Это тебя погубит

1

      Хорошо помню день, когда встретила тебя, словно это было только вчера. Был выходной для мамы, а над Гровером ни облачка — редкость для моего родного города. В тот день мне пообещали купить много сладкой ваты, сходить в парк и покормить белых голубей с мистером Дармом, пожилым мужчиной в дырявой смешной беретке и с неровными ушами. Он каждую субботу сидел на площади с десяти до часа, кормил голубей, и любил проводить со мной время. Находил во мне отдушину после смерти дочери и жены.       Я перебегала от лавки к лавке, здоровалась с продавцами, потому что я была хорошей девочкой, и хотела скупить всё, что только попадалось на глаза. Мама едва поспевала за мной, но на её лице была улыбка. Она всегда улыбалась, когда улыбалась я.       Губы и пальцы были липкие от ваты, она прилипла и к щекам, но тогда мне было всё равно, я радовалась тому, что могу провести день с мамой. Когда мы почти подошли к площади, я увидела мистера Дарма, сидящего у фонтана, а он увидел меня, словно специально искал взглядом. Помахал рукой, и я, подпрыгивая, чтобы он меня, такую кроху, не терял в толпе, махала ему в ответ. Не руками, ватой. Ей они обе были заняты.       Но внимание привлекли механические лошади, громко цокающие по асфальту. Никогда не видела их раньше, вот и понеслась к ним со всей скоростью сломя голову. Они выглядели великолепно, сверкали в лучах редко смотрящего на Гровер солнца, и мне так сильно хотелось рассмотреть их поближе, дотронуться, возможно, прокатиться верхом, хотя я никогда не каталась на лошадях. И я оторвалась от мамы.       Оглянулась, когда мама мне что-то кричала, и не увидела её, она потерялась в толпе, резко хлынувшей между нами. А я стояла одна. Я никогда не была одна среди стольких незнакомых лиц. Я впервые потерялась.       Меня резко схватили за руку, потащили через толпу (от мамы, не к ней, я помню), а когда дышать стало свободнее, я задрала голову до боли и, щурясь, разглядела очень высокого мужчину. Мне он тогда показался гигантом, который, если встанет на носки, упрётся головой в небо.       — Не стоит такой маленькой девочке гулять одной.       — Я… Я не буду. Я пойду к маме.       Мужчина молчал. И не отпускал мою руку. Я обратила внимание, что он выглядел очень сильным.       — Вы хотите отвести меня к маме?       Он кивнул. И повёл. От мамы.       — Но мама не там…       Мою руку, маленькую, тонкую по сравнению с рукой мужчины, сжали крепче. Стало почти больно.       — Мама не там! Послушайте! Да послушайте, мама не там!       Он не ответил, вёл меня неизвестно куда, а я кричала и брыкалась. Заметила, как на нас посмотрела женщина, хотела позвать её на помощь. И встретилась взглядом с мужчиной. Стало страшно. Очень-очень страшно. Я больше не смогла сказать ни слова. Я не могла вырываться. Чувствовала, как глаза щиплет от слёз, думала, что могу больше не увидеть маму, и это напугало меня ещё больше. Его руку я укусила очень больно, мне тогда показалось, что до крови, или мне просто хотелось так думать. Не видела, как было на самом деле, он ударил меня по лицу и уронил на землю. На его руке, может, и не было крови, а на моих коленках — была.       Хотела позвать на помощь снова, но поняла, что рядом почему-то больше никого нет. И он схватил меня за волосы, дёрнул на себя. А потом отпустил.       Я не понимала, что тогда произошло. Мужчина тащил меня неизвестно куда, а в следующую секунду, как только я в панике вздёрнула голову, лежал на земле. Сквозь шторку волос, упавших на лицо и испачканных в пыли, его голова казалась очень странной, я подумала, что он без сознания. Теперь понимаю, что ты свернул ему шею.       Шмыгая носом, почти ничего не видя от слёз, я встала на ноги, но пошатнулась — ты меня поддержал. Твоя ледяная ладонь обжигала плечо, и это заставило меня поднять голову. Не так высоко. По сравнению с мёртвым гигантом ты был ниже. Заметно ниже. Даже для маленькой меня. Ты тогда не сказал ни слова, только смотрел мне в глаза. А я смотрела в твои. Понимаю, должна была испугаться и убежать, так было бы правильно, ведь ты не похож на других, значит, тебя надо бояться. Но я не боялась. Я была восхищена.       