Иисус, Он и Я

Ужин прошёл не то чтобы незаметно — скорее, как вялое покачивание между безопасными темами: работа, Баку, Дублин. Что именно она собиралась посмотреть, о чём будет конференция, почему здесь, в Ирландии, ей должно понравиться. Хозьер в этих разговорах почти не участвовал — не из-за отсутствия интереса, а скорее от истощения. Казалось, к десерту он уже исчерпал весь запас внимания и лишь иногда бросал равнодушный взгляд на Рагима, который пытался поддерживать беседу. Выпили две или три бутылки вина, много курили. После ужина Насиба и Рагим вышли на балкон. Хозьер остался сидеть в кресле, молчаливый и будто погружённый в собственную неподвижность. — Я так рад, что ты приехала, — сказал Рагим, роясь в карманах в поисках сигарет. — А ты? Я правда думаю, что здесь тебе станет лучше. Сменишь обстановку. Я ведь... Он замолчал, не договорив. Насиба кивнула, но её взгляд скользнул через стекло обратно в гостиную, на фигуру Хозьера, сидящего в кресле и уставившегося куда-то в пустоту. Пасмурный город, дом, где Рагим живёт с этим своим депрессивным недо-любовником... Да, здесь определённо станет легче. Главное, чтобы было где выспаться. — Я просто устала сейчас. Может, пойдём спать? — сказала она наконец. — Спать? Да, конечно! — оживился Рагим, наконец отыскав сигареты. — Ты права, у тебя был длинный перелёт, а мы засиделись. Иди, иди, мы тоже скоро пойдём. Доброй ночи! Он крепко обнял её, уткнувшись носом в шею. В этом объятии чувствовалась невысказанная боль, от которой Насиба задумалась: кому эта поездка нужна больше? Когда она пожелала всем сладких снов, Хозьер лишь кивнул, не отрываясь от своего кресла. Какая разница? Лунный свет выхватывал его фигуру, длинные кудрявые волосы напоминали образы святых с древних икон. Наутро вставать было тяжело. Солнечный свет раздражал глаза, а тяжёлая голова напоминала о вчерашнем вечере. В доме было подозрительно тихо. После душа Насиба спустилась вниз и застала Хозьера всё в том же кресле, но теперь с гитарой. Он поднял на неё уставший взгляд и слегка улыбнулся. — Доброе утро. Рагим уехал в офис. Будешь кофе? — Да, давай. — С молоком? — Угу. Через несколько минут, под ритмичное жужжание кофемашины, они сидели на балконе с чашками кофе в руках. Тишина давила, и Насиба решила её заполнить: — Ты давно занимаешься музыкой? — Сколько себя помню. Но сейчас я взял паузу. — Хм. — В последнее время мне ничего не нравится, — сказал он, повернувшись к ней. — Из того, что я делаю. Мне сложно взяться за что-то. Как будто хочу, но не получается. Эта пауза вынужденная. Я бы не хотел сидеть тут затворником, но... Он замолчал, снова уставившись куда-то в пустоту. — А ты? Всегда хотела заниматься медициной? Его тон был таким же дежурным, как за ужином, с лёгким оттенком безразличия. — Да. Но сейчас тоже взяла паузу. Тоже вынужденную. Конференция — скорее повод выбраться куда-то. Она даже не по моей специальности, там... — Понял, понял, — перебил он, закуривая сигарету. — Рагим хороший человек. Эта реплика повисла в воздухе, как недосказанность, хотя оправдываться ему вроде бы было не за что. — Да, он замечательный, — сказала Насиба. — И ты. Этот дом... Спасибо, что позвали меня и позволили остаться. Хозьер жестом остановил её, и она невольно отметила, какие у него длинные и худые пальцы. — Я только рад, — сказал он спокойно. Тишина снова накрыла их, но теперь казалась уже не такой напряженной. Насиба удивилась, но согласилась. Она не ожидала, что за утренней монотонностью разговоров последует что-то столь конкретное. Они вышли на улицу, и прохладный воздух словно приник к её коже. Улицы Дублина оказались тише, чем она представляла: дома с цветными дверями, крошечные магазины, запах свежевыпеченного хлеба из ближайшей пекарни. Хозьер шёл немного впереди, почти не оборачиваясь, но иногда бросал фразы — короткие, будто отрывки воспоминаний. — Здесь я писал одну из своих песен. Тогда шёл дождь, и окно запотело, так что я видел только тени людей, проходящих мимо. — А здесь, — он кивнул на небольшое кафе, — можно взять лучший кофе в этом районе. Они остановились у моста. Под ними медленно текла река, её мутные воды переливались под тусклым светом зимнего солнца. — Ты часто гуляешь здесь? — спросила