Двадцать второе

– Не смотри на меня так. – Как? – морщусь. – Так, будто я специально переборщил с иголками. Так-то с тобой всё в порядке. Ну, насколько это возможно… Я уже извинился! Хмыкаю, скрывая ухмылку. В целом, он прав. Со мной и правда всё в порядке, если не обращать внимание на один нюанс. «Ванька, падла! Ты сколько снега ей в уши-то засыпал?! Погляди, у неё же пар прёт, дурья твоя башка! Сколько раз тебе говорено было: щепоточку, блять, ЩЕПОТКУ! Нет, нам же сразу горсть надо сыпануть! А ну, смотреть в глаза, когда с тобой разговаривают!» – такой нюанс. Врачом оказался довольно громкий дядька с редкой сединой на чёрной шевелюре и шикарной бородой. На вид лет сорок, сорок пять, но я уже усвоила: внешность обманчива. Даже загадывать не стала, сколько столетий прожил этот улыбчивый мужчина. После осмотра ушей и потупленного взгляда виновника косяка в стенку, дядь Миша – а мне разрешили его так называть – хорошенько растёр ладони и принялся водить ими вокруг моей головы, будто сканируя. Если бы на мне была кожа, то точно покрылась бы мурашками, а так, я лишь наблюдала за белыми искрами, вылетающими из-под его рук в момент соприкосновения с моей, хм… материей? Спустя один рассказ о произошедшем и парочку вставок от Сероглазого, врач одобрительно кивнул: – Раздорница, значит. Теперь понятно, почему еле на ногах стоишь – душе не за что зацепиться. Мало в твоей жизни хорошего было. Его как будто моя история и не удивила вовсе… Страшно представить, сколько же он всякого повидал. Сказал только, что душа по виду медленная, растянутая – повзрослеть без физического тела не получится. Под конец приёма, вместо конфетки мне на шею повесили небольшой амулет. «Якорь» – чтобы внезапно снегом не рассыпалась и землю под ногами лучше ощущала. Правда, дядь Миша предупредил – амулетик одноразовый и хватит его лишь на дорогу до дома. «А дальше уже сами, малышня» – на том и распрощались. Так что, это я сейчас для приличия выпендриваюсь. Иголки и иголки, подымят чутка да перестанут – не бесконечный же у меня в ушах запас этих льдинок. Я надеюсь… А пока, всё моё внимание занимает лес, в котором мы оказались после врача. Хруст снега под чужими ногами, треск внутри спящих деревьев, редкие шорохи где-то позади нас и рассеянный лунный свет, освещающий тропинку, – мы словно в сказке: вот-вот появится Морозко и затеет свою игру в глупые вопросы потехи ради. Даже Иван аккуратничает: ступает мягко, обходя ветки и кустарники: будто боясь потревожить дремлющий лес. – А можно… я сама пойду? Мне же чудо-дядя-врач дал «якорь». Внимательно осматривает цацку на шее – кусочек заговорённой ткани с лунным камнем внутри. – Великая ищейка Иван, сжальтесь над бренной душой… Ну, пожа-а-а-луйста? Как легко оказалось играть роль трогательной девчушки: главное голосок потоньше сделать да бровки домиком выгнуть. Вздыхает: – Только руку мою не отпускай. Лес здесь чудоковатый – может ветром унести, поняла? Усиленно киваю. Недовольно хмыкает и ставит на землю, придерживая под руки. Ну как ставит… стопы тяни не тяни – до земли никак не достать. Болтаюсь в воздухе, точно воздушный шарик на заре своего бытия. Но даже так, на радостях сжимаю чужую ладонь. – Ай-й, полегче. – Сам сказал не отпускать, – довольно улыбаюсь, болтая ногами прям над снегом. – Ну что, пошли? Осознаю, зависаю, поднимаю голову на серые глазёнки: – А… как? Как идти-то? – У-у-у, – посмеивается, – всё серьёзно, да. Ну, смотри – я иду, а ты делаешь вид, что идёшь. – А я… – Хотела сама по снегу пройтись? – киваю. – Пока никак, Тай, пока стоит порадоваться тому, что тебя хотя бы наверх не тянет. Ты сейчас буквально ничего, кроме сознания в корочке льда. «Тай»… Меня так в семье называли. Коробит. Вздыхаю и встаю чуть ближе к спасительной руке. После слов про «ничего» в корке льда, до меня наконец дошло – я умерла пару часов назад. Я