Чужая семья.

      Авантюрин всматривается в зеркало, но не чувствует никакой связи с человеком в отражении. Он никого не напоминает и в то же время несёт в себе собирательный образ целого народа. В голове крутятся до спирающей боли в лёгких один единственный лик, мозг сам достраивает фрагменты на основе чужой внешности, ведь, будь он проклят в отчаянии – воспоминания безвозвратно стёрлись.              У авгинов, несмотря на стремящуюся к нулю численность, всё было по любви. Целый народ друг друга поддерживал, семьи строились на прочных узах, дети росли в нежных объятиях и поцелуях, насколько то было возможно. Авантюрин помнит, что его сестра была влюблена, но, к сожалению, отношения не сложились. Она крепче обнимала Какавашу, пока тот был сильным ради неё, тогда это было не так сложно, не имея полного представления о сути отношений. Ему было лишь бесконечно обидно и печально за сестру, она ведь самая замечательная, самая красивая, самая умная, самая добрая, самая-самая, разве можно такую не любить?              – Это нормально, Ваша, люди могут друг друга любить, могут не любить, а могут и разлюбить. Только к родственникам остаётся вечная и искренняя любовь.              У него и осталась.              Это всё, что осталось в целом.              Авантюрин приближается к зеркалу, рассматривая мельчайшие детали лица. Будь на его месте сестра, смогла бы она понравиться Веритасу? Точно смогла бы, она светлейший человек во всей вселенной. Но понравился бы ей Рацио?              Ещё один светлый луч в необъятном и тёмном космосе.                     Авантюрин сквозь зубы и тревогу выдержал месяца три полного игнорирования со своей стороны. Рацио это, правда, не остановило, раз он хмуро нагрянул к нему на работу.              – В чём причина избеганий? – Веритас не любил ухитрений и увиливаний, потому всегда действовал напрямую. В этом они были непохожи и, как Авантюрину думалось, этой манерой поведения он раздражал доктора до желваков.              Авантюрин упорно не понимал неуважения вечно понимающего Рацио к его выбору отстраниться. Видеть Веритаса, явно цветущего в браке, омрачнённого хмуростью из-за него, было вдвойне больнее. Потому он нарочито вёл себя ещё отвратительнее, нежели в начале их знакомства: едко выражался, едва ли не шипел, опасно растягивая губы и прищуривая глаза за розовыми стёклами. Всё равно в них была бездонная пропасть, набитая с верхом фантомной горечью, которую Рацио увидеть не должен ни при каких обстоятельствах.              – А что, срочное дело? Я думал, ты занят, – Авантюрин театрально задумался, словно не выплёвывал острые, как иголки, слова на автомате, лишь бы сделать побольнее, лишь бы отвадить Рацио раз и навсегда, – госпожой Мэй?              Веритас нахмурился ещё пуще, словно рассматривал друга перед собой, как потенциального врага, – откуда столько яда?              Сердце всё ещё глухо отдавало болью, сколько бы слёз не было опрокинуто, Авантюрин не смог адекватно смириться с несуществующей потерей. Рацио никогда не давал ему повода строить воздушные замки, но хватило элементарного обращения, как к равному, чтобы влюбиться. К сожалению Авантюрина, безответно, но так предсказуемо.              – Рацио, первое правило хорошо рабочего тандема – не начинай дружить с коллегой, – Авантюрин давно научился лгать с беспристрастным выражением лица. Жаль, что Веритас давно на это не ведётся.              – Давно я от тебя не слышал столь непроходимо глупых слов. Мне напомнить, что ты был другом жениха на моей свадьбе? – О, да, был. И предпочитает, чтобы это осталось в прошлом, а не душило его в будущем. – Напомнить, что ты сам пытался встретиться в нерабочее время? – И это правда. Авантюрин не то что пытался хотя бы ненадолго украсть вечно нужного всем Рацио, ему достаточно было взгляда. Любого, будь то укоризненного или, особенно, одобрительного – что-то глубоко зарытое внутри вновь начинало трепетать. Жаль, что на данный момент оно трепещет лишь в предсмертных конвульсиях. – Напомнить, что я о тебе беспокоюсь?              “Зачем, зачем ты это делаешь?”              Дружба всегда была странным понятием, а взаимовыгодное сотрудничество вряд ли можно назвать чем-то похожим. Когда ты работаешь в индустрии бизнеса с огромными деньгами и являешься лакомым кусочком как для желающих стать партнёрами, так и для всей душой ненавиядщих, дружба отходит на второй план. Авантюрин не уверен, что у него были друзья или отношения, в которых ему действительно хотелось отдать всё безвозмездно, помимо Рацио, и вот незадача, где начинается дружба, а где любовь – никто ему не объяснил.              – Не стоит, ты же знаешь, я из всего выберусь, – коротко смеётся Авантюрин, но так бесцветно, что самому тошно.              – Именно потому, что я знаю, как ты выбираешься, я и беспокоюсь, – Веритас подходит на шаг ближе, хмурится, искренне пытается найти причины открытой неприязни у друга, – сколько раз ты приходил раненым ко мне? Не счесть.              “Больше не приду. Семья может обойтись и без урода.”              – Что ж, это правда. Потому я и не хочу своей сомнительной персоной и не менее сомнительным состоянием портить вам семейные вечера, – возможно это было слишком честно, возможно, стоило довести Веритаса, ударить побольнее, чтобы увидеть, наконец, глубокое и заслуженное презрение и навсегда отвадить от себя. Но у Рацио широко распахиваются глаза, а пазл складывается, пока руки Авантюрина начинают неумолимо дрожать.              – Авантюрин, ты не можешь быть настолько глуп, я знаю твои умственные способности. Ты по-прежнему мой друг, и семейное положение здесь не при чём. А друзья всегда помогают в сложных ситуациях, на то они и нужны.              “Не нужно говорить со мной так бережно, не нужно проявлять ко мне заботу, я столько тебе наговорил.”              Авантюрин поджимает губы, перетасовывая оставшиеся карты. У него был всего один туз, который он раскрыл раньше времени, один из немногих его проигрышей, но настолько ужасающий, что отчаяние накрывает с головой. Что бы он сейчас не сказал – Рацио не поверит. Нужно было кусаться больнее, ранить в самое сердце, задеть за живое. Вот только Веритас того не заслуживает, а язык всё равно не поворачивается сказать подобное.              – Авантюрин, не пытайся играть на моих чувствах, я знаю тебя в достаточной степени, – Веритас подходит ещё ближе, отчего дыхание спирает. Рацио всегда был, есть и будет великим гуманистом, всепрощающим божеством, которое решило, что стоит одарить своими вниманием и добротой смертных, даже таких недостойных, как Авантюрин.              – Неужели тебе всё ещё хочется со мной иметь хоть какие-то… отношения?              Слова жгуче терзают сердце. Отношения Авантюрину строго запрещены, из раза в раз выходят боком и ведут к неминуемому концу. Рацио слишком хороший друг, это Авантюрин, как выяснилось, дружить не умеет.              – Конечно, – голос Веритаса непозволительно смягчается.              Авантюрин лишь вымученно улыбается, переводя дыхание. Снова он впутывается в заранее проигрышную сделку, – в таком случае прошу прощения за свои слова. Я не хотел тебя ранить.              “Ложь. Хотел, ещё как хотел. Не получилось.”              – Я знаю, – глаза Рацио – личный ад Авантюрина. Непомерно тёплые, сжигающие внутренности дотла бережным сиянием. Одним фактом, что горят они не для него убивают, но заботливо собирают заново. Веритас же хороший человек, это Авантюрин не очень.                     Рацио мог часами болтать о Жуань Мэй, и это тот вечно скрытный доктор, из которого подробностей о личной жизни было не вытащить. Авантюрин думает, что всё же брак положительно влияет на Веритаса.              – Её выражение лица было бесценным, когда Мэй, вечную сладкоежку, потянуло на солёное, – Рацио добродушно улыбается, Авантюрин не знает, как доктор смог различить изменения эмоций на лице столь хладнокровной женщины, но поддерживающе мычит, пусть и слегка вяло. Он не против слушать о браке Веритаса, просто дыхание до сих пор спирает от оков боли, – но она с этим справилась, я ей поражён.              Как бы то ни было, всё это стоило счастливого Рацио с малышкой на руках и его рассказов о рутине в роли отца.              – Мэй до сих пор иногда пытается взрастить в Катрине юную учёную, зачитывая ей термодинамику, но та лишь ёмко отвечает сопением, – Веритас выглядит таким счастливым, с первыми морщинками в области бровей, видимо, от частой задумчивой хмурости, Авантюрин не может отвести взгляда, – я ей говорил, что она вольна выбрать любую стезю, тем более, учитывая её склонность к рисованию на стенах, – за этим следует вздох, в котором ни капли раздражения, – пару раз препирались по этому поводу, в принципе, пришли к соглашению, по крайней мере, Катрина хорошо засыпает под слова из книг, связанных с физикой.              Авантюрин улыбается, ощущая щемящую нежность. Он пару раз видел эту кроху, даже неловко держал на руках, потому что с детьми ему однозначно не по пути. Однако мир каждый раз замирал, стоило маленьким пальчикам цепко схватить его. Авантюрин был более чем готов положить всё к ногам этой малышки.              – Ты ей нравишься, – с лёгкой улыбкой сказала Мэй, подходя ближе, – думаю, это взаимно.              – Конечно, – Авантюрин отвечает едва громче шёпота, не в силах совладать с ураганом чувств, подобно имени крохи, – она заслуживает всего мира.              Мэй тепло фыркает, – после того, как эта проказница хорошо поест.                     Рацио присылает фотографию довольной собственной работой малютки с мелком в руках. На обоях мельком виднеются и другие части детских рисунков, которые явно никто убирать в ближайшее время всё равно не собирается.              На губах невольно расползается улыбка. Всё же Катрина вырастет прекрасным человеком в столь любящей и заботливой семье.              