Ты стоял спиной к солнцу и отбрасывал на меня тень, будто берёг моё зрение, позволял себя рассмотреть. Взгляд на твоём плаще задержала ненадолго, но дольше, чем на остальной одежде. Он был идеально выглаженным и абсолютно чистым, я всё искала хоть один изъян, но не нашла, хотя ещё тогда понимала, что невозможно выйти на улицу и сохранить одежду в таком виде. Но плащ интересовал меня не так сильно, как твоё лицо. Твоя улыбка. Твои глаза. Волосы — единственный беспорядок в твоём образе, но как же тебе это шло.       Снова захотелось плакать. От боли в коленках, от того, что собственные волосы тоже в беспорядке, а мама их так старательно расчёсывала, от сильного испуга. Ты размывался перед глазами, но я не хныкала. Мне не хотелось показаться перед тобой слабой, хотя выглядела правда жалко. Я поджала губы, быстро моргала, смотрела тебе прямо в глаза, думала, что сильная и стойкая, а слёзы щекотали щёки.       Взрослые всегда улыбались мне нежно. Радостно. Снисходительно. Ты улыбался иначе. Не менялся в лице, застыл подобно каменному изваянию. Захотелось дотронуться до тебя, потянуть за руку, чтобы это проверить, но вспомнила, что она ледяная. Побоялась, что схвачусь за неё — ты рассыпешься, как стеклянная статуя. Но ты двинулся. Медленно присел рядом, чтобы мне не пришлось задирать голову, убрал руку с моего плеча — обдало жаром, — остановил её в нескольких миллиметрах от разодранных коленок. Мне сложно было поверить глазам, но я верила не им, я верила уходящей боли. Крови на ногах не было, ранок тоже, будто не роняли на них и мне лишь показалось. Слёзы перестали катиться по щекам. Удивление и… трепет были сильнее всего остального.       И тут твоя ладонь, мягкая и нежная, легла на мою макушку, пальцы — заметила, они у тебя были тонкими, таких рук я не видела ни у одного мужчины, — расчёсывали волосы, убрали их с лица. Я не смела и шевельнуться, но уже не от страха. Моё сердце бешено колотилось о рёбра, потому что ты был нереальным, но находился так близко и делал такие невозможные вещи. Очень хотелось спросить, волшебник ли ты из детской сказки, настоящий или снишься, но боялась тебя спугнуть. Я так и не спросила.       Когда ты выпрямился, встал, то спрятал холодные руки в карманах плаща. Тогда думала, что ты пытаешься их согреть. Сейчас знаю, что согреть их невозможно.       И ушёл. Просто ушёл, так и не сказав мне ни слова, не поменявшись в лице ни на секунду. Я смотрела тебе вслед. Долго смотрела, пока мистер Дарм не упал на колени рядом со мной, не обнял за плечи, не стал расспрашивать, что со мной случилось и не пострадала ли я. А потом подбежала мама, почти в слезах, крепко прижала меня к себе. Их прикосновения были такими тёплыми. Горячими по сравнению с твоими руками. Не помню, позволила ли себе тогда плакать, хотелось ли мне плакать вообще. Помню, что дотронулась до своих волос, которых касался ты, и они оказались в порядке. На них не было ни пыли, ни грязи. Как на твоём плаще.       Ты так сильно впечатался в мою память, что следующие дни думала только о нашей встрече. Мама не восприняла всерьёз мои слова о том, что ты волшебник, но сказала, что благодарна тебе за моё спасение. Я тоже благодарна. До сих пор.       Мне было шесть. В тот день я могла лишиться жизни. И в тот же день я узнала, что у меня есть свой ангел-хранитель.       Не видела тебя целых четыре года после той встречи, хотя всегда искала. Мама говорила, что ты мог быть не из этого города и снова тебя увидеть, может, никогда больше не получится. Мне не хотелось верить. Мне хотелось, чтобы ты снова ко мне пришёл. Я рисовала тебя в альбомах, знаешь? Не могла выкинуть из головы, вспоминала каждую черту твоего лица. И верила, что увижу тебя снова.       И увидела. В Гровере случилась авария, кажется, что-то взорвалось. Это случилось недалеко от нас. Я гуляла с Лили, своей новой подругой, мы познакомились с ней в школе. Мне не разрешили отходить слишком далеко от дома, и стоило бы вернуться, хотя бы дождаться маму. Но мне стало интересно. Я пошла туда, где кричали люди. Лили тянула меня обратно, но потом сдалась, пошла со мной, крепко держа за руку.       Я не подходила слишком близко, смотрела издалека. И нашла тебя. Ты стоял на противоположной стороне улицы, между нами проходили люди, останавливались машины, было очень шумно, но ты смотрел в самое сердце хаоса. И улыбался так же, как в тот раз. О чём ты тогда думал? Почему тебе не было страшно? Что ты там делал? Мне так хотелось спросить. Но подойти к тебе я не смогла, было слишком опасно.       — Ну? Насмотрелась? Пошли, пошли, Эвр, нас ругать будут, я не хочу, чтобы нас ругали, — Лили снова потянула меня к дому. А потом посмотрела туда, куда смотрела я. Наверное, сильно нахмурилась, она всегда сильно хмурилась, когда задумывалась. — Ой, это он? Тот самый твой… ну, ангел?       Не уверена, ответила я ей тогда или нет. Помню только, что не сводила с тебя взгляда. Ты стоял, как и в тот раз, подобно стеклянной статуе, как неживой, в той же одежде, с таким же беспорядком в волосах, отливающих насыщенным синим цветом даже в пасмурную погоду. Я засмотрелась на голубую ленту, завязанную на тонком хвосте. Тебе шло.       Я впервые набралась смелости, хотела окликнуть тебя, и вдруг поняла, что не знаю имени. До тебя всё равно не вышло бы докричаться, было слишком шумно вокруг, чтобы ты услышал. Но мне хотелось, чтобы ты обратил на меня внимание. Увидел. Дал знать, что не забыл меня. Но ты не двигался, смотрел вперёд, и тебя все обходили стороной, будто бы ты и вовсе не существуешь. Мне говорили, что волшебников не бывает. Может, я тебя просто придумала?       К тебе подошла девушка. Очень красивая девушка, мне было это понятно даже издали. Тебя не смущали её яркие розовые волосы в высоком хвосте. Я бы смотрела только на них, если бы ты не стоял рядом. Она тебя знала. Не было слышно, о чём вы разговаривали, но она не боялась, хотя ни разу тебя не коснулась. Я бы коснулась. Если бы ты только был ближе.       Мне казалось, ты меня так и не увидишь. Не узнаешь о том, что я всё ещё в этом городе и так хотела встретить тебя снова. И в этот момент ты повернулся ко мне. Посмотрел в мои глаза, как и в тот раз. И перевёл взгляд на девушку. Это длилось всего секунду, но я поняла, я чувствовала, ты меня помнишь. Ты дал мне знать. Большего мне было не нужно.       В тринадцать лет я впервые серьёзно поругалась с мамой, уже не помню, почему, и сбежала из дома. Шла куда глаза глядят очень долго, плакала от обиды. Сама не заметила, как оказалась на мосту через кипящую реку, текущую к заводу. На той стороне густой лес, а людей почти не было. И я остановилась, сев на край и свесив ноги. Осенью становилось всё прохладнее с каждым днём, а теплота реки согревала совсем немного, слишком низко она находилась, слишком высоко построили мост.       Ты был таким же, каким я тебя запомнила. В тот вечер впервые допустила мысль, что ты не меняешься, сколько бы времени не прошло. Меня это радовало. Будь ты обычным человеком, ты бы менялся. Но ты волшебник, ты всегда один и тот же. Мой волшебник. Мой ангел.       Я не слышала твоих шагов. Я почувствовала, что ты рядом. Резко повернула голову, вглядывалась в бесконечные широкие стволы деревьев. И увидела тебя. Что ты делал в лесу? Шёл в город? Ты меня не замечал, конечно, я успела вырасти за эти три года, вряд ли узнаешь, казалось мне. Но ты узнал. Как и тогда, встретился со мной взглядом, будто почувствовал, как я не могу не смотреть в твои глаза. И я подскочила, сорвалась с места, чтобы наконец-то приблизиться к тебе.       — Ан… Волшебник… — сбивчиво начала, в ту же секунду постыдившись того, как глупо звучало это слово из уст взрослой девочки, какой я себя искренне считала. Уверена, мне не показалось — на твоём лице мелькнуло удивление. Такая живая, человеческая эмоция, словно бы совсем для тебя чужеродная, что из моей головы вылетел самый главный вопрос. О, пожалуйста, хоть бы ты назвал своё имя, прочитал мои спутанные мысли, понял, что я забыла все слова на свете и ответил на то, о чём я не спрашивала вслух, но несколько лет гадала наедине с собой.       Ты улыбнулся. Той самой улыбкой, которая никогда не сходит с твоего лица.       — Моро. С моей стороны было невежливо не представиться сразу, прости.       Я влюбилась. Как только услышала твой голос. Как только поняла, что ты всё ещё меня помнишь. Я влюбилась.       Своё имя промямлила сбивчиво, хотя оно совсем короткое, всего три буквы, путаться просто негде. Тебе оно понравилось. Мне стало труднее дышать. Показалось, что начало странно звенеть в ушах от волнения, но это стучал по железному мосту моросящий дождь. На меня не упало ни капли. На тебя тоже. Было так радостно оттого, что я не придумала твоё волшебство, хотя изо всех сил старалась не верить словам взрослых.       — Как ты это сделал? — знала же, и всё спросила, вот глупая. — Можешь и меня научить?       