Сквозь призму галлюцинаций

      Ночь. Почти потухшие языки пламени в керосиновой лампе тускло освещают небольшую комнатку, больше похожую на каморку с обшарпанными стенами, маленьким окном и низким потолком. В центре всего этого хаоса на прохудившемся деревянном полу, сгорбившись в позе шахматного коня, сидит темноволосый юноша, который, казалось, полностью абстрагировался от этого мира. В изящных руках он аккуратно держит пушистую кисточку, пока взгляд обсидианового цвета глаз, с прищуром смотрящий из под отросшей чёлки, направлен на стоящий перед ним мольберт. Плавными мазками художник оставляет на холсте всё новые и новые линии, ладно складывающиеся в обворожительный образ парня, что давно терзает его душу, лишив спокойствия и самообладания, оставив место только неистовому желанию встретиться вновь.

***

      Чонин, а именно таким именем наградили его родители при рождении, всегда был мечтателем и заядлым романтиком. Ещё в детстве, когда все его ровесники играли в футбол, разбивая в кровь коленки, мальчик отдавал предпочтение уединению и чтению различных любовных историй. Но больше всего в книгах его привлекали картинки. Нини жадно всматривался в каждую деталь, искренне восхищаясь точностью передачи внешности выдуманных героев. Хотелось уметь так же. Но семья Ян, откуда был родом Чонин, финансово не могла позволить себе такое дорогое хобби, поэтому уже в возрасте десяти лет мальчик пошёл работать. Его слепая одержимость идеей, словно заведённый двигатель, не давала ему сдасться, не смотря ни на какие трудности. И вот, получив первые, пускай и небольшие деньги, Нини тут же потратил их на альбом с красками. Это стало отправной точкой его долгого, увлекательного и полного непредсказуемости путешествия в мир искусства. Тогда мальчик ещё и не догадывался, какой неожиданный поворот примет его детская увлечённость.       Первый раз Чонин встретил свою будущую музу во сне в ночь на своё совершеннолетие. Проснувшись в холодном поту, юноша первым делом побежал к мольберту, стремясь запечатлеть взволновавший его сердце образ. Но, как бы не старался воспроизвести что-то похожее на бумаге Нин, разум, точно злейший враг, блокировал любые попытки вспомнить черты посетившего его в царстве Морфея милого героя. Всё это оказалось лишь наваждением и простой иллюзией, которая встревожила и так безжалостно поигралась с его нежными чувствами, оставив после себя только шлейф из призрачной надежды и веры на новую встречу.       Но следующее свидание заставило себя ждать.       Отсчёт пошёл не на дни или недели, а месяцы, вызывая внутри настоящий ураган из негодования и ярости. Чонин, откровенно говоря, злился. Злился на своё бессилие и невозможность хоть как-то повлиять на ситуацию, которая казалась фатальной. Всё свободное время юноша старался спать, так как сон был для него, своего рода, спасательным кругом, удерживающим от падения в пучину безумия и отчаяния.       Именно это подбрасывало новые угольки в медленно потухающий огонь мечты и желания.       Именно это помогало пробиваться сквозь кромешную тьму и сумрак безысходности и печали.       Именно это позволяло сохранять хоть какую-то ясность ума и трезвость рассудка, граничащую с умопомрачением и помешательством.       Именно это....       Заставляло его жить дальше.       Сумасшествие.

      Парень, ты — моя галлюцинация.

      Покажи себя, покажи сейчас, ещё раз, ещё раз.

      Похоже на игру в прятки...       Чонин давно отрёкся от Церкви, но каждую ночь, едва сдерживая слёзы, молил Бога о том, чтобы застилающий белой пеленой разум мираж снова возник в его одинокой пустыне.       Пожалуйста... Приснись мне. Моё видение.       И опять сон.       Лабиринт. Вокруг не души. Лишь уставший юноша, что безумно двигался вперёд, несмотря на палящее солнце и острые ветки кустарников, которые кололи прямо в лицо, царапая нежную кожу. Но ему было плевать. Он не ощущал боли. Им двигала слепая одержимость идеей, что в конце пути он обязательно встретит его.       Чонин верил в это.

      «Конечно».

      Кажется, прошла вечность, но никакого продвижения не наблюдалось. Всё это испытание походило на хождение по кругу. Хотелось пить, а сил идти дальше просто не осталось. Ноги, словно залитые бетоном, стояли на месте, отказываясь делать и малейшее движение. Нет, сдаваться нельзя. Это ещё не конец.

      «Это только начало».

      Вперёд.       Солнце село за горизонт. Странно, разве во сне такое возможно? Бред. Чонину казалось, что у него горячка, ибо, в противном случае, как иначе объяснить это умопомрачение?       И снова тоже самое место. Тот же камень, одиноко лежащий на голой земле. И к чему он здесь?       Где же выход....       Где же ты, моя самая запретная фантазия.