она. — Редко. Я в последнее время домосед. Его голос был ровным, но в словах чувствовалось какое-то напряжение, будто он старался выбирать их с особой осторожностью. После прогулки по городу они вернулись домой, но Хозьер предложил ещё одно: — Если не устала, могу показать лес. Он совсем рядом. Она кивнула. Город был хорош, но её что-то тянуло к этой идее — к лесу, к тишине, которую обещали его слова. Лес оказался густым и мокрым от недавнего дождя. Под ногами мягко пружинил мох, свет пробивался сквозь кроны деревьев редкими полосами. В воздухе пахло сырой землёй и влажной корой. Они шли молча, и это молчание казалось естественным продолжением их утренних разговоров. — Ты часто приходишь сюда? — спросила она, когда они остановились у ручья. — Почти каждый день. Чтобы плесенью не покрыться. И совсем рядом с домом. Он сел на камень у воды, опустив пальцы в ледяной поток. Она наблюдала за ним, не зная, что сказать. Его фигура, согнутая под сводом высоких деревьев, напомнила ей старую фотографию Иисуса в саду Гефсиманском, которую она видела в детстве. День казался длинным и странным, растянувшимся, как плёнка старого фильма. Она обернулась к Хозьеру, и вдруг, будто не по своей воле, произнесла: — У меня пациент умер. Парень, двадцать пять лет. Всё произошло быстро. Родители обратились поздно, а я… Я сделала всё, что могла. Или не сделала. Теперь уже не узнаешь. Её голос дрогнул, и она внезапно почувствовала, как слова, прежде застрявшие где-то в горле, теперь вырываются сами собой. — Я же врач. Такое бывает. Все врачи через это проходят. Но у меня это первый раз. И он умер у меня на руках. Она отвернулась, чтобы скрыть слёзы, но их уже было не остановить. Они текли большими, молчаливыми потоками, падая на рукава её ветровки. Хозьер сидел молча, не шевелясь. Только его взгляд чуть изменился — не остался холодным, но и не стал слишком тёплым. Что-то среднее, как осенний воздух. — Ты думаешь, это из-за тебя? — его голос был тихим, ровным. — Я не знаю, — шёпотом ответила она. Она ожидала услышать что-то дежурное: «Это не твоя вина» или «Так бывает». Но он молчал. Молчание было обволакивающее, неутомимое, как прилив. Насиба закрыла лицо руками. — Прости, это так глупо. Она почувствовала, как он приблизился, осторожно коснувшись её плеча. Это прикосновение не было ни утешением, ни поддержкой — скорее, напоминанием о том, что он всё ещё здесь. Она повернулась к нему, надеясь сказать ещё что-то, но вместо этого уткнулась лбом в его грудь. Он не обнял её крепко, не прижал к себе — его руки слегка касались её спины, будто он боялся сделать лишнее движение. Запах кофе, сигарет и его кожи заполнил всё пространство вокруг неё. Она закрыла глаза, задержавшись в этом тепле всего на несколько секунд. Потом он сделал шаг назад. — Пошли? Рагим скоро вернётся. И они пошли. В доме было тихо. Насиба стояла под горячим душем, чувствуя, как вода смывает с неё тяжесть дня. После этого стало чуть легче дышать, но мысли всё ещё путались в голове. Когда она сушила волосы в своей комнате, раздался стук в дверь. — Можно? Он вошёл, не дожидаясь ответа. Она обернулась: Хозьер держал в руках флешку. — Эти песни я написал несколько месяцев назад, — сказал он. — Тогда я думал, что выпущу альбом, а потом повешусь. Он говорил, как о чём-то будничном, как будто это было частью плана на день, который он так и не выполнил. — Потом я встретил Рагима. Эти песни никто не слышал. После того, что ты сказала… я вдруг задумался. О цене человеческой жизни. Он положил флешку на кровать, словно избавляясь от неё. — Послушаешь, если захочешь. Он уже был у двери, когда она заговорила: — Ты не должен мне их показывать, если это слишком личное. Он остановился, обернулся. — Я знаю, что не должен, — отрезал он — Я просто решил, что хочу это сделать. Она растерялась, пытаясь уловить что-то в его голосе или лице. Но он был спокоен, почти равнодушен. — Рагим ненавидит ждать, — добавил он. — Собирайся быстрее. И ушёл. Его слова — про альбом, про Рагима, про её откровение — звучали так, будто он только что отдал ей часть себя, но тут же забрал назад. Насиба сидела на краю кровати, глядя на флешку, и чувствовала, как в комнате остаётся лёгкий запах табака и дождя, который он принёс с улицы.