От: Вы

“Какая прелесть, ну точно художница растёт!”

       От: Веритас “Да, но пока только на обоях мелками, к другим материалам она притрагивается заметно реже.”             

От: Вы

“Ну так смотрит на родителей, папа вечно же с мелком, а обои выглядят крайне заманчиво. Того и гляди скоро лепить начнёт.”

             Внутренности почему-то скручиваются в тугой узел. Рацио уже счастливый отец. Отец. Прекрасной дочери. Дыхание вновь спирает. Как же быстро всё закрутилось, но так правильно.               От: Веритас “Справедливо.”                     Через несколько минут, в которые Авантюрин надеется получить ещё хоть что-то, прилетает рабочий отчёт, возвращаяя в реальность. Точно. Рабочее время и деловые отношения.                     Судьба свела их в баре, и, когда окружающая действительность не могла устоять на месте, а стол казался идеальной опорой для тяжёлой, но такой пустой от мыслей голове, Авантюрину развязало язык.              – Ты мне когда-то нравился, – он даже изрядно пьяным понял, что сболтнул лишнего, в холодном поту неуклюже отмахиваясь, – нет, в смысле…              – Всё нормально, – легко отвечает Рацио, его состояние едва ли отличается от Авантюрина, – ты мне тоже.              Он едва ли смог невнятно промычать в ответ, заполняя повисшую тишину между ними. В пьяном уме мысли формируются очень туго, и всё же…              “Получается, у них был шанс?”              Взгляд бесцельно упирается в остатки крепкого напитка. Теперь между ними не осталось недомолвок, но Авантюрин не чувствует и грамма облегчения, ощущая смешанный коктейль с неприятным послевкусием. Смысла уже никакого нет, Рацио – счастливый семьянин и никогда не отступится ни от прекрасной жены Мэй, ни от чудесной дочки Катрины, которая как раз недавно ходить начала. Авантюрин с тревогой раскручивает мысли, и одна кажется абсурднее другой.              – А можно узнать, когда это было? – тихо бормочет он, отчасти всё ещё страшась услышать ответ.              Рацио, на удивление, даже не переспрашивает, задумчиво покачивая стакан в руке, – первые годы нашего знакомства. Едва ли не с первого взгляда.              “Удивительно.”              Жизнь всегда была грязным шулером. С такой в карты играть – себе дороже.              – Ох, – Авантюрин сложно хмурится, не в силах выдать что-то красноречивее, – благодарю за ответ.              – А что касается тебя, если не секрет?              Вопрос вызывает головную боль из-за прилива не имеющих развития мыслей и колючих чувств. Действительно, когда?              – Я… – “возможно соврал, сказав в прошедшем времени. Ты мне нравишься до сих пор”, – не могу точно вспомнить, но тоже первые годы, да.              Почти не ложь. Полумера – полуправда.              Веритас мычит в ответ, легко фыркая, словно отпускает прошлое. Авантюрин всегда ему завидовал в этом плане.              – Я рад, что мы прояснили наши прежние чувства.              В ответ вырывается жалкое согласие.              Очередное притворство.              Всё естество требовало спросить: “Ну почему же ты меня разлюбил?” Однако вопросу было не суждено сорваться с губ, утонув на дне крепкого напитка, ведь он сформулирован в корне неверно – Рацио не зарекался о любви к Авантюрину. Симпатия легко вспыхивает и ровно так же угасает, он многим нравился и ещё большему количеству стоял колом поперёк горла. Кого полюбил Веритас, так это свою семью, однозначно, Авантюрин не мог ему в этом и слова сказать, он тоже свою любил. Любит посмертно.              И Рацио любить будет посмертно вместе с его семьёй.