Ты медлил с ответом, смотрел на меня так, будто оценивал.       — Боюсь, что нет. Человеческая жизнь чересчур коротка.       Почему-то у меня больше не возникло вопросов. Может, я просто с самого начала знала, что ты не человек, хотя притворяешься им. Люди не бывают такими. У людей нет глубоких тёмных глаз, нет столь мягкого, низкого голоса, они не умеют создавать чудо подобное твоему. О людях я никогда не мечтала.       Мы дошли до моего дома вместе, а я не заметила, как это случилось. Неужели снова твоё волшебство? Или это я была так увлечена разговором с тобой? Мне было неловко донимать тебя расспросами, но слова сами слетали с языка ещё до твоих ответов. Ты был очень терпелив к этой влюблённой девочке, отвечал коротко и ясно. Иногда я не понимала сложных слов, но ты объяснял мне всё, что хотелось узнать.       Почти всё. Я узнала, что мой ангел-хранитель оказался тёмным магом. Узнала, что такая магия может погубить меня, слабого и хрупкого человека. Но не узнала, кто ты такой на самом деле и почему так редко появляешься в Гровере. Знаю, что редко, поверь, я постоянно ищу тебя среди людей, ни с кем бы не смогла спутать.       Мама и гостившая у нас Лили встретили меня у порога. Меня хотели отругать, но ты привлёк больше маминого внимания, чем моё возвращение. Она быстро завела меня в дом и не сказала тебе ни слова, но ей стоило тебя поблагодарить. Вместо этого она присела передо мной после того, как закрыла дверь, и очень серьёзно попросила держаться от тебя подальше. И я вспомнила, почему поссорилась с ней. Мама утверждала, что ты не существуешь.       Но пришлось извиниться именно мне, ведь это я заставила её волноваться и напугала своим исчезновением. Нам с Лили разрешили уйти в мою комнату, но подруга была непривычно молчаливой, косилась неуверенно на мои рисунки с тобой, приклеенные на стене над кроватью. Прежде, чем я успела спросить, что не так, она сказала, что ты очень жуткий, и даже не начала предложение со своего любимого «ну». Мама тоже считала, что ты жуткий? Поэтому попросила держаться подальше? Я до сих пор не понимаю этого, честно говоря. Ты же совсем не жуткий. Ты завораживающий.       После этого мы стали видеться чаще. Чаще раза в несколько лет. Вероятно, это просто случайность, стечение обстоятельств, но мысль о том, что ты специально делаешь это назло маме и Лили, веселила меня. Всё ещё веселит. Лили не говорила маме о том, что я с тобой общаюсь, я очень хорошо её попросила, а она очень хорошая подруга.       Но однажды она мне сказала кое-что. Неважное, глупое, я в это не верила и не верю до сих пор, но почему-то из головы те слова никогда не хотели уходить. После того, как мы распрощались у моста через кипящую реку и я вернулась к ожидавшей меня Лили, она посмотрела на меня очень серьёзными глазами, очень взрослыми для шестнадцатилетней девочки. Может, я запомнила этот момент, потому что Лили была не похожа на себя?       — Это тебя погубит.       Знаешь, Моро, Лили ошиблась. Меня губишь не ты.       Полгода назад я впервые потеряла сознание от нехватки кислорода. И столько же времени я нахожусь в больничной палате, почти не вставая с кровати. В кипящей реке оказались токсины, поразившие лёгкие. Слабые, хрупкие лёгкие слабой и хрупкой меня. Врачи делают всё, что в их силах, но с каждым днём шансы на моё выживание стремительно падают. Я чувствую, как внутри медленно разъедает кислотой. Без обезболивающих было больнее, не могу жаловаться на то, как мучительнее дышать с каждой секундой.       Никогда не вела дневники и не записывала происходящее со мной. Не видела смысла. Но пишу сейчас, чтобы ты прочитал, пожалуйста, пусть ты найдёшь эти записи и прочитаешь. Я не находила тебя последний год, куда ты исчез? Что с тобой случилось? Надеюсь, ты в порядке.       Умереть в семнадцать не то, о чём я мечтала, но у меня нет сожалений. Их не может быть. Как можно о чём-то жалеть, если в моей короткой жизни появился ты? Пусть и не даёшь о себе знать последние месяцы. Может, не хочешь видеть, как я угасаю? Прости, захотелось немного помечтать. Знаю, что тебе чужды сентиментальные чувства. Большинство чувств, я ведь права? Ты многое, а может, и всё, ощущаешь иначе. Не знаю как, не понимаю, но меня это никогда не беспокоило. Мне это нравилось. И нравится до сих пор.       Спасибо, Моро.