и правда ничего. Буквально душа с паршивым прошлым, без каких-либо заслуг, наград и удачи при жизни… – Эй-эй-эй, Таисия! Приём! Резкий рывок вниз заставил встрепенуться и осмотреться. У Ивана на лице такой страх, что самой вдруг стало не по себе: Сероглазый держит меня на вытянутой руке и безуспешно одёргивает вниз, а я… Я зависла выше его головы и явно не тянусь обратно на землю. – Что это?! Всматривается в моё лицо, нервно выдыхает: – Перестань думать о том, о чём сейчас думаешь, – тебя утягивает в Небытие! Якорь помогает держать тебя снаружи, но не внутри! Если душа перестанет осознавать, где находится, – её утащит несмотря ни на что. Сконцентрируйся на мне и звуках вокруг, давай. Испуганно киваю и принимаюсь разглядывать снег подо мной, ветви с иссохшими листьями, потёртые кеды и плюшевую куртку. Гул, ветер и шорох вокруг придают пространству обьём – я всё ещё здесь. Это всё реально, и я хочу здесь остаться. – Молодец, у-у-мница, – потирает лоб. – Испугала. Я было подумал, что всё. – Я даже не заметила как… Сжимает мою ладонь и тянет поближе к себе: – Это нормально… По сути, это естественный ход событий после смерти: душа забывается в себе и просто плывёт по течению, – идёт вперёд. – Со мной тоже такое было. Стараюсь шагать в воздухе в темп. – Так ты не родился духом? – Хах, когда-то я был человеком, – подмигивает. – А когда осознал, что не дышу, но продолжаю разговаривать, меня начало охватывать забытие… Осознание смерти, нахлынувшие воспоминания, потеря контроля и ярое желание раствориться в воздухе – всё навалилось разом. – А потом…? – А потом меня наставница вытащила. Позже сама с ней познакомишься. – М-м. Делать вид, что идёшь, когда на самом деле паришь в воздухе – дело довольно странное и как будто бы… глупое? Нет привычного хруста… под полупрозрачными ногами. Зато видно, как сверкает и переливается снег под лунным светом. Но, пока я стараюсь сконцентрироваться на внешнем и реальном, внутри всё давит, душит некогда живым и явно не позитивным. Осознание смерти? Было. Воспоминания? Тоже было. Как там сказал Иван… Следующее – потеря контроля? Пока не замечено. – Вань? – М? – А кто ещё с тобой живёт?… Вас вообще много? – Так-то один живу. Жил, до сегодняшнего дня. В нашей деревушке ещё три девицы-сестрицы: Метель, Пурга и Вьюга. А, – зависает на мгновение, – и наставница, но она повыше обосновалась. Повыше? Хмыкаю. – И что, там совсем нет других людей? Смотрит куда-то вперёд и ускоряет шаг: – И никогда не будет. Подпространство не по зубам обычным смертным. Там, из-за высокой концентрации силы, даже воздух ощущается гуще и тяжелее. Не как здесь. Люди от такого и умереть могут, знаешь ли. – Даже магические? – Даже они, Тай, – выдаёт чуть раздражённо, оглядываясь по сторонам. Вот. Снова. – Только не «Тай». Иван сворачивает с еле протоптанной тропинки, и за деревьями я замечаю небольшой балок, припорошенный снегом и… без единого окошка? Даже трубы на крыше не видать. Коробка, как не смотри. – Тай не тай, – кривляется, но поспешно добавляет. – Ладно, больше не буду. Тая-Таисия. Мы пришли. В тихом ужасе пялюсь на нечто размером с туалетную комнатку: – … А спать я буду у тебя на голове, так? Парень уверенно шагает в сторону балка: – Если таково твоё желание, но учти – я иногда во сне разговариваю, – улыбается, расчищая перед ступеньками снег. – Не смешно, – дёргаю руку к себе. Поворачивается ко мне и вздыхает, указывая на приоткрытую дверь без ручек: – Это проход в наш мир – твой новый дом. Не дрейфь. «Не дрейфь», ага. Классно, хорошо сказано. Так, будто из-за двери, сквозь маленькие щели, не ощущается что-то жуткое, пронизывающее душу. Не дающее сделать шаг. Выдыхаю и позволяю затянуть себя в «новодомашнее». Темно… и не маленькая комнатушка-то вовсе. Слышу стук подошвы об пол и небольшое эхо откуда-то сверху. И тихое, приятное напевание