Раненый зверь

      Вандер почти ничего не видел — он чувствовал. Чувствовал трепыхание под своей кожей, как ногти царапают его руки, как дёргаются ноги в попытке дотянуться до него и оттолкнуть. И он надавил сильнее.       Вандер почти ничего не видел — его глаза были залиты кровью, в них попала грязная вода, и их жгло так, что если бы тогда он мог думать, подумал бы, что слепнет.       Вандер чувствовал, что кости под ним вот-вот сломаются. Тело под ним билось из последних сил, надави Вандер ещё чуть сильнее, и всему пришёл бы конец. И Вандер больше совсем ничего не видел.       Зверь внутри него заклокотал, зарычал, разрывая связки, запустил свои когтистые лапы в мыщцы, впился зубами в сердце. В голове это ощущалось как взрыв, как разлетающиеся во все стороны искры, как напалм, выжигающий все мысли до единой и оставляя абсолютную, беспросветную, неощутимую пустоту. Зверь собирался с силами — ещё немного, и будет последний рывок, ещё немного, и шея сломается в его лапах. Нужно лишь подсобраться, напрячь мыщцы, и…       Вандер вдруг отпустил. Зверь заорал, завопил, захлёбываясь в собственной крови, и Вандер вторил ему, хватаясь дрожащей рукой за бок. Он знал, что продолжит, это не самая страшная рана. Он знал, что ему нужно лишь отойти в сторону, перевести дух. Что зверь вернётся… Но тогда Вандер почти ничего не видел и ничего больше не чувствовал, он согнулся пополам, по-животному зарычал. Он не слышал отчаянных вдохов за биением собственной крови в ушах. Он схватился за нож и с криком вытащил его из себя, тут же почувствовав, как из раны хлынула кровь. Нож полетел прочь, Вандер вжал руку в рану, будто старался выдавить её из себя с другой стороны, и на мнгновение его охватила такая дикая ярость, что он уже и не думал его просто убить. Ему хотелось разорвать это на куски, заставить кричать и медленно истекать кровью, также, как истекает сейчас он сам.       Свободной рукой Вандер провёл по лицу, стирая кровь и мутную воду. И застыл. Он не увидел перед собой тела.       Он увидел испуганного, бледного, покрытого кровью Силко. И ему стало страшно.       Наверное, именно поэтому Вандер принёс его сюда, в подвал «Последней капли». Бросил на жёсткий диван и на полусогнутых дополз до шкафа, где обычно хранил всё для первой помощи — они никогда не знали, как далеко заведёт их дорога революции. И сейчас Вандер окровавленной рукой шарится в ящике, выкидывая оттуда на пол всё, что могло хоть как-то помочь, пока, наконец, не хватается за моток шёлковых нитей. Вот оно, его спасение, а ведь он когда-то не хотел «тратить на это столько денег».       Фелиция настояла…       Сгребая всё добытое в охапку, Вандер в два неровных шага оказывается на кресле, и рывком стягивает с себя рубаху. Его всегда учили — сначала помоги себе, иначе уже не сможешь помочь другу. Поэтому Вандер, делая глубокий вдох и старательно игнорируя то, как Силко корчится на диване, смачивает кусок ткани спиртом и на пробу прикладывает к ране. Жжение импульсом проходит по всему телу, заставляя коротко вздрогнуть, и Вандер шипит сквозь сжатые зубы, но продолжает. Он вытирает кровь вокруг раны и ненадолго снова зажимает её, на этот раз проспиртованной тряпкой, не решаясь начать шить. В теории он, конечно, это умеет, но на практике его руки дрожат так, что ему самому перед собой стыдно. Он лишь однажды зашивал боевому товарищу бровь, на что понадобилось два жалких шва, и даже тогда ему было сказано, что руки у него «широченные и неповоротливые», и «неужели так сложно было найти доктора?» А сейчас времени на доктора у Вандера нет, он продолжает истекать кровью, и ему нужно как можно скорее смириться с необходимостью действовать.       Быстро вздохнув и выдохнув, и перевернув тряпку чистой стороной, Вандер ногой нажимает кнопку на настольной лампе. Свет направляется прямо на рану, открывая Вандеру его прекрасный внутренний мир. Сказать о характере повреждения он ничего не может, поэтому просто надеется, что сукин сын ничего важного не повредил. Вандер делает первый стежок.       Ему кажется, что он вот-вот откусит свой язык, но вместо этого он до скрипы сжимает зубы и хмурится так, что кружится голова. А, может, она кружится по каким-то другим причинам… В любом случае, медлить Вандер не должен, он шьёт снова, другой рукой, с тряпкой, время от времени стирая кровь, закрывающую весь обзор. Боль бьёт по вискам, кричит, что ему нужно остановиться, что он делает хуже, но Вандер знает, что это не так. Ему намного больше противно: противно видеть кровь и плоть в открытой ране, противно от звука, с которым игла входит в кожу, противно от самого факта, что он оказался в такой ситуации. Вандер быстро моргает, восстанавливая зрение, с трудом вздыхает через сжатые зубы и накладывает третий шов.       Воздух вокруг трещит и гудит, Вандеру становится дурно. Он останавливается, чтобы взять со стола пузырёк со спиртом, подносит его к носу, а затем, немного подумав, делает маленький глоток. Пузырёк тут же летит обратно на стол, а Вандер закашливается. По ощущениям, кровь начинает течь только сильнее, а горло прожигает до язв. Вандер хочет отмотать время назад, — не впервые за этот день, — но, по крайней мере, сознание он больше не теряет. Надолго ли — вопрос другой.       Он снова вытирает кровь уже не такой чистой тряпкой и возвращается к работе. Четвёртый шов ложится неровно, руки не просто продолжают дрожать — они вообще с трудом управляются. Вандер глубоко вздыхает и делает пятый стежок — как потом окажется, не очень-то и нужный, но «на всякий случай надо же!» Уже зашитую рану Вандер протирает новым, небольшим куском ткани, и им же закрывает, прежде чем заклеить пластырем-скотчем. Что ж, пациент скорее жив чем мёртв. Остальные раны пока подождут — надо заняться тем, кто скорее мёртв.       Когда Вандер поднимается и шатко подходит к дивану, Силко лежит на спине, схватившись за грудь одной рукой, и зажимая левый глаз другой. Услышав скрип пола, Силко открывает здоровый глаз и Вандера накрывает волна пробегающих за ним эмоций. Сначала — паника, Силко полуинстинктивно дёргается в сторону и только тогда понимает, что никуда не убежит. Затем — отчаяние, он смотрит на Вандера взглядом побитой собаки, всем телом вжимаясь в диван так, что бедная мебель жалобно скрипит, и словно безмолвно умоляет его не трогать (как будто бы Вандер вообще собирался). За этим следует гнев — Силко вдруг одним движением садится, схватившись рукой за спинку дивана, и прожигает Вандера таким огнём, что кажется, одним этим взглядом можно спалить дотла и Заун, и Пилтовер, и какое-нибудь соседнее государство заодно. И только потом, когда Силко, наконец, берёт себя в руки, он становится самим собой — с удивительно для своего положения гордым выражением лица, сведёнными бровями и тягучим, саркастичным тоном. — Добить пришёл? — Рычит он, отводя взгляд от Вандера. — Уходи. Не хочу тебя видеть. — Ляг. — Жёстко, даже приказывая, говорит Вандер, но за этим тоном нет ничего, кроме беспокойства. Просто за столько лет он уже выучил, что Силко по-другому не понимает. — А то что? — Силко скалится, обнажая розовые от крови зубы, и только больше выпрямляется, хотя Вандер и видит, какой боли это ему стоит. — Ляг я сказал. — Вандер с трудом сдерживает подступающую агрессию, когда хватает Силко за плечи и силой укладывает обратно на спину, под аккомпанемент недовольного и болезненного шипения. — Ты давно бессмертный? В кровищи весь, а ещё выёбывается! — А я, наверное, сам себя чуть не грохнул?! — Голос Силко вдруг срывается и больно бьёт по ушам, как лопнувшая струна.       Вандер не отвечает. Его пронзает мерзкое, болезненное чувство вины, которое медленно растекается по венам, проникает в нервную систему и заставляет мозг пульсировать. Он отворачивается, чтобы не смотреть на окровавленное лицо Силко, и хмуро стягивает с него рубашку. Силко тоже замолкает — у него не так уж много сил, он остаётся лежать на спине, отвернувшись к спинке дивана и смиряясь со своей судьбой.       