***

      Амирит больше не может читать.       Она скручивается калачиком на пустой, холодной кровати, прижимает к груди раскрытый тонкий дневник и беззвучно плачет. Эвр не написала многого, у неё просто не хватало времени. У неё всегда было так мало времени. Это несправедливо. Нечестно. Почему из всех людей именно её жизнь так часто хотели оборвать? Чем она это заслужила? Чем заслужила страдать, чем заслужила умереть так ужасно?       Будь она сейчас рядом, обняла бы крепко, прижала к груди и гладила по спине, пока у Амирит не закончатся слёзы. Но Эвр здесь нет, вместо неё пустая комната и воспоминания. Эвр больше никогда не вернётся в их дом.       В её дневнике только две записи. Обе сделаны перед смертью, как завещание, последние слова перед тем, как её не станет. Амирит очень хотела прочитать всё, но она знает, что не сможет. Эвр любила их, очень любила, но если эти слова найдутся на потёртых старых страницах, сердце разорвётся от тоски. Оно уже разрывается.       Кровать прогибается под чьим-то весом. Сердце подскакивает к горлу, она вскидывает голову в слепой, глупой, наивной надежде увидеть Эвр живой и здоровой, но видит только Луара. Он смотрит на неё неловко, неуверенно, не знает, что сказать и стоит ли вообще что-то говорить. Поперёк горла вместо сердца встаёт противный ком. А может, это и есть сердце. Хочет сбежать из этого тела, чтобы его больше не рвали не мелкие кусочки.       Амирит кидается на него, утыкаясь в грудь, и рыдает в голос. Луар, её дорогой младший брат, с которым они были схожи как две капли воды, ещё столького не осознаёт, столького не понимает, но обнимает её так же крепко, как обнимала Эвр. От мысли, что потом ему будет так же больно, кричать хочется ещё сильнее, и этот жуткий, отчаянный вопль издаёт будто бы не она. О, Луар. Пожалуйста, пусть тебе будет не так больно. Пусть ты сможешь пережить её смерть куда легче, пусть тебя не сдавливает снаружи и не рвёт на части изнутри.       Она так устала терять. Так устала проигрывать.

***

      Моро стоит перед её могилой. Амирит не знала, как давно он здесь, он редко бывает дома. Она подходит ближе, но старается не смотреть на надгробие. Если посмотрит, не сможет сдержать слёз. Поэтому они стоят в полном молчании бесконечные мгновения. Над их головами сгущаются тучи.       — Она вела дневник. Обращалась в нём к тебе. Ты знал? — голос дрожит. Она не может посмотреть ему в глаза, поэтому смотрит сквозь густой лес, желтеющий с началом осени.       — Нет.       Если бы она не знала Моро, не любила, то в гневе кричала бы, что ему всё равно на смерть Эвр, ведь он ведёт себя так же, как и прежде. Можно обмануть себя, сказав, что сейчас его улыбка очень грустная, но Амирит знает, что это не так. Он никогда не улыбается иначе. Но что-то в нём сейчас совершенно другое. Она понятия не имеет, что именно, не хочет сейчас об этом думать, не видит смысла. Как и не видит смысла спрашивать, тоскует ли он по ней. Моро просто не ответит.       — Ей было… плохо. Очень плохо. Последние недели. Ты мог что-то с этим сделать? — она прочитала. Дошла до конца записей. Думала, что разорвётся сердце — оно правда разорвалось.       — Я могу исцелить тело. Исцелить душу мне не по силам.       Они не спеша идут домой. Толстые стволы деревьев спасают от промозглого ветра, а когда начинает идти слабый дождь, глухо стучащий по листьям, на них не падает ни капли. На глаза снова наворачиваются слёзы, и Амирит жмурится, чтобы не разреветься снова.       — Почитаешь его?.. — но позорно шмыгает носом, вытирая глаза рукавом свитера. — Её дневник.       — Ты хочешь, что я его прочитал?       Она смотрит ему в глаза. И уверенно кивает.       Дома тепло, но в то же время берёт озноб. Без Эвр здесь… неправильно. Очень неправильно. Не так, как нужно. Но ни у кого из них нет выбора, им придётся жить с этим противным, склизким ощущением неправильности, и от этой мысли хочется выть. Амирит приносит ему дневник из теперь навсегда пустой комнаты, в которую она навсегда закрывает дверь.       На столе, за которым в кресле сидит Моро, они с Эвр часто играли в шахматы. Моро не всегда удавалось побеждать. Луар тоже играл с Эвр. Играл, записывая всевозможные стратегии, пока не победит, а Эйр ворчал, что это самое бесполезное и неблагодарное занятие, пока Рене ворчала на то, что Эйр снова открыл свой рот и говорит ещё более бесполезные вещи. Сейчас здесь никого нет, кроме неё и Моро. Но хочется оставить его наедине с последними воспоминаниями Эвр, и Амирит уходит на кухню, мельком поглядывая на него из-за двери.       Моро читает. Читает дольше, чем читала она. Вспоминает ли он те дни, о которых писала Эвр? Думает ли над её чувствами?       Возможно, Амирит понимает, почему Эвр не могла отвести от него взгляд. Сейчас, смотря на Моро, который столь сосредоточенно вглядывается в выведенные аккуратным, слегка неровным почерком слова, она тоже не может отвести взгляд. А когда он закрывает дневник, прикрывает глаза, словно о чём-то думает, становится неловко, словно она мешает чему-то очень личному. На автомате Амирит волочит ватное тело к плите и ставит чайник.

***

2

      Смерть всегда хотела меня забрать, но ты каждый раз помогал мне сбежать от неё. Знал ли ты, что вечно убегать не получится? Я не знала. Когда мне казалось, что я больше никогда тебя не увижу и умру там, в больнице, в одиночестве, запахло дождём. Но дождя не могло быть, в Гровере было солнечно, такая редкость.       Это был ты. Я знала. Ты всегда пах дождём. Я его ненавидела, он шёл только в пасмурную погоду, а мне хотелось, чтобы родной город заливало солнечным светом. Но вместе с дождём приходил ты, и его я полюбила сильнее, чем ненавидела. Ты пришёл ко мне снова, и в миг стало возможно дышать. Всё ещё помню, как тряслись мои руки от облегчения, как в глазах стояли слёзы. Мне было очень страшно умирать, думала, что смелая, будет легче, если никому не покажу и не скажу. О, как я была счастлива снова дышать.       Ты стоял под моим окном. В том же плаще, с таким же беспорядком на голове, совсем не изменившийся. И я открыла окно. И прыгнула к тебе, не задумываясь. Важно ли, что это был пятый этаж, если ты не дашь мне разбиться?       Я не пожалела о том, что взяла твою холодную руку и ушла с тобой. Лили потеряла родителей из-за несчастного случая, мама взяла её под крыло. Они очень любили друг друга. Они справились. Я видела их, когда показывала Ами свой родной город. Мама нашла чудесного мужчину. У них всё хорошо.       Мои мысли с каждым днём всё мрачнее, больше не могу им противостоять. Спасибо, что пытался помочь мне, но, может, уже пора перестать бежать от смерти. Я люблю тебя. Ами, Эйр, Рене, Луар — их я люблю не меньше. С ними я была счастливее, чем когда-либо. Присматривай за ними, хорошо? Потому что я больше не могу это делать. Так хочется написать обо всём, что гнетёт меня и заражает мозг, но я не хочу, чтобы это было последним, что вы запомните.       Простите меня.       Прощайте.