Стихи

я чувствую запах пороха, и какие-то выстрелы сзади, хватают меня за плечо и бросают в окоп. никогда не бывал я в настолько затяжной засаде, и ведь достанется всем нам единый гроб. если я всё-таки выберусь: целым и невредимым, да хотя бы живым; не обязательно целым. почти не тревожат вибрации земли ощутимые, но что тревожит — так это моих товарищей хрипы. такие же, какие я слышал в мед блоке, где была приятная медсестра одинокая. я тогда был на неспокойном востоке, но спокойствие дарила та черноокая. тащила меня с поля боя: не пожалела сил, сшивала вживую мои рваные раны. а я даже имя не помнил, о чем же было ещё просить? в голове был лишь предсмертный туман. тогда все обсуждали неясного в мнениях политика, на каждом углу кричали ему оскорбления. ведающего хрен знает что, с другого материка, заслужил, говорят, предательством уважение. а если уж про предателей, то был интересный случай: он был из Китая, японцами чуть ли не до смерти оказался замучен. перешёл на их сторону, родной отряд был мрачнее тучи, хотя, по правде, гнездо там было паучье. правильно сделал: своя шкура важнее; я это понял, как только в плену увидел вживую эсэсовца. суровый мужик, а рядом дочь — его копия, не советы-враги, а она ему главная соперница. тогда я лишился своего первого глаза, спасибо, что хоть руки обе оставили. хотя был шанс, что сгниют от какой-нибудь дикой заразы, грозила не только камера, а почти что японское безглавие. но вместо меня тогда убили молодого еврея, не чистокровного, как я понял. тяжело было видеть как его труп на стены глазея, помехой мне стали связанные руки, а так я бы обязательно обнял. потому что увидел жалкие слёзы суровой матери, которая не была надзирателем, но почему-то ее привели. в эти жуткие и гнилые до самого верха лагери, еврея родители своей связью его на смерть обрекли. но когда-то тут были японцы, упоминала вскользь в разговоре об этом дочь немца. ужасные, на самом деле, они миротворцы, расчленили на опыты несчастного красноармейца. а его друг безжалостно резал руки, кровь заливала весь пол: дышать стало тошно. когда говорил по-польски слова о вечной разлуке, он точно не знал, как же смерть на деле роскошна. но эти времена кончились, а меня забросило дальше, я помню театры Италии и местных красавиц. одна из них пела без единой на моем слухе фальши, но обокрал однажды меня какой-то мерзавец. с ловкими пальцами и серой моралью, как падальщики в диком мире — в нашем пусть мародёры. с редкими татуировками в виде спиралей, а когда-то они маленькими пели в церковном хоре. бывал в нашем обществе ещё и француз, какой-то любитель гаданий и сказок. настроение хорошее: предсказанием, сказал, поделюсь, о том, какой станет чья-то последняя фраза. — «вот увидишь, он застрелится в бункере, заскулит жалко осиротевшая там овчарка!» ему грозят за эти речи медпунктами, а он все смотрит на поглощенную в закат Триумфальную Арку. дошли позже до меня слухи, о каком-то священнике на краю острова. что дьявол церковный — это просто кликуха, на деле он не помнил и отчества. так сильно травмирована войной та монашка уродливая, чисто по-человечески: мне ее жаль. но она будто бы в рай сразу оформленная, в глазах ее ни разу не бывала печаль. встречался мне не раз потом польский солдат, тот самый, не спасший своего мертвого друга. не веселит он — как раньше — девчат, превратился в раба этой войны бывший хитрюга. в глазах беспризорных детей потеряно детство, сразу же с того дня, как стали чьи-то дети осиротевшими. не помогло маленькому даже глупое бегство, в последний раз я на него смотрел глазом остекленевшим. была ещё француженка на передовой, не забуду я то, как ей перерезали горло. ещё месяц лежал её труп в окопе гнилой, вот тогда не помогло заглушить боль даже едкое пойло. я с презрением глядел на ублюдочного доктора, который с издёвкой относился к больным. поганого, плюющего в лица ради доллара, я мечтал, чтобы с моей помощью однажды он стал немым. приучат безумную Японию смирению и покорности, научат как вести себя в адекватном обществе. всё вещал дипломат с сербскими кóрнями, а сам, наверняка, сгорал в одиночестве в своем сектантском сообществе. и я вспомню об этом убожестве скоро, но пока что я не думаю о таких глупостях. объявление: поиск на фронт волонтёра, написанное каким-то уродом в контузиях. но да, я вернусь на войну, потому что меня уже не спасти, здесь, в преддверии потерянного поколения. мне надоело быть среди зависимостей взаперти, найду я в убийствах для своей души успокоение. и тогда я увижу предателя тех китайцев впервые, чего-то забывшего вдалеке от острова Азии. обстановка предвещала вести дурные, так надоело кровавое однообразие. его любимую немку отослали подальше, в то время как он был отправлен сюда. какие рейсы на тот свет ближайшие? ещё один бой, и убьет его душу среда. как убила ту самую медсестру на востоке, я понял, хрипели не люди, а её лёгкие. уже в том медблоке: она была у смерти на пороге, но выжил я, с глупой и не мешающей жить патологией. предателя-то расстрелял тот самый эсэсовец, так и не узнал он, как погибла его любимая. выдал им правду какой-то беженец: сгорела от ожогов дева под Хиросимой. хруст рёбер и рваный вздох, красавица хриплым голосом начала петь. жаль не слышу я — от контузии я теперь глох, и без этого легко было бы поседеть. — так и погибну я под завалом, лежат гражданские вместе с солдатами. выдадут награды их генералам, циничными бюрократами. я различаю её песнь лишь по губам, становится размытым совсем мое зрение. спасибо за красивую смерть вам, мадам, хорошая жизнь, кончается представление.