от Сероглазого… идёт спокойно, точно видит дорогу в этом «проходе», руку чуть расслабил. – Чего это ты? – Приятно возвращаться домой. Знаешь, каждый раз при виде балочка радуюсь: ничуть не изменился, всегда на одном и том же месте стоит, красуется. – А это не опасно? Ну, что он на видной полянке стоит. Люди не найдут? – Да какой там! – прыскает. – По секрету: весь лес – портал. Люди никогда не зайдут на духовскую тропу: ветка шибанёт, рык дикого зверя испугает или ещё чего. Да и за руку сказал держаться не просто так: живой лес мёртвых не любит, ветром заблудшие души выгоняет, даже с амулетами… что ему эти цацки, так, кроха магии. А колдуны… Они, конечно, наш путь видят, но подойти не подойдут – силой придавит, плеваться кровью будут. Наконец замечаю впереди слабое свечение. Подходим ближе – дверь. С фигурными наличниками, круглой ручкой и небольшими трещинами по полотну. Красивому полотну: причудливые узоры расползаются по всей поверхности, напоминая завихрении метелей и ветви деревьев, а по низу растянулись кусты с ягодой. – Вот и сердце, – останавливаясь перед дверью, тепло отзывается Иван. Переводит на меня взгляд и подталкивает: – Прикоснись. Аккуратно дотрагиваюсь до узора и замираю. Под полупрозрачной рукой всё оживает: ветви становятся объемней, покрываются инеем и чуть заметно покачиваются. Пялюсь так, как будто никогда такого не видела… А я видела? Ощущения странные, необычные: веду руку выше – дует ветер, разнося снежинки вокруг; ниже – ягоды срываются с веток и, звонко отскакивая от пола, растворяются в темноте. – Как живая картина, – бормочу не отлипая от удивительного. – Это ты ещё Осенний проход не видела: в устье реки, среди опавшей листвы и песен птиц – тоже красиво, – довольно выдыхает. Отвлекаюсь, пытаясь разглядеть лицо спутника: – А они разные? Я думала, у вас один портал на всех, нет? – У всех Четырёх Сезонов свой проход в этот мир. Слишком уж мы разные: и по темпераменту, и отношению к земному времени, – еле заметно закатывает глаза и тянется к ручке. – Летний вообще «сказка»: где-то в глуши, на заросшем поле, чуть ли не болоте – никакой эстетики, ничего прекрасного. С этими словами Иван толкает дверь, и меня обдаёт невероятно тяжёлым, возможно, холодным воздушным потоком. Наверно, меня бы снесло, но чужая рука тянет за собой, не давая и капле паники задержаться в сознании. Мне не страшно, мне почти никак, но внутри всё равно что-то волнуется, оставляя после себя мурашки трепета и восторга. Казалось, будто шаг сквозь «сердце» длился дольше, чем весь путь до него. Словно время оттуда столкнулось с временем земным, и мы пытались не застрять посередине. Внезапно яркое солнце отвлекает от размышлений, и вместе с мужской рукой меня выплёвывает с другой стороны двери. Ну, наконец-то. Мягкий шорох на месте, где секунду назад был проход, огромное количество снега, небольшие избушки немного поодаль и белое северное солнце встречает нас, меня здесь. Пока Иван потирает глаза, я с удивлением обнаруживаю свои ступни почти на самом снегу – ближе, чем на другой стороне, там, в лесу. Не много ли удивлений после смерти? – А, да, здесь будет полегче. Но всё равно, – кивает на наше уставшее «рукопожатие», – руку пока не отпускай. До дома дойдём и отстанем друг от друга. – А где-! Ой, Вань! – почти в панике вскрикиваю и сжимаю ладонь посильней. – Он сам! Я ничего не делала! На земле, почти подо мной, валяются остатки «якоря»: кусочки мутноватого кристалла, что за секунду «до» красовался на моей шее в виде круглого амулета на обычной чёрной нитке с узелком. – Не страшно, Михаил же сказал, что это одноразка, – небрежно закапывает носком кеда осколки. – Таких только на дорогу и хватает. Это нормально. Пойдём, тут недалеко. Улыбаясь, указывает на ближайшую избу, до которой, возможно, метров двести? Выбора нет, как и усталости – топаем дальше. Разглядываю местность под какие-то заметки от Ваньки-Устаньки – то и дело зевает да потягивается. Судя по его тыканью пальцем – около нашей конечной точки путешествия стоят пустующие домики, в которых иногда «ошиваются» другие Погодники – так люди называют духов погоды, – а в том, что подальше живут сёстры Ветров. Пока не понимаю, реальные ли они сёстры или это так, привязалось к ним со временем, но звучит… Звучит. – А избушки тоже заколдованы? – В плане? – вышагивая по хрустящему снегу задаётся парень. – Ну, с пространством, как в портале: снаружи меньше, чем внутри? – А-а, да. Это всё Половодье. Уж не знаю, сколько он этим занимается, но запечатывание пространства в пространство – его визитная карточка. Весенние вообще ребятки забавные, любят с заклинаниями возиться. Удивительно. Нет, правда. Хоть на вид избушки и крепкие, но представить, что внутри полноценный дом – нереально. Это ещё что: там, далеко за домами, виднеются деревья. И судя по их виду отсюда – они огромные. Такие обычно причисляют к доисторическим, а учёные охают от количества колец на срезе. Стоят как истуканы, словно охраняют… что-то, скрытое туманом и густыми облаками. И время суток не определить: солнце светит по-утреннему ярко, насыщенно, а небо на горизонте будто ночное: всё в звёздах, а сбоку красуется розовато-оранжевая луна… Это странно. Всё здесь странно. Но так интересно. – Весенние… А у всех сезонов свои предпочтения в магии? – Конечно. Так уж сложилось: если духи вступают в Погодники, то сам поток тянет их в предпочтительное русло – там, где новичку будет комфортно и эффективно. Где он раскроет свой потенциал. – А что, – заминаюсь, – что будет со мной? Поток и меня направит? – До второй кожи – нет. Сила не способна зацепиться за душу, она цепляется за тело. Если до смерти у тебя были определённые способности – они обязательно проявятся после перерождения, – почти тараторит. – На самом деле, многие Погодники так и появились. Лишь наши Главы Перворождённые. Останавливается у маленького крылечка и кивает: – «Зачатые в священной крови не способны познать любовь человеческую, лишь духовную». Местная аристократия, если проще. Странная какая-то фразочка… Не то чтобы прозвучало грубо, но чем-то успела ухо резануть. Поморщилась. Не дав поразмыслить над этим, Сероглазый отпирает дверь и взглядом приглашает пройти внутрь. А вот и пройду. Шаг. Ещё один. Ногам непривычно… Осторожно перешагиваю придверный коврик. Не показалось. Я стою! Прям по-настоящему… Прям стопами касаюсь пола! Внимательно рассматриваю ноги, пытаясь прислушаться к ощущениям… Поверхность будто вибрирует… и немного покалывает пальцы, если ими двигать. Оборачиваюсь: – Это так странно. – Что именно? – довольно потягивается у входа. – Я… как будто чувствую пол. Это странно. Иван снимает куртку, и я для себя отмечаю, что мы больше не держимся за руки. Я и не заметила. Лишь довольно хмыкает: – Дом, любимый дом, – разворачивает меня обратно. – Не «как будто», но и не совсем пол, – улыбается. – Тебе кто-нибудь говорил, что объясняешь ты отвратно? «Топай давай» – проводит в комнату к большому полосатому дивану на старом, красном ковре. Ха – хмыкаю, – классика. – У тебя пунктик? Надо обязательно сесть? – Вытащить из умирающего тела сварливую душонку. Удерживать её от попыток взмыть в небеса. Провести сквозь сердце мира… Таисия, вы меня не щадите, а нам ведь с вами ещё жить под одной крышей… Подожди ещё чуток. – Окэй, – корчу рожу. Расположившись поудобней на диване – ого, и тут всё покалывает, – принимаюсь наблюдать за расхаживающим по залу парнем-духом-стариком. Как уж на сковородке: то к камину подойдёт, то плед из шкафа достанет, окно откроет, зависнет посреди комнаты, вернётся окно закроет… Да что ж тебя туда-сюда телепает? – А сейчас-то куда? – У меня вечерний ритуал, – отмахивается. – Я чаю хочу. И скрылся в темноте, а я сиди жди. А мне предложить? Прям как дед, честное слово. Устал же, откуда энергия? Делать нечего – оглядываю помещение. Удивительно большое, просторное. Полно окон, и все с видом на улицу, с которой мы пришли, – как это вообще работает? Как эти окна реальны, если снаружи их нет? Непривычно ломает мозг… Оу, тут и лестница есть: неудобная, винтовая – значит и второй этаж имеется. Там спальни? И… моя тоже? Стены – тёмное дерево, украшены различными картинами и подвесами с сухими травами… В целом, здесь довольно уютно, хотя на окнах нет штор, а тюль – судя по грязи по низу – давненько не видел стирки. Возможно, никогда. Снова странность… По комнате гуляет нехилый сквозняк. Но окна-то этот, уж домашний, позакрывал вроде. Да и дом не выглядит уставшим: всё аккуратненькое, без дыр и щелей. Ни пыли, ни паутин. И ветер… тёплый? – … и откуда он? – Кто? – интересуется хозяин дома с большой кружкой чая в руке. – Сквозняк, чувствуешь? Тёплый ветерок по ногам дует… Собеседник оглядывается по полу, точно пытаясь уловить малейшее движение, но позже забивает на эти догонялки, отмахивается и расслабляется на диване. – Он тебя изучает, – вдыхает ароматный пар, – не каждый день я с той стороны кого-то привожу. – Домашний сквозняк? Как питомец, что ли? Из-под дивана внезапно вырывается ветряной поток и, закручивая огненные языки, уносится вверх по дымоходу, оставляя после себя лишь хлопья сажи, медленно опадающие на пол. Всё странней и странней. – Обиделся, – хмыкает в кружку. – Это хранитель дома. Почти как домовой, но и на домового он обижается. – А-а, – киваю, – забавно. Внимательно оглядывает меня с ног до головы: – Ты наверняка заметила небольшую вибрацию, когда чего-то касаешься, да? Усаживаюсь поудобней, готовясь наконец послушать что-то помимо нытья про усталость. – Это дом. Точнее, сила, обволакивающая его. Она держит тебя, пропуская через твою материю что-то вроде импульса. Смотри. Сероглазый пару раз проводит по дну кружки пальцем и ставит её… в воздухе. Я замираю, пытаясь не спугнуть атмосферу любопытства. – В человеческом мире, чтобы так сделать, мне бы пришлось сначала зафиксировать кружку магией из ладони. М-м-м. Точнее, своей магией, исходящей из моего тела, – поворачивается ко мне полу боком. – Но здесь концентрация свободной силы так велика, что буквально парит в воздухе, и мне ничего не стоит просто сформировать её вокруг любого предмета и использовать по своему усмотрению – в этом разница той и этой сторон. Ты, как чистая душа, ощущаешь лёгкое покалывание на поверхности некогда кожи именно по этой причине… Хмурюсь, не совсем понимая: – А как же она удерживает меня? – Во-первых, ты в моей корке льда – это помогает прижать тебя к земле. Во-вторых, ты пока не до конца осознала свою смерть. «Пока»… Зависаю взглядом на чужих руках. Не нравится мне это его «пока». – Что ты имеешь в виду? Разве мне недостаточно обрасти новой кожей или что-то вроде этого? Делает пару глотков и глубоко вздыхает: – Это не так просто, Таисия. К сожалению, пока ты не прошла забытие – ты не сможешь отринуть своё человеческое. Это-о, – шикает будто сам себе, – довольно изнуряющий процесс, и объяснить его сложно… О-о, мне это не нравится. Прям с момента, как у Ивана лоб от хмурой гримасы разделился на три складочки. А может, и раньше. Да прям с самого начала! – Охуенно, – складываю руки на груди, – а чего ещё расскажешь? Желательно до следующей моей попытки раствориться в воздухе. – Ну, извините. А что? Нет. А как я должен был тебе об этом сказать? Развернуть сраный мануал по процессу Второрождения прям там, в зачарованной комнатушке? Под пляс сраных деревяшек под ногами? – устало откидывается на спинку дивана, переводит взгляд на камин. Недовольный, глядите-ка. Ну давай помолчим, да. В эту игру могут играть оба – отворачиваюсь к огню, затихаю. И объясняешь ты хуёво.

***

Сколько мы сидим: пять, десять минут? А может, час? Я не знаю – здесь нет часов. Сколько-то. Дрова в камине и вовсе кажутся новыми, ещё не обглоданными пламенем. Вот этим… сине-голубого цвета, с зеленоватыми остриями. Что же оно мне напоминает… что-то точно крутится в голове. Такое… лёгкое, почти невесомое. Словно цветная лента, фигурно раскрученная на… небе! Это же северное сияние…? Точно! Встаю да так и остаюсь, не понимая, могу ли подойти к огню? Иван молчит, а я и не обернусь – не хочу на него смотреть. Только вот вдруг меня через дымоход унесёт, как тот сквозняк? Но аккуратно подступаю с безмолвного согласия за спиной. У самого огня присаживаюсь на колени, продолжаю разглядывать хоровод манящих огней за решёткой. Танцуют, словно красуясь… почти смеясь. «Смеясь»? Но я так слышу: среди привычного треска и хруста ароматных поленьев я различаю что-то, напоминающее задорный детский смех. Ему так идут эти голубовато-зелёные языки. Кажется, я даже улыбаюсь? Так бы и сидела, не отрываясь, если бы не резкий ветер в лицо. Из ниоткуда. Тот сквозняк, да? Который хранитель дома, но не домовой. Теперь позволяет себя увидеть: небольшие пыльные завитки кружат по полу вокруг меня – намного медленней, чем до этого. – И чего тебе? – произношу тихо, почти в самый пол. Подхватывает мою ладонь и робко, немного неуклюже тянет вглубь камина. Слышу, как сзади поставили кружку на пол. Но молчат. Хорошо, делаю вид, что я одна и нет никого сейчас рядом со мной. Кроме ветра и огня, что приглашают поучаствовать в их танцах. Не совсем понимаю, что делать, поэтому опираюсь на решётку и позволяю сквозняку увлечь ладонь в самый огонь. Это не больно, лишь немного пульсирует на костяшках. Не спеша вожу рукой и любуюсь огоньком, что задержался на ладони. Отчего-то кажется, что он невероятно мягкий и тёплый, точно живой. Подношу ближе к себе и аккуратно перебираю пальцами, как самый настоящий виртуоз с монеткой, и наслаждаюсь мини-бегами по пальцам. – Обычное явление «там»… смешиваясь с потоком здесь – приобретает жизнь… О, боже! Кто же это заговорил? Хмыкаю в ответ, продолжая любоваться огненным весельем. Нет меня здесь. – Тая, я не сказал тебе о последствиях смерти… не потому что хотел обмануть или подставить. Правда. Кажется, и правда расстроен. – Я не сказал тебе об этом, – слышу, как растирает лицо руками, – потому что ты дитя Раздора. Потому что то, что ты почувствуешь при перерождении – буквально ничто по сравнению с тем, что ты уже пережила. И забытие – из него реально выбраться, стоит лишь возжелать саму жизнь. А у кого ещё будет такая дикая тяга жизни, как не у тебя? Ты терпела столько времени, жила с надеждой и даже умерла ради этого. Ты здесь, чтобы вернуть свою жизнь. Таисия, пожалуйста. «Лишь», ишь. Как мягко стелит на минное поле, усыпанное порохом. Презабавно. Я это слово в рамочку повешу – настолько оно обесценивает всё моё существование «до». Там, где остальным надо «лишь» вспомнить всё прекрасное в жизни и возжелать это вернуть, для меня – бездонный океан. Вздыхаю. Я сама согласилась на это, чего сейчас-то хныкать? Сдуваю ласковый огненный комочек в манящий хоровод, выпрямляюсь и поворачиваюсь к Ивану: – И? Каково это – забыться? Держусь спокойно, будто не страшно услышать ответ. – Это не так ужасно… Не так, как было в лесу. Я тебе обещаю, – с облегчением в голосе произносит парень. – Ты мне расскажешь всё, что я должна знать. Кивает. – Но для начала, – встаю на ноги и тычу руками на своё тело. – Эт чё такое? Почему я голая?! Я была такой всю дорогу? Блять, Ваня! Да хули ты ржёшь, козлодой несчастный!… Что значит «одной проблемой меньше»? ДА КУДА ТЫ ПОШЁЛ-ТО?!

***

Ладно. Я не была голой. Оказывается, всё это время со стороны я выглядела как нечто полупрозрачное и бесполое: с ножками, ручками и головой. Это мне по привычке тело видится голым. С удовольствием посмеялась бы, если не угнетающее настроение в разговоре после. Ничего нового – я в дерьме. Ну, почти. Как Сероглазый упоминал раньше: человеческая душа, перенесённая в этот мир, способна переродиться в духа во плоти. Называет ещё так забавно – Второрождённый. Говорит, что перерожденный – недостаточно уважительное слово для дитя из этого мира. Но, блин, при этом усиленно путает меня тем, что спокойно говорит про перерождение не как про второрождение. Спасибо, что у меня сейчас нет мозгов – они бы точно кипели. Иван, насколько я успела заметить, билингв. Только в его случае это обычный человеческий язык и непонятный мне здешний, со всякими старенькими словечками. Уже не уверена, что привыкну. Для перерождения остаток души должен пройти этап полного забвения… А, куда делась целая душа и почему остаток? А-а-а вот. «Классный» бонус: всё, что делало меня живой, – растворится. Эмоции, чувства, биологическое течение времени – всё это постепенно забудется и освободит меня от «человеческого». Если прям совсем проще – а судя по реакции Ивана на моё задумчивое лицо, проще прям очень надо, – какое-то время после смерти душа наполнена воспоминаниями и ощущениями – это делает её довольно тяжёлой, будто сосуд с водой. Постепенно, одно за другим, сосуд опустошается и по итогу готов к «переработке» в новую, чистенькую посудину. Где-то там, бла-бла-бла, в какой-то очень важной Вселенской Бездне остатки душ перемешиваются в единое целое. Мы – суп. Точнее, мы стремимся в суп – нас тянет в эту уху по доброй воле. Человек – зверь социальный и даже после смерти по привычке не терпит одиночество. Сколько пройдёт времени, пока та или иная новообразованная душа возжелает родиться – неизвестно и контролю не поддаётся. Так вот! То же самое проходит и душа, перенесённая сюда и запечатанная в корку льда. Зачем нужна печать? Чтобы по максимуму оставить сознание при мне. Да, я при любом раскладе забудусь на какое-то время; да, во мне будут кипеть самые сильные эмоции и те, мягко скажем, не самые радужные. Но именно это не даст мне забыть себя полностью. То есть. Если душа весит примерно двадцать один грамм, то при забытие от неё остается около семи-восьми грамм. В моём случае останется грамм пятнадцать. И вот эта разница в «весе» должна как-то вернуть меня обратно… Как же это, нахер, сложно. После внезапной математики Иван не сдержался: – Короче, ты – кокон. А чтобы в коконе начались метаморфозы – гусеничка сначала должна заснуть, а затем очень сильно захотеть проснуться. Так понятней? – Понятней. Когда я стану бабочкой, высосу твои глаза. – Сначала стань, а там посмотрим. – На том и порешили.

***

С разговора прошло пару дней, но даже здесь, в ином мире – плавно предпраздничных. Особых изменений в сознании замечено не было. Не то чтобы я жалуюсь или тороплю события, но неизвестность немного раздражает. Сероглазый говорит, что это нормально, что пока я чувствую, можно не беспокоиться и просто быть. Но когда я перестану что-либо чувствовать, ощущать? Как это будет? Как медленно увядающее растение или как лампочка – щёлк и перегорела? Пока ночую в соседней от спальни Ивана комнате. Уже несколько раз повторил, что это временно и у меня будет своя полноценная комната. Просто дом пока не «сообразил», кто я, и не может под меня подстроиться… Я вроде и понимаю, о чём он говорит, но в голове сумбурно и беспорядочно. Мысли не укладываются. Стены, пол, да в целом «начинка» здесь самые обычные: вода из крана; продукты в холодильнике; электричество и всякое такое, что окружало меня до смерти, – абсолютно привычное и по-бытовому… скучное. Но что имеем, то имеем, ведь пересекать порог входной двери запрещено.

«Пока рано»

Строго настрого мне велели не подходить ближе, чем на три Ивановских шага – моих четыре-пять. До окон тоже. Я ничем не занята, просто околачиваюсь целый день у разной мебели в доме… Один раз в моей глупой головёшке даже промелькнула мысль, что будь я жива, то испытывала бы непередаваемой яркости спектр боли… И это было бы веселей, чем то, что испытываю сейчас. Скучное ничего. А затем наступило предпоследнее утро в году. Сероглазый вытащил искусственную ель в рваной коробке с иероглифами и клетчатую сумку с игрушками. На вопрос «почему ёлка не настоящая» поморщился и отмахнулся. Немного дико наблюдать сие фальшивое, когда за окном огромные ели и что-то такое… необъятное и волшебное. Ладно. Не мне кривить лицом и цокать. Красочная зелёная фальшь в углу комнаты, мишура на стенах, новогодние фильмы по телеку и я, бегающая от стола кухонного до стола праздничного, ведь мандарины сами себя из тарелки не «убегут». Старшие брат и сестра, кривляющиеся с гирляндой у ёлки; вечные тётки-дядьки-бабки и дедки, расхаживающие по нашей семейной квартире, – последний Новый год, что я помню, мы праздновали именно там. И хорошо. Хорошо, что не в доме. Позже, даже воспоминания о нём будут вызывать у меня отвращение. Я уверена, пока моё тело корчилось на полу, они преспокойно продолжали жить в других стенах; готовились к празднику; гуляли по уютным, вечерним улочкам и пили какавы да глинтвейны. Да. А в этом году сей порочный круг подошёл к концу. Вот незадача. Каковы были их лица? Ладно у матери с отцом… но остальные? Главные бабки, какие гримасы вы скривили, когда до вас дошло? При этих мыслях, сидя у камина, мне становилось смешно. И совсем немного щекотно где-то там, на загривке. Мы хорошо провели с Иваном Канун Нового года: он вовсю суетил то тут, то там, а я? Наблюдала, порой молча. Позднее небо, то, что непонятного времени суток, залилось мглой, усыпанной всевозможными и нет звёздами, а солнце зависло на горизонте в бледно-белом свечении, словно меняясь местами с теперь уже ярко-красной луной. Было красиво. Но ещё красивее стало, когда воцарилась тишина и небесный океан смёл всё, что излучало хоть какой-либо свет… Красивей, но тревожней. Ощущение, будто зашёл в абсолютно чёрную, поглощающую всякое живое комнату, и уже не стараешься высмотреть даже очертания собственных рук. Мне нельзя подходить к окнам, но я вижу. Мне нельзя, но я чувствую. Спокойствие, смирение и обречённость. Абсолютная, обволакивающая тишина, ни звука. Даже в доме. Лишь до трясучки пробивающая дрожь по ногам, вынуждающая в колющей панике искать очередное спасение в чужих глазах. Он неподвижен, он так же тих и улыбчив, взглядом устремлён