Вандер, всё также молча, протягивает ему сложенную в несколько раз тряпку, мол, зажми глаз. Смотреть туда самостоятельно он ещё не готов. Силко закатывает правый глаз, словно его случайно приняли за нищего и кинули к ногам монету, но «подачку» принимает. Вандер же сосредотачивается на том, что натворил. На тощем теле Силко всё видно невооружённым взглядом: в районе груди крупная, отёчная гематома; ниже, до самого пупка, тянется неглубокая рана с подсохшей по краям кровью; на левом боку, даже слегка заходя на спину, ещё один порез — почти как у Вандера, но не такой глубокий, потому что Силко, кажется, тут же отскочил и нож прошёл как бы под углом. А дальше по классике — живот, руки в нескольких местах, возможно ещё и спина, покрыты бескровными ссанидами и медленно зеленеющими синяками. Вандер благодарит богов, что они начинали драться в рукопашную, но собственный шрам, отдаваясь тупой болью, напоминает, что нож у него всё-таки был. И не один — добавляет кровоточащая рана на боку Силко. И он его даже достал — заключает выбитый глаз.       Со вздохом Вандер берёт новую тряпку и смачивает её спиртом. Силко, всё это время с недоверием следивший за его движениями, закрывает глаз и сжимает губы. Вандер прикладывает кусок ткани к ране на боку, и снова слышит сдержанное шипение. Тело — Силко — под ним подрагивает, когда Вандер обрабатывает порез, но сам Силко молчит. Видимо, пока ещё не считает, что Вандер заслужил его услышать.       Когда рана уже не выглядит как помойка для речного ила и грязи, Вандер плотно зажимает её другой тряпкой и торопливо приматывает к телу лоскутами ткани — бинты он нашёл, но немного и не в упаковке, поэтому во-первых не понял для себя их отличия от обычных тряпок, к которым уже привык, а во-вторых решил в любом случае оставить их для лица.       Остальные раны на теле Силко были не такими значительными, всё, что можно было сделать — приложить лёд. За льдом нужно было сгонять на верх, к бару, но это могло и подождать, учитывая ситуацию. Но как раз ситуация и вводила Вандера в ступор: ему тяжело было себе в этом признаться, но латать лицо Силко он не хотел ни в какую. Во-первых, мог ли он что-то сделать? Он не медик, глаз спасти он даже и не рассчитывал, так стоит ли тратить силы или сразу бежать на улицу с криками «врача, врача, позовите врача»? Во-вторых, каждый раз, когда он поднимал голову, его охватывала паника. Это было неправильно и эгоистично, но это было правдой, с которой Вандеру нужно было что-то делать. Нужно было брать себя в руки, прекратить искать отговорки и исправлять то, что он сделал. Но пока что не получалось… — Ты там уснул? — Шипит Силко. Его собственные губы еле шевелились, они посинели и кривились от боли, но он продолжал быть такой же саркастичной мразью. Кажется, когда-то Вандер его за это полюбил. — Сядь. — Говорит Вандер, помолчав какое-то время. Получилось как-то слишком тяжело. — Только что лежать сказал. — Бормочет Силко, и Вандеру снова хочется его ударить. — Силко, блять, хватит! Я тебе не помогу, если ты продолжишь себя так вести!       Силко понял. Он со вздохом поднимается, цепляясь за спинку дивана и словно карабкаясь по ней. Уже не так бодро и не так ровно, как в первый раз, он садится перед Вандером и тот слегка холодеет от осознания, что даже тот объём крови, который он потерял за это короткое время, повлиял на него так сильно. Окровавленную тряпку Силко зажимает в левой руке и теперь Вандер во всей красе видит его лицо: по всей левой стороне тянутся глубокие, истекающие кровью раны, в которых тут и там вспыхивает что-то зелёное, верхняя губа рассечена пополам, а глаз… Чёрт возьми, глаз выглядит плохо. Он мутный, почерневший, зрачок съехал к переносице, и всё это едва различимо под плотным слоем крови, потому что верхнего века над ним просто нет. Как, блять, Вандер вообще это сделал? — Что же нам с этим делать? — Шепчет Вандер, больше самому себе. — Муравью хуй приделать! — Огрызается Силко сквозь сжатые зубы. — Ты не мог подумать об этом раньше?!       Вандер прикрывает глаза и тихо вздыхает. Мозгом он понимает, что не должен злиться, понимает, как Силко сейчас тяжело, понимает, что виноват. И вина бьёт его под дых, валит на землю и пробивает череп. Вина уничтожает его, грызёт изнутри, но в то же время стопорит, не давая двигаться дальше, не давая исправляться. У него уходит несколько секунд, чтобы собраться, но всё же Вандер снова берёт тряпку, снова выливает на неё побольше спирта, снова тянется к Силко. Он и не думает, что будут какие-то особые проблемы, пока не касается тканью ран и его не оглушает вопль.       