О Рождестве с ошибками

Это было их второе Рождество… — Ты придурок, Ким Ёнджо! Хванун с силой хлопает входной дверью, уходя совершенно злым и расстроенным. Ёнджо тяжело вздыхает и опускает голову на сложенные на столе руки.

12 часов назад. 25 декабря. 9.30 am.

Ёнджо делает последний глоток еще слишком горячего кофе и оставляет чашку на кухонном столе, быстро покидая комнату. По пути хватает телефон с тумбы и сумку с ноутбуком. Уже стоя в прихожей коридора, надев один рукав куртки, останавливается, разворачивается и идет в спальню, где все еще сладко спал его парень – Ё Хванун. Он проходит тихо по пушистому ковру около их кровати и наклоняется к укутанному в одеяло, точно кокон, человеку. Хванун спит безмятежно и спокойно, глубоко дышит и видит кажется сотый сон за это утро. Младший всегда отличался особой любовью ко сну и за все то время, что они живут вместе, он почти никогда не встает, чтобы проводить Ёнджо на работу. Если, конечно, ему самому не нужно куда-то ранним утром. И сегодняшний день не стал исключением. К тому же, у Хвануна был выходной. Ёнджо улыбается, одними уголками губ, глядя на спящего, свернувшегося комочком, словно крохотный котенок, парня. Он наклоняется совсем близко и легко касается губами теплой кожи лица, оставляя на щеке совсем невесомый поцелуй. Лишь бы не разбудить. Хванун во сне сопит и прячет нос в одеяло. В тишине комнаты слышится лишь мерное глубокое дыхание, прерываемое изредка бормотанием в одеяло. Хванун теплый и уютный, свернулся посередине кровати, так что видно было лишь светлые волосы, разметавшиеся по простыне, да подрагивающие во сне темные ресницы. Сейчас атмосфера их маленькой спальни дарила бесконечное спокойствие, тишину и уют. Сердце Ёнджо в очередной раз затопило тепло и нежность. И так сильно захотелось остаться тут, рядом. Никуда не уходить и просто слушать чужое дыхание, наблюдать за трепетом ресниц и редкими солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь плотные шторы. Ёнджо не удерживается и оставляет еще один поцелуй в краешек покрасневшего от тепла ушка и, наконец, уходит. Ведь и без того уже прилично опаздывал на съемки. Этим зимним утром он срочно должен был присутствовать на одном роскошном мероприятии. Ёнджо – фотограф. И сегодня, он вообще-то хотел остаться дома, никуда не ходить и проспать минимум пол дня. Он даже специально отказался от работы на ближайшие несколько дней, так как Рождество и этот праздник он хотел провести с Хвануном. А в итоге был вынужден взять дополнительную работу, потому что другой фотограф внезапно попросил заменить его, слезно уговаривая взять этот простой быстрый заказ. Радовало только то, что компания обещала оплату в двойном размере. Ёнджо вышел на улицу и выдохнул в морозный воздух облачко белого пара. Поднял повыше шарф и зашагал по парковке в сторону своего автомобиля. День обещал быть тяжелым. Хванун тем временем был бесцеремонно и нагло разбужен звонком. От громкости мелодии он резко открыл глаза, испуганный и удивленный. И только когда нашел источник неприятного звука, шаря раскрытыми ладонями по кровати, успокоился. Ворча и матерясь, он, не глядя, принял вызов и из динамика тут же услышал взволнованный голос друга: — Хэй, мне срочно нужна твоя помощь! Я не шучу, это вопрос жизни и смерти, Хванун! — Дончжу, иди к черту! — Ё раздраженно потер рукой лицо и все еще сонно зевал. — Вставай немедленно! Мне нужна помощь, разве ты не слышал, что я сказал? Недовольный голос на том конце заставил таки сонный мозг начать работать и Хванун медленно сел в кровати. Нахмурился, затем уже осознанно спросил: — Что случилось? — Мне срочно нужно купить подарки, а я так ничего и не придумал. — грустно сообщает Дончжу, — Ты обязан спасти меня! — Погоди, подарки… ты хочешь пойти в магазин, в канун Рождества, чтобы выбрать подарок, который сам придумать так и не смог? — Хванун встает с постели и плетется на кухню, попутно ставя чайник на плиту греться, — Ты самоубийца? Там же будет куча народу. Да и я никуда не хочу. — Во-первых, твое «хочу» не принимается. Во-вторых, ты обязан мне помочь! Умоляю! Голос Дончжу с каждым словом приобретает очевидные нотки отчаяния. Хванун не хочет никуда идти, кривится, пока слушает друга, а затем замечает на столе одинокую чашку. Он берет ее в руки. Кофе в ней уже давно остыл, но керамика все еще хранила крохи тепла. Хванун понимает, что Ёнджо, очевидно, срочно ушел на работу и ближайшее время ему придется провести в одиночестве. Хотя этого ему хотелось меньше всего. Поