыми. – Хочешь с нами? Тень игриво приподнимает бровь, сидя на полу вместе с Дорогушой, Конем, Пузырем и Красавицей. Они играют в карты. На раздевание. И Тень проигрывает, сидя уже в одних только джинсах. Его худое, ненормально худое тело почти просвечивает, но его это ничуть не смущает. – Я не трачу время не плебейские развлечения, – надменно отвечает Стервятник, но все же не может сдержать улыбки, когда Тень, взяв свой костыль, пытается ткнуть им в больное колено близнеца. Когда у него все-таки получается, вожак кривится и оседает на пол, а Тень тут же оказывается рядом и невзначай говорит: – Ты просто боишься. – Прекрати. Это перестало на меня действовать лет пять назад. – Да, конечно, – соглашается Тень, – и ничего такого ты не делал позавчера, и в прошлую среду, и в позапрошлую… Красавица тщетно пытается сдержать смешки, Стервятник слегка краснеет – в отличие от брата он смущался довольно часто, а вот Тень смутить было невозможно абсолютно ничем. Глядя на брата убийственным взглядом, Стервятник все же берет предложенные карты, а Тень протягивает руку, и Пузырь со вздохом вкладывает ему в ладонь купюру. – Тебе не кажется, что у них отработанная схема? – задумчиво спрашивает Дорогуша. – Не пали, – смеется Тень, а Стервятник забирает у него деньги и на возмущенный взгляд близнеца только отвечает: – Это за то, что мне приходится терпеть тебя с рождения. Я не могу оторвать взгляд от пустой ниже колена джинсы Тени, и мне кажется, что тот мог бы обидеться, но он только смеется, а Стервятник улыбается, глядя на него, и мне все время кажется, что так они выглядят моложе и счастливее. Этой же ночью мы все просыпаемся от криков, звука разбившегося стекла от упавшего на пол стакана и беспрестанно повторяющейся мольбы. В голосе слышны слезы и такая сильная, едва ли не осязаемая боль, что она будто оседает в горле осколками, отчего становится трудно дышать. Я не сразу понимаю, что это Стервятник, настолько жалобно, разбито звучит его голос. – Нет, пожалуйста, это не так… Этого не может быть, нет, нет… Приподнявшись на кровати, я заглядываю к себе за спину, туда, где спят Сиамцы. Почти ничего не видно, и я хочу включить свой ночник, но кто-то невероятно быстро, а значит ходячий, спрыгивает с кровати и перехватывает мою руку. Я не успеваю и рта раскрыть, как мне сильнее сдавливают запястье, и я понимаю, что нужно молчать. В густой темноте вокруг шевелятся тени. Одна из них поднимается с кровати и, опираясь на все подряд, добирается до другой. Влезает на соседнюю кровать и через минуту все понемногу затихает. Становятся слышно только тяжелое дыхание Стервятника и легкий, тихий шепот Тени, различимый здесь только из-за гробовой тишины вокруг. – Вот, чувствуешь? Я здесь. Свет фар с улицы рвано и ненадолго сквозь листья освещает их. Руки Тени обвиты вокруг брата, и он говорит с ним, обнимая, успокаивая. – Это все неправда. Уловив, что мы все невольно мешаем им быть друг с другом откровенными, Тень шепчет ещё тише и становятся слышны только отдельные слова. Мне не хочется слышать и их, потому что это чужая, сильная и застарелая боль, не предназначенная для чужих ушей, но до меня все равно доносится одно лишь слово «никогда», и в памяти вспыхивает По со своими птицами. Что бы ни снилось Стервятнику, это было так же больно, как плач по Ленор. Я догадывался, что он кого-то потерял, и была ли это их общая потеря с братом или нет, но Тень оставался со Стервятником до утра. После я ещё долго вспоминал, как он просил так жалобно, так отчаянно, что в каждом его слове, в каждом произнесенном звуке было столько тоски, скорби и утраты, граничившей с безумием, что мне уже тогда стало ясно, что я вряд ли когда-нибудь забуду эту ночь. Кого он просил и о чем, я никогда не узнаю, но мне хотелось бы, чтобы все это оставалось только сном, потому что я никому не желал бы страдать так, как он. В то утро Стервятник не ведет нас в столовую и вообще целый день не поднимается с постели, за него все делает Тень, и я в очередной раз убеждаюсь, что он может с легкостью притворяться братом, если захочет. В какие-то моменты я даже забываю, что все не так. Со временем я узнаю, что вожаку часто снятся эти неведомые страшные сны, всегда с четверга на пятницу. Наверняка, для него это имеет особый смысл – все без исключения Птицы очень суеверны. Редкие моменты слабости всегда статного и невозмутимого Стервятника все чаще заставляют меня думать о том, что я, в сущности, вообще ничего не знаю о Больших Птицах, хотя прожил в третьей почти месяц. Конечно, кое-что я уже понял, например, что очень сильно ошибался, считая Тень нормальным или, по крайней мере, более нормальным, чем его брат. Тень – серый кардинал третьей и без его ведома здесь не происходит ничего. Несмотря на то, что Стервятник – вожак, Тень имеет не меньшее, если не большее влияние, потому что в конце концов все делается так, как хочется ему, и Стервятника это вовсе не смущает. Если Стервятник – сердце третьей, то Тень – её душа, и потому оттого, в каком настроении он бывает, зависит едва ли не все вокруг. У него есть необъяснимая способность управлять всеми чем-то незримым, сокрытым в его голосе и взгляде. Впрочем, скорее это с братом у них общее, поскольку их талант взломщиков явно касается не только вещей ощутимых. Они могут взламывать чужие сердца и смотреть в самую суть, видеть все страхи и тайны, и потому моя слабая надежда на то, что если я буду жить с ними бок о бок, то когда-нибудь перестану их бояться, гаснет с каждым днем. Как-то сказанные Дорогушей слова об «отработанной схеме» сначала не имеют значения, но много позже я понимаю, что на самом деле в этом есть гораздо больший смысл, чем он сам изначально имел в виду. Близнецы действительно во всем действуют как-то вместе, как будто одного из них в принципе не может быть без другого. Они могут днями напролет не видеться и не разговаривать, но очевидно, что даже в мелочах они каким-то образом делают все с согласия друг друга. Теперь я, конечно, знаю, что они и в самом деле были когда-то сиамскими близнецами, и наверняка их необъяснимые способности чувствовать друг друга уходят корнями в детство, но это не делает их менее жуткими. Если бы я не видел их вместе одновременно, то вполне мог бы сказать, что это один человек. Но когда я делюсь этими размышлениями с Красавицей, он только качает головой: – На самом деле они совсем разные, просто ты пока не замечаешь. У них хорошо получается притворяться, когда им это нужно, но в остальном… Ты их плохо знаешь. Я с ним совершенно согласен, но отвечать, что мне достаточно того, что я уже знаю, я не решаюсь. А знаю я одно: близнецы – сумасшедшие, как и многие здесь, и мне совсем не хочется искать этому лишние подтверждения. Но мои желания не имеют значения в третьей, потому что однажды я становлюсь свидетелем того, как Тень вручает брату чучело вороны. Не полностью – одну лишь голову настоящей мертвой птицы, неизвестно откуда взявшейся. В её клюве зажата декоративная жемчужина, такие же, но поменьше, вставлены в пустые глазницы. Подарок не просто жуткий, а попросту отвратительный. Но Стервятник благоговейно принимает его, ласково проводит пальцами по перьям на останках птицы. В ответ отдает Тени тяжелую подвеску с ключами, изящными и дорогими, такая вещь точно не из Дома, тут таких попросту нет, а значит вожак заказывал её у Летунов – об услугах Крысы я уже был наслышан. Я понимаю, что они явно не просто так обменялись подарками, но бесконечно удивляюсь, когда узнаю, что оказался прав – это был их день рождения. В Доме такие праздники не празднуются, это мне объясняли ещё Фазаны: считается моветоном и вообще наружным предрассудком, ведь каждый год взросления для большинства был не праздником, а поводом для траура, вестником приближающего Выпуска. – Только они празднуют, – отвечает нехотя Конь, когда я решаю, что он, будучи старожилом, должен знать больше остальных и не будет юлить, как иногда Красавица, – но для них это что-то вроде празднования самого факта выживания их обоих. Ты-то, конечно, не знаешь, но они оба частые гости Могильника, и каждый раз, когда им удается оттуда выбраться, они празднуют, так что это не совсем то, о чем ты подумал. Я смущенно киваю и больше ни о чем не спрашиваю. Несмотря на вечную тему смерти, царящую в третьей, думать о ней так много мне не хочется. Пусть близнецы и дальше играют с ней в свои странные игры, потому что им, кажется, это действительно нравится. – И смотрел невидящим взором На все эти миллионы... Должно быть, я умер в одиночестве Уже очень давно... Тень редко играет, но играет он хорошо и поет тоже, поэтому мне приятно слушать его голос, только выбор песен у него стабильно остается весьма странным. Обычно он никогда не играет что-то депрессивное, если Стервятник рядом, но сегодняшний день, видимо, становится исключением. Вожак смотрит на брата нечитаемым взглядом, не отрываясь, а Тень как будто бы не замечает его. До этого он сыграл «Солдата фортуны» и продолжает в том же духе. За тем, как близнецы от скуки иногда намеренно бесили друг друга, чаще всего бывает довольно весело наблюдать, но сейчас явно творится что-то другое. – Долго ты будешь издеваться? – Стервятник забирает у брата гитару, когда тот доигрывает, и Тень не сопротивляется. – До тех пор, пока ты не успокоишься. Ты не представляешь, как ты меня уже достал. – А если я не собираюсь успокаиваться? Тень скрещивает руки и отвечает нараспев: – Никто не знает здесь о том, Кто мы и куда идём, Пойми, у всех свои грехи, Ты должен потерять, чтоб понять, как найти... Стервятник раздраженно уходит, оставляя гитару на своей кровати, и до вечера они с братом не разговаривают. Единственным ответом Стервятника становится поставленная перед сном на повтор «Лестница в небеса». Эпизод песенной войны близнецов быстро забывается, потому что я явно чувствую, что приближается нечто особенное. Птенцы ведут себя суетливее обычного, предвкушая что-то, готовясь к чему-то важному. Когда я пытаюсь узнать у Дорогуши к чему именно, ответом мне становится только хитрая ухмылка и обещание того, что мне это точно понравится. Из уст Дорогуши такое утверждение звучит зловеще. Я так и не догадываюсь о том, что должно случиться, вплоть до того самого дня, вернее, ночи.    Птицы отходят от своего расписания, проспав большую часть дня и посоветовав то же самое мне. Я не пренебрегаю их наставлениями, тем более, что в последнее время я плохо сплю – мне все время снятся странные сны про черных мерзких птиц. Ближе к ночи Стервятник расправляет свою стремянку и ставит вокруг неё свои любимые цветы. Тень кидает кучу подушек на пол у его ног и притаскивает свой любимый плед, которому лет не меньше, чем, наверное, самому Дому. Птенцы рассаживаются полукругом от них, Птицелоги устраивают для всех гнездо из множества одеял и подушек, Дорогуша смешивает свои фирменные настойки, Красавица и Дронт приходят с собранной по столам после ужина едой. Меня усаживают ближе к условной середине, вокруг почти все обитатели третьей, кроме уложенных спать неразумных, и меня не покидает предчувствие чего-то скверного – не так часто Стервятник собирает всех перед своим взором, и тем более не часто с ним в такие моменты Тень. Близнецы раскуривают кальян, мы же довольствуемся сигаретами, и вскоре в комнате становится настолько душно, что приходится открыть окно, чтобы не задохнуться. Тень неприязненно морщится, но терпит. Дорогуша продолжает смешивать что-то легкое и веселящее и с одобрения Больших Птиц раздает нам. Я привык к тому, что в третьей к любому потенциально съедобному продукту нужно относиться с подозрением, но сейчас я понимаю, что близнецам мы нужны в здравом уме или хотя бы в относительно здравом, так что тоже не отказываюсь. – Слушайте, детки, – начинает Стервятник, выдохнув в потолок густую струю дыма, – эта ночь особенная, и как бы нам не хотелось другого, одна из последних. Поэтому запомните все, что здесь прозвучит, и сами будьте аккуратным с тем, что оставите в нашей памяти. – Все сегодняшние слова имеют смысл. Гораздо больший, чем вы, мои ненаглядные недалекие, обычно в них вкладываете. Тень, кажется, наслаждается предстоящим больше всех. А я все ещё не понимаю, что к чему, но в конце концов подозрительное нечто из рук Дорогуши срабатывает, и я начинаю меньше думать и больше слушать. – Они живут в стенах, вылезают из щелей, пока мы спим, и воруют сны. Поэтому мы ничего не помним на утро, как бы не пытались. Иногда можно случайно их поймать и забрать свой сон обратно. Так получается, если посмотреть на них прямо в упор, но они невидимые – в этом все дело, поэтому тут как повезет. Некоторые ставят на них ловушки, а не на сами сны, как принято говорить. Тогда их можно увидеть по утрам. Ещё говорят, что если их съесть – можно забрать сны всех тех, кого они уже обокрали, но это почти никому не нужно. Только тем, наверное, кто хочет научиться видеть чужие сны. Я неприязненно дергаю плечом после жуткой сказки Птицелогов о таинственных невидимых мышах особой породы, но всем остальным, кажется, нравится. – И кому это нужно, видеть чужие сны? – спрашиваю я, осмелев от настойки. – Неизвестно ведь, что ты там увидишь. Может, только плохое. – Говоришь так, будто знаешь, что увидишь завтрашним днем, – отвечает мне Тень, и я, не найдя, что ответить, замолкаю. Перспектива не спать всю ночь только ради того, чтобы послушать бредовые истории, поначалу меня раздражает, но вскоре я втягиваюсь, и мне становится невольно интересно, кто и что расскажет следующим. – Когда-то стояло на крутых скалистых склонах у берега Птичьего моря древнее и некогда могучее государство. Но уже давным-давно оно перестало быть таким благочестивым и верным божественному закону, каким было на заре времен. Жители его погрязли в пороках и ссорах, грехе и позоре, а правящая династия лелеяла одну только свою безграничную власть, всецело зависящую от пламени, согревающему эти холодные земли и защищающему от страшных мертвенных ветров. Но это пламя время от времени начинало гаснуть, и тогда Избранный из королевской семьи должен был жертвовать собой, чтобы возжечь его снова. Такие Избранные рождались нечасто, а потому их ещё больше ждали и молились за их здоровье, поскольку только сильный телом и душой мог возжечь достаточно сильное пламя. И вот родились двое наследников: один из них рос крепким и сильным, будущей гордостью всех рыцарей того королевства, призванный защищать самое ценное – Избранного, рожденного сразу следом за ним. Но Избранный был чахлым и слабым, и несмотря на то, что воля его крепчала с каждым годом, тело, напротив, слабело. Но все же он оставался Избранным, и король с королевой не оставляли попыток дать ему силу, чтобы потом он мог пожертвовать её пламени во имя высшей цели. Его брат тем временем все больше и больше отдалялся от семьи, потому что не мог поверить, что тот, кого он обязан защищать, в конце концов должен будет отдать всего себя на съедение безжалостному порочному пламени. Он сражался за свое королевство и народ на многочисленных войнах, но мысли его всегда были рядом с братом, тем единственным, чья жизнь для него была по-настоящему важна. И как-то раз в своих далеких странствиях он нашел старинную книгу с черной магией и отыскал в ней ритуал, скверный и опасный, омерзительный для самих богов, но только прочитав эти темные письмена, он понял, что должен сделать. Вернувшись, он солгал королеве, что нашел способ излечить Избранного – поделиться с ним частью своей силы. Королева согласилась, ведь она уже много лет тщетно искала способ сделать из позорного Избранного достойного наследника. И когда ритуал свершился, она горько пожалела о своем поспешном решении – магия связала её детей, но вместо того, что укрепить слабого, сделал слабыми обоих. Удалой рыцарь навсегда остался калекой, а Избранный остался привязан к нему, не в силах ступить и шага порознь. – Ты будешь жалеть о том, что сделал, – говорил брату Избранный, когда тот пришел к нему просить дозволения пойти на обман. – Из-за меня ты станешь слабым. – Я слабый тогда, когда думаю, что ты умрешь ради всех них и не останешься жить ради единственного, кому ты дорог. Избранный не хотел умирать, не хотел глупо жертвовать собой ради людей, которые этого ничем не заслужили, но все же он не мог так легко отказаться от долга. – Ты их герой, – попытался отговорить он своего брата от такой же глупой жертвы, только во имя него самого, – эти люди нуждаются в тебе. – Я никогда не был их героем. Я всегда был твоим. И когда обман принца был раскрыт, их с Избранным, связанным с ним теперь на веки, заперли в старом замке, пытаясь смыть позор с королевского рода, всячески стирая любые упоминания о них отовсюду, тщетно ища любые пути спасти разрушающееся королевство, но безуспешно. Оба принца обречены были смотреть, как рушится то, что они отказались спасти, и время от времени Избранный сожалел, что не сделал того, что от него ждали, и грустно говорил брату: – Теперь ты умрешь из-за меня, привязанный ко мне, ослабленный и опозоренный. А его брат отвечал с легкой улыбкой, не переставая поражаться тому, как его умный и начитанный брат может быть таким глупым: - Нет. Когда-нибудь возможно, но сначала я увижу, как умрут все те, чья жизнь ставилась выше твоей. И кто на самом деле не заслуживал ни одной твоей мысли о них, ни одного твоего взгляда. И пока все они будут замерзать без пламени, что должно было поглотить тебя, я буду наслаждаться каждым твоим вздохом, каждым днем, что ты проживаешь. И если цена этого – моя сила, то жалеть мне не о чем.    Сказка Стервятника настолько бессмысленно трагична, что я теряю нить сюжета, пока слушаю, хотя пытаюсь быть внимательным. Все, что я понимаю – это сказка про бесконечный эгоизм. Неожиданно Тень меня поддерживает. – Это плохая сказка, – говорит он, хмуро глядя в свой стакан с чем-то более крепким, чем у всех нас. – Зато правдивая. – Это всего лишь сны, – устало перебивает Тень. – Это не сны, – яростно возражает Стервятник, и братья вцепляются друг в друга взглядами, явно возвращаясь к какому-то разговору, который они уже не раз вели наедине. Тень берет себя в руки первым, мотнув головой и залпом допивая настойку. Он отворачивается от брата и смотрит на нас, выискивая что-то глазами. – Курильщик! А что ты нам расскажешь? У тебя есть своя сказка? Я растеряно оглядываюсь, потому что искренне надеялся, что меня никто ни о чем спрашивать не станет, но с удивлением понимаю, что мне есть, о чем рассказать – о своих снах. – Да, – неловко отвечаю я, – это сказка о птице, – я игнорирую смешки вокруг и продолжаю. – Эта птица приходит во снах, всегда только в кошмарах, и приносит на своем хвосте мрак и холод. Она водится в степях с длинными желтыми травами и большими заводями, там всегда пасмурно и почти никогда не бывает солнца, зато Луна и звезды там видны часто, слишком часто, чтобы это было реальным. Эта птица большая и старая, иссиня-черная, с острыми когтями и зубастым клювом, хотя у птиц ведь нет зубов?.. Она бесконечно что-то ищет, страдая от голода и болезней. Это печальная птица, уставшая летать, давно потерявшая свою цель. Среди трав немного добычи, и она научилась являться к тем, кто чего-то боится, питаться их кошмарами, порождая ещё больше жутких видений. Может, она и не злая, но эти кошмары – единственное, что ей осталось, и я сам часто вижу её огромную тень, закрывающую небо, пока я сплю. Я замолкаю, неприятно осознав, что рассказал гораздо больше, чем хотел изначально. Теперь на меня все смотрят со странными выражениями бледно-зеленых лиц и ни в чьих глазах я не вижу поддержки. Братья переглядываются, безмолвно переговариваясь о чем-то, и Тень вдруг отводит взгляд, смущенно хмуря брови. Сначала я даже не поверил, что это наяву – Тень никогда ещё не казался таким растерянным. – Курильщик, – восторженно тянет Ангел, – да ты поэт! В первый раз я слышу от него какие-то слова, не унижающие саму мою суть, и на самом деле это было вовсе не приятно, а довольно настораживающе. Я опасливо прикидываю, какую гадость он скажет дальше, но его перебивает вожак: – Вы на него плохо влияете, – журит птенцов Стервятник, довольным взглядом посмотрев на меня. Я рад хотя бы тому, что никого не разозлил. – Жил-был один очень жалкий и несчастный человек. Ничего у него в жизни не было кроме его бесконечной жадности и жажды признания. Он старался как мог обрести славу, и был согласен даже на дурную. И вот однажды, в насмешку над ним, ему предложили стать смотрителем темного и страшного леса, в котором обитали дикие волки. В последние время они повадились бегать в ближайшую деревню, а все от голода и холодной зимы. Бедному человеку сказали, что ему всего лишь нужно просидеть ночь под сосной у края леса, чтобы проследить за волками и тогда его точно будут уважать и ценить. Человек колебался, но ему посулили богатую награду в виде мешка золотых, и тогда он согласился, решив, что напугает волков, если возьмет с собой ружье. На утро под сосной нашли недоеденное тело бедняги, а ружье так и осталось висеть дома на стене, откуда он забыл его забрать. – Все-таки надеюсь, что наш бедный Акула доживет до конца года не будучи съеденным, – задумчиво размышляет Красавица, похлопав Дронта по спине. – Вместо ружья он придумал пугать нас огнетушителем, – вставляю я, неожиданно для самого себя осмелев, и все заливисто смеются. Я едва ли не розовею от смущения. Вечер уже давно перетек в ночь, Слон заснул ещё на сказке про мышей и теперь спит, растянувшись между Гупи и Красавицей. Братья давно докурили кальян, дышать стало легче. С улицы тянет свежим ночным воздухом, а Тень даже не жалуется. Настойки не кончаются, сказки тоже и мне так хорошо, так по-настоящему приятно сидеть среди всех них, что я и сам не замечаю, что на моем лице невольно выступает улыбка. Красавица сочиняет какую-то не сильно завуалированную версию «Ромео и Джульетты», на что Тень негодующе ему отвечает: – Ну что ты нас выставляешь прямо-таки извергами. Мы когда-нибудь тебе что-то запрещали? Не пойман – не вор, просто соблюдай осторожность. Красавица стыдливо улыбается и кивает ему. Я догадываюсь, о ком идет речь, потому что видел однажды, как Красавица разговаривал с какой-то девушкой в библиотеке и как пугливо он оглядывался, боясь, что кто-то их заметит. Тень благосклонно ему кивнул и, отпив своей особой настойки, негромко начал: – Сказка о суеверном короле… – Но ты ведь её уже рассказывал! – перебивает его Ангел, и тут же смущенно трет руки, явно жалея, что вмешался. – Дело не в том, что я её рассказывал, – невозмутимо отвечает Тень, – дело в том, что тот, кто должен был, её не услышал. Стервятник закатывает глаза, а Тень пересаживает на ступеньку к нему ближе. – Так вот, жил когда-то безымянный король, правящий своим маленьким королевством. И придумали его враги, как разрушить его королевство без войны, а всего лишь силой слова. Все знали, как король суеверен, и потому подослали к нему во дворец одну старуху, прикинувшуюся гадалкой. Та сказала ему, что весь род короля вымрет от предательства собственный крови, что один из его семьи предаст его и обречет на гибель все королевство. Сначала король в гневе прогнал женщину, но зерна сомнения уже проросли в его душе, и он начал не спать по ночам, выискивая и выдумывая тайные знаки и символы. Он стал слышать в коридоре шепоты и смешки за своей спиной, стал замечать шорохи в стенах и беспокойные разговоры слуг, ему начало казаться, что его жена, безумно его любившая, вовсе и не смотрит на него, а заигрывает с молодыми офицерами, что его дети, уважавшие и любившие его, желают только заполучить его трон и корону. Он отдалился ото всех, заперся в своих покоях, уверенный, что окружен предателями и изменниками. Время шло и его уверенность в том, что его родные, обеспокоенно суетящиеся у дверей его покоев, задумали его погубить, только росла. И однажды темной безлунной ночью он наконец вышел из своего заточения и со слезами на глазах задушил свою жену и детей, а после, осознав, что натворил, спрыгнул с самой высокой башни огромного Горменгаста. Узнав об этом, его враги долго и злорадно смеялись в своих золотых чертогах и одарили жемчугами и драгоценными камнями ту женщину, что принесла королю дурную весть. – Жестоко, – только и отвечает Стервятник, когда Тень умолкает. Очередной этап странной игры Больших Птиц вполне в духе Тени, но мне все равно становится жутко от его мрачной сказки, и я в очередной раз задаюсь вопросом, что скрывают эти недомолвки и секреты, какая страшная тайная скрыта между этими строками и безмолвным разговором, которой ведут братья так долго. – Но это не то же самое… – пытается объяснить вожак, но Тень поднимает руку и с силой сжимает его больное колено. – Нет, это то же самое. Просто ты слишком упрям, чтобы понять. Мне кажется, что Тень хочет сказать что-то ещё, более обидное и грубое, но только тяжело и обреченно вздыхает, смирившись, и прислоняется головой к ногам брата. – Хорошо, что для этого у тебя есть я. Стервятник опускает руку, ласково поглаживает Тень по волосам, и тот прикрывает глаза, окончательно успокаиваясь. Минутная слабость Больших Птиц заканчивается так же быстро, как и начинается, и вскоре они снова сидят на своем насесте, невозмутимые и спокойные. Следующая после такого сказка Гупи как-то быстро забывается, и я даже не могу вспомнить, была ли она связана с кем-то из людей или оставалась лишь абстрактной историей. Даже, когда Дракон начинает рассказывать о чем-то отдаленно напоминающем Битву за Хельмову Падь, я все ещё не могу отойти от сказки Тени и от мыслей о том, о чем на самом деле говорят близнецы. – Кукушки всегда бросают своих детей, а те, когда вырастают, все равно стремятся найти свою мать, просто, чтобы знать, что она у них когда-то была. И вот среди таких кукушат был один, маленький и щуплый, который никогда ничего такого не хотел – он ненавидел её, свою мать-кукушку, за то, что бросила его, за то, что он рос среди своих братьев и сестер под крылом чужой птицы, совсем им не родной, страшной и строгой. Эту птицу он тоже ненавидел, потому что она была другая, непохожая ни на кого, и все время ругала, недовольно ворчала и обижала его ни за что. И вот однажды вместе со своими братьями и сестрами, которые решили отправиться искать свою настоящую мать, он решил сбежать, потому что больше не мог этого выносить. Они надеялись, что уже достаточно выросли, чтобы летать и ночью забрались на край гнезда. Все до единого бросились вниз и только его одного птица успела удержать в своих когтях. Испуганный писк застыл в воздухе и вскоре стих, но кукушонок никогда больше не увидел никого из них. Но зато он понял, что хоть кому-то он был нужен, что птица не зря схватила и спасла именно его, и с тех пор он полюбил её, только её одну, позабыв о всех остальных. Она по-прежнему была строгой и страшной, но теперь изредка ласкала его клювом и ласково перебирала перышки. Он начал понимать, что вся её строгость была заботой о нем, той, на которую только она была способна, и этого стало достаточно, чтобы он признал её своей настоящей матерью. И ему ничего больше было не нужно – только знать, что он сам ей нужен, знать, что она не просто так его спасла. Мне становится и стыдно, и жалко Ангела в тот момент, когда он наконец замолкает и преданно смотрит на близнецов. Внезапно я со всей ясностью, до боли, вонзившейся мне в душу, осознаю, что он действительно любил их. Не притворялся и не разыгрывал для меня и для всех остальных спектакли, не пытался приукрасить их заботу, а просто любил, очень сильно и безоговорочно. Тень поднимается, подходит ближе, садится на пол и обнимает его. Ангел сдавленно плачет. Все остальные тактично делают вид, что ничего не происходит. Его тонкие жилистые руки сжимают футболку Тени, и мне кажется, что он никогда не успокоится, потому что по его щекам текут крупные слезы, а все лицо покрыто красными пятнами. Стервятник слезает со своего насеста, достает что-то из их с Тенью тумбочки и садится поближе к Ангелу, давая тому вдохнуть нечто едкое. Тот подчиняется, постепенно успокаиваясь, и так и остается сидеть между близнецами, несмотря на заплаканное лицо, безгранично счастливый. – Что-то вы все такие грустные и драматичные, – тянет Дорогуша, стараясь разбавить тягостно нависшую атмосферу, – но ничего – послушайте мою сказку. – Родилась как-то среди виверн самая уродливая и безобразная. Свои её презирали, и она тоже их не любила. Она всегда любила людей, а мужчин – особенно. Однажды она так сильно влюбилась в человеческого юношу, что отыскала местного колдуна, слезно и отчаянно выпросив у того возможность стать человеком.   – Но учти, дорогуша, – отвечал ей тот, – лицо ты унаследуешь от своих сестер-виверн, а тело от человеческой девушки. Виверна так сильно хотела быть с любимым, что согласилась: в конце концов – подумала она – красота ведь не главное? И вот обретя новое тело, она явилась в то село, где жил её возлюбленный. В тех странах молодой девушке было принято носить маску и открывать свое лицо лишь избранным, поэтому виверна раздобыла одежду и пришла к своему суженому. Она приготовила целую речь, чтобы признаться ему в своих высоких чувствах, и юноша сначала слушал, завороженный её гибким станом, что обрисовывали ткани, колыхаемые на ветру, и сладкими, лестными речами. Но как только она открыла свое лицо, в знак признания и любви, юноша тут же завизжал от страха, закричал, что в деревню пришло чудовище, несущее с собой скверну. Когда другие мужчины сбежались ему на помощь, они увидели, что это всего лишь девушка, причем стройная и красивая, с длинными черными волосами и лицом, прикрытом богато украшенной маской – пока её возлюбленный в ужасе кричал, виверна догадалась спрятать свое лицо. Незадачливого юношу подняли на смех, а девушку пригласили в деревню, обогрели и накормили. Она была так несчастна тем, что её отвергли, что почти все время молчала и не открывала лица. Но мужчины помнили, до чего она прекрасна телом и нашлось много желающих её утешить… И вот однажды, когда она посетила уже не мало постелей, она сняла свою маску и все увидели кто она на самом деле. Но никто не смог не прогнать её, не опорочить, ведь тогда им пришлось бы признать, что она разделил ложе с виверной. С тех пор так и живет она в той деревне и говорят, что несмотря на то, что она больше не носит маску, много кто к ней ещё заглядывает. Закончив, Дорогуша игриво и похабно поигрывает бровями. Все смеются, вернее, не все, как я увидел, а преимущественно старожилы. Все остальные недоуменно переглядываются. – Мне всегда нравилось в тебе умение узнавать самое важное, – усмехается Стервятник, чокнувшись с Дорогушей стаканами, – из всех, о ком ты мог узнать, ты в первую очередь узнал о ней. – Разумеется! – Дорогуша салютует всем стаканом. – Между прочим, она – моя единственная настоящая любовь! Вокруг опять хихикают, и мне немного неловко, что я понятия не имею, о ком они говорят. Следующая сказка Бабочки, она про Луну и лунных кошек, и от неё меня нестерпимо тянет в сон – впрочем, время уже около четырех утра, так что ничего удивительного в этом нет. Видимо, вид у меня совсем сонный, так что Дорогуша и Конь помогают мне добраться до кровати, и я уже оттуда наблюдаю за тем, как Ангел с Бабочкой о чем-то шепчутся и как ласково они обнимаются, отсев от всех остальных. Раньше я думал, что они будут вызывать у меня отвращение, но с самого начала мне было как-то все равно, а сейчас я и вовсе проникаюсь к ним теплыми чувствами. Птицелоги разгребают оставшийся мусор, но правильнее сказать, они его создают, бесконечно что-то роняя и проливая, пока Тень раздраженно не выгоняет их из подушечного круга. Я улыбаюсь и на миг прикрываю глаза, а когда снова открываю, свет уже погашен везде, кроме пары ночников, и в полумраке только несколько человек ещё не спят, а продолжают тихо беседовать. Я снова откидываюсь на подушку, закрываю глаза и думаю, что в третьей не так уж и плохо. Страшные птицы в мои сны больше не прилетали. – Брат мой, тебе не кажется, что Курильщик каким-то непостижимым образом стал похож на Птицу гораздо больше, чем многие из наших детей? Стервятник отрывается от блокнота, в котором записывает свои предположения по поводу роста Луиса и компании, и смотрит на заправленную кровать Курильщика, где тот сидит, вышивая крестиком уже второе полотно. Его Герберт горделиво цветет рядом с большим альбомом на прикроватной тумбочке, где покоятся набитая доверху пепельница, поломанные карандаши, ластик и плеер с наушниками. Курильщик сосредоточенно хмурит брови, аккуратно орудуя иглой, закатив рукава черной рубашки. Внезапно он морщится, прижимает палец к губам, но спустя минуту упрямо продолжает, как будто ведет свою личную борьбу с нитками. Его юное лицо опять отражает недовольство от того количества вопросов, которое он выдумывает сам себе каждый день – должно быть, это довольно утомительное занятие, но он не сдается. – Удивительно, – приподняв бровь, отвечает Стервятник и шлепает Тень по руке, когда тот отбирает у него ручку и зачеркивает то, что кажется ему неправильным. – Вот и я о том же, – соглашается брат, потирая ладонь, – я часто вижу его с Черным. Тут Стервятник откладывает все, чем занят, и внимательно и настороженно смотрит на близнеца. – С Черным? С чего бы это? – Понятия не имею, – пожимает плечами Тень, – но у них есть что-то общее, признай. Все такие хмурые, задумчивые, будто прокураторы Иудеи, – Тень смеется со своей собственной шутки, Стервятник слегка улыбается, а затем кривится, припомнив Черного: – Пусть так. Главное, чтобы он не создавал проблем. – Черный точно проблема четвертой, не наша, – соглашается Тень, испытав мимолетную радость оттого, что это действительно так. Второго раза жизни бок о бок с ним он бы не выдержал. Он молчит, что-то прикидывая и припоминания в голове, и говорит больше для самого себя, размышляя вслух: – И все-таки странный он, этот Курильщик…