      «Я рядом».

      И снова камень. Да чтоб его.       Уже не сдержав нахлынувшую волной злость, юноша со всей силы пнул ненавистный ему минерал в сторону, взглядом отслеживая его полёт. Как вдруг...       Грохот ударившегося об что-то при падении камня заглушился громким стуком бешено бьющегося сердце Чонина. Ведь то, что он увидел перед собой, разом выключило всё вокруг, оставляя место только его внутреннему звону, беспощадно гудящему в голове, будто пытаясь расколоть её на части.        Глаза.       Они смотрели на него.       Считывали, раздевая до души.       Вот бы подойти ближе.

      «Рано».

      Не успев проснуться, Чонин в панике, не помня себя, резко поднялся с кровати, путаясь в одеяле, которое, после попыток освободиться, полетело на пол. Художник всего в пару шагов достигнул мольберта с пустым, ещё со времён первого видения, холстом. Дрожащими от волнения пальцами он взял кисточку, тут же окунув её в чёрную краску. Именно такого цвета были глаза у его взбудоражевшего чувства морока, который так бессовестно игрался с ним. «Не забыть, не упустить хоть малейшую деталь» — постоянно, на репите, крутилось в голове Чонина, пока на палитре смешивались очередные цвета. Юноша стремился к идеалу.       К своему совершенству.       К своей мечте.       С каждой новой встречей в царстве снов на картине появлялись новые и новые фрагменты: пухлые губы, цвета зимней вишни, лукаво растягивающиеся в обворожительную улыбку; пушистая копна цветом как смоль волос, в которую хотелось зарыться и медленно, со всей осторожностью, оттянуть назад; стройный стан, своей грациозностью путающий итак плывшие мысли; тонкая талия, буквально созданная для сильных и широких ладоней Чонина. Весь облик незнакомца заставлял художника млеять от восторга и восхищения. Он, не задумываясь о последствиях, глотал очередную дозу снотворного, дабы поскорее увидеться со своим фантомом.       Ему не нужно было ничего.       Ему не нужен был никто.       Только его эйфория. Его утопия. Личная иллюзия, в которую он поверил и окунулся с головой. Его особенная зона, в которой он обрёл счастье.       Зависимость, дурманящая хуже самого сильного наркотика.       Галлюцинация.

***

      Последние штрихи. Художник аккуратно убирает кисточку в сторону. С некогда белого холста на него пронизывающим до дрожи в коленях взглядом смотрит произведение искусства.       Парень, что не давал покоя на протяжение нескольких долгих лет.       Парень, что стал для него смыслом существования.       Парень, что заменил ему кислород, проникнув в лёгкие под самое сердце.       Парень...       Чонин удручённо вздыхает. Он наконец-то понял, какой важной детали ему не хватает.       Имя.       Как же зовут его личный Неверленд?       Последний пузырёк с лекарством смешивается с водой, но попытки уснуть оказываются проигрышными, а сон невозможным. Хочется разрыдаться. Неужели истерика?       Сумасшествие.       Слышится шум шагов. Чонин тяжело разлепляет налитые свинцом веки, чтобы посмотреть на незваного и так нагло ворвавшегося в его мир гостя. Юноша ожидал увидеть кого угодно — вора или даже маньяка, но только не его.        Галлюцинация.

      Хочу представить, что это реальность, даже если это сон.

      — Как твоё имя? — едва находя в себе силы хоть что-то вымолвить, слабо произносит Чонин покусанными от постоянных переживаний губами. Он ждёт ответа, как подозреваемый на скамье подсудимых решения судьи.       — Ты хочешь спать. Я спою тебе колыбельную. — бархатным голосом отвечает незнакомец, осторожно присаживаясь рядом и кладя свою изящную, нежную, словно едва распустившийся цветок, руку на беспорядочно спутанные волосы Нина.       — Я задал вопрос. — уже твёрже, чем минуту назад, говорит художник, всем нутром желая узнать правду.       — Для тебя это так важно?       — Да.       — Что ж. Меня зовут...       Названное имя теряется в шуме внезапно открывшегося от ветра окна. Но это неважно, ведь Чонин умеет читать по губам. Наконец-то работа будет завершена, а душа обретёт спокойствие.       Спать. Как же хочется спать.       Чонин закрывает глаза под звуки льющегося капелью голоса. Наконец-то он со своей иллюзией вместе. Теперь уже навсегда.       Ранее утро. Первые лучи солнца проникают в комнату сквозь слабо задёрнутую занавеску, освещая стоящую посередине картину, на которой выше подписи художника каллиграфическим почерком было выведено:       «Сынмин».