Силко будто пробивает конвульсия, он отшатывается, уходя от прикосновения, и отворачивается от Вандера, пряча левую сторону. Тот не сразу понимает, что происходит, пока Силко не разворачивается, и Вандер снова не видит зелёные всполохи внутри ран. Токсины. Они разъедают его плоть, переползают на глаз и точно также начинают переваривать и его. Силко и без того безумно больно, но он сдерживается, по крайней мере пока Вандер не добавляет туда до кучи свой чёртов спирт и не становится ещё хуже.       Они замирают. Обоим нужно отдышаться. Однако Вандер в своих действиях только укрепляется — если Силко заражён, значит, рану тем более нужно обработать, ведь так? Он не медик, он не рассчитывает на грандиозный успех, он вообще не хочет этого делать. Но он не может не сделать ничего.       Вандер снова тянется к щеке Силко, уже готовый. Только вот сам Силко оказывается не готов, он снова отворачивается, и Вандер со вздохом понимает, что выбора у него нет. Он хватает Силко за челюсть левой рукой и, насильно поворачивая к себе, прикладывает смоченую тряпку к ране под глазом и проводит по ней сверху вниз. Силко тут же снова вскрикивает и кривится от боли и, кажется, страха? Он пытается вырваться из хватки Вандера, дергается, хватается руками за его руку, и Вандеру даже приходится надавить коленом на его ноги, чтобы не получить в пах. Силко сжимает зубы так, что Вандер сам слышит этот скрип, но не отпускает, продолжая вжимать тряпку в его лицо и буквально видя, как вздрагивают под ней заражённые мышцы. Он поступает правильно. Силко потом обязательно скажет ему «спасибо». Просто он ещё не осознал…       Силко стонет сквозь зубы и колотит Вандера по руке, но он так ослаб, что тот этого почти не чувствует. Но Силко упрямый. Он мотает головой, он мешает Вандеру, он как всегда всё усложняет. Агрессия Вандера нарастает, но он держится, держится изо всех сил, потому что он уже сегодня дал ей волю, и к чему это привело? К тому, что он сейчас занимается этой хернёй, вместо того, чтобы быть рядом с Вай и Паудер, как следовало бы. — Прекрати! — Силко вдруг разжимает зубы и вместе со слюной из его рта вырывается крик. — Вандер! Блять! Мне больно! — Да соберись ты уже! — Кричит в ответ Вандер. У него получается громче. — Ты мужик или пилтоверская шлюха?! Соберись я тебе сказал!       Он всё ещё держит Силко за челюсть, но тряпку временно убирает. Нужно остыть. Вандер больше всего ненавидит слабость. Она рождает в нём так много противоречивых чувств, что жалость и желание защитить в потоке зависти и особенностей социализации превращается в ярость. Себя он никогда не жалеет, себе он не позволяет плакать, быть слабым. И поэтому это выводит его из себя. И поэтому зверь внутри него, который каждый день грызёт его изнутри, вырывается наружу, когда Вандер видит чью-то слабость. Поэтому внутри него что-то оборвалось, когда он увидел лицо Силко, стоящего на пепелище собственного восстания. Вандер тогда хотел что-то сказать, но не сказал.       Да, внутри него что-то оборвалось, когда он увидел на лице Силко слёзы. Она погибла из-за тебя, а ты ещё и плачешь?! И зверь молча бросился на Силко. И зверь достал нож. И сжал его шею.       Или всё-таки это был Вандер, раз он чувствует тоже самое сейчас…       Нужно выдохнуть. Тряпка вся в крови, от неё уже мало пользы. Вандер разжимает дрожащие пальцы и Силко падает обратно на подушку. Он тоже дрожит, кажется, дело не только в боли. Кажется, есть что-то ещё, что-то, из-за чего он так посмотрел на Вандера, когда он подошёл к дивану. Что-то, из-за чего даже спустя много лет, когда их девочки подрастут, а Заун отстроят заново, Силко не сможет засыпать с Вандером на одной кровати. Они всё уничтожили, и совсем скоро до них это дойдёт.       Вандер возвращается с новой тряпкой и новым пузырьком спирта. Он подышал, как его учила Фелиция, и тон его немного смягчился. — Силко, — Зовёт он, всё также требовательно, но без прежней агрессии. — Я почти закончил. Потерпи немного.       Силко не отвечает. Вандер не видит правую сторону его лица и ему даже сначала кажется, что Силко отключился, но он замечает шевеление и выдыхает. Просто снова испытывает его терпение, ничего нового.       Вандер снова берёт на себя инициативу и переворачивает Силко на спину. Тот от такого жеста тут же вздрагивает и вжимается в спинку дивана. Его правый глаз округлился, а зрачок сузился, как у загнанного в угол животного, но брови всё также сведены, а бледные губы всё также сжаты. — Т-ты меня ненавидишь? — Вдруг шепчет он, впериваясь этим своим взглядом в Вандера. — Эм… Что? — Вандер не сразу находит слова. — Ты думаешь, я бы тебе помогал, если бы ненавидел?       Взгляд Силко становится другим. Одновременно потерянным, опустошённым и понимающим, будто он буквально только что осознал, что Вандер делал всё это, потому что хотел помочь, а не чтобы его помучить. И этот взгляд окончально пробивает в Вандере дыру. Он намного тяжелее, чем остальные, какими Силко его сегодня одаривал. Вандер вдруг отчётливо видит его слабость, но эта слабость по какой-то причине не вызывает злости, эта слабость делает самому Вандеру больно. Потому что он виноват. Потому что это из-за него.       Кровь всё ещё кое-где бежит по лицу Силко, глаз, по ощущениям, выглядит только хуже. Потому что Вандер не знает, что делает. Он так и не дал себе возможность остановиться и подумать, что он вообще делает, и тем более не объяснил свои действия Силко. А Силко нужен доктор. Настоящий доктор. Вандер собирается с силами. — Я, наверное, — Начинает он, неуверенно. — Просто закрою… Это. А потом мы найдём того, кто шарит.       Силко приподнимается на диване и кивает. Вандер помогает ему сесть и берёт со стола бинты. Наконец-то они действительно нужны. Он прикладывает к больному глазу тряпку, а сверху начинает бинтовать. Криво, неуверенно, так, как он умеет, а точнее не умеет. Но теперь Силко молчит. По-другому, не озлобленно или испуганно, и ему даже, наверняка, всё ещё больно, но он молчит смиренно. Может, у него просто больше нет сил. А может, Вандер наконец делает всё правильно? Когда он вообще в последний раз делал всё правильно? Вероятно, сегодня, когда бросил перчатки, взял Вай с Паудер на руки и отнёс к Бензо.       Но только потом он вернулся. И у него с собой был нож.       Вандер заканчивает и отстраняется, чтобы посмотреть на Силко. Уже не так страшно. Повреждённая сторона лица покрыта белыми бинтами, кое-где на них проступают кровавые пятна, но дальше не идут. Так Силко выглядит как раненый солдат, и взгляд его правого глаза такой же великомученический. Вандер усмехается. По-доброму.       И, наконец, оставляет его в покое.       Когда Вандер возвращается с пакетом льда, Силко уже спит. Полуголый, покрытый бинтами и синяками, он съёжился посередине неудобного дивана, обнимая себя за плечи. Какое-то время Вандер просто стоит. Он понимает, что отёк на груди надо снять, понимает, что там наверняка перелом, но не может перестать просто стоять и смотреть. Ему страшно, что спящий Силко в его руках окажется совсем беспомощным. Так нельзя. Но и будить его тоже кажется чем-то жестоким.       Вандер с тяжёлым вздохом садится на пол, прислонившись спиной к дивану. Он осматривает себя. Несколько синяков в районе живота, разбитая губа, царапина на щеке; рана над бровью перестала кровоточить сама собой и покрылась коркой, видимо, не такая уж и глубокая; трудно и неприятно двигать правой ногой, что-то стопорит её в районе икры; больнее всего смотреть на длинные царапины на руках — они неглубокие и уже не ссаднят, но Вандер помнит, как отчаянно Силко царапал его в попытках высвободится из хватки. И, конечно, шрам на боку. Он останется с ним навсегда. Чтобы не забывал.       Вандер прокашливается. Вот примерно сейчас спирт и выветрился. Голова уже не кружится, мысли уже не мутные, однако всё такие же беспорядочные и болезненные. Неужели это действительно с ними произошло? Всё это. И Вандер окажется в самом эпицентре. Вандеру придётся объяснять девочкам, что они теперь сироты. Вандеру придётся объяснять Силко, почему он так поступил. Вандеру придётся объяснять толпе, почему они никогда, никогда больше не посмеют рыпнуться на Пилтовер. Снова и снова, снова и снова, Вандеру нужно будет искать слова, Вандеру нужно будет дышать, как Фелиция его учила, Вандеру нужно будет измениться, стать для других примером, а потом осознать, что он стал примером и вести себя соответствующе… В этом виноват не только Вандер. Но ему придётся всё это разгребать.       Он опускает голову. Нужно что-то делать, пока лёд не растаял.