в те же окна, что и я секундой ранее. Подхожу ближе и в попытке ухватиться за рукав замечаю в его серых, зеркальных глазах… Нечто, что давит букашкой по асфальту, топит птенцом в море, сжигает за секунды горячим воздухом. Напоминает, насколько ты ничтожен. Танцы. В небе, ярким заревом, нежно, едва заметно касаясь гор и деревьев, в восхитительном вихре кружатся языки пламени, а в них… силуэты. Не люди, но очень похожи. Странно, будто роднее их не было в моей жизни. Яркие, нет… ослепляющие, но притягивающие взор, словно ничего вокруг не существует, лишь они. – Смотри, – шепчет, легонько касаясь моего плеча. – Первородные Грядущий год встречают. И улыбается так по-детски счастливо, а в глазах всё мелькают вспышки празднества. Так и стояли, в беспомощной прикованности, устремлённой в окна. Потихоньку, одна за одной, фигуры в небе растворялись, оставляя после себя волны зелёного сияния. А меня всё трясло, не унимало. Чуть позже: хаотичный стук, резко распахнутая дверь и звонкий женский смех, резко оборвавшийся на мне. Я. Не помню их лиц, лишь длинные волосы, завораживающе застывшие в воздухе. Меховые одеяния до пола, искрящий снег, влетевший вслед за ними, и холодные, оценивающие взгляды. С головы до пят. Кружили вокруг меня, рассматривали, будто экспонат в музее: цепляясь за каждую деталь, в попытке окупить стоимость билета. Я не могла, но очень хотелось провалиться сквозь землю – так мерзко было от тех глаз. Но Иван был спокоен, и мне пришлось. Не знаю, о чём они говорили после, не помню, как представились. Лишь тёмные, словно ночь, глаза и неприятные вздохи за спиной. То были сёстры Ветров, но вот… – Вань, а почему я не помню сестёр? Сколько не пыталась, ничего в голове не аукается. – А, – отвлёкся парень от каких-то бумажек, – это естественно. Ты же мертва. Мёртвые не запоминают. Наконец смотрит в мою сторону, слегка кривится в улыбке. Мерзкой, очень знакомой, уничижительной гримасе. И вот снова – меня жалеют.

***

Примерно в конце января: плавно, незаметно, совсем обыденно – то тут, то там, стала замечать себя в разное время в разных местах. Иногда я приходила в себя от назойливых лучей солнца или скрипа входной двери, а иногда – от чуть раздражённого оклика Серогазого. Смиренно выдыхая, он подходил ближе и заводил обычный житейский разговорчик, минут на пять, а потом снова возвращался к своим делам, скрашивая моё недоумение слабой ухмылкой. Уже и не мерзкой, привычной… Меня удивляло происходящее, но только поначалу: любые эмоции и ощущения постепенно сменялись безразличием – становилось всё неохотней разглядывать дом; отвечать Сероглазому; играть с огнём в камине… Существовать. Я. Воспоминания мало-помалу, но начали иссыхать… Как я поняла? Оказывается, я и не поняла. Вот так просто? Да. Так храбрилась и готовилась к моменту, который… настиг меня раньше, чем я его. Больше не чувствую покалываний по телу. Но в мгновения кратковременного забытия внутри так мягко и легко. Опустошающее облегчение заполняет словно исцеляющая влага сосуд, давно позабытый на полке за другими склянками – наконец, пришло и моё время. Наконец, меня более ничего не волнует… А после: непритязательное «сейчас» в деревянном доме-клетке. Я напротив пустого зеркала. Я около полосатого дивана. Я около застеленной постели. Я везде и нигде… Я. Не хочу сюда… мне здесь незачем. Так… сложно формулировать мысли в последнее время. Но ещё сложней… говорить вслух. Будто давит грудину, но… аргх… изнутри… тяжело. В последнее время, да? Хах. Совсем недавно за окном… была бушующая снежная непогода. А сейчас – зачатки весны. Куда пропало это время…? Я. Ничего не помню… я Я Я я я Я я

Я я я

Я я

я

Я я Я

я Я я

Я я Я я

я

Я я

я Я

Я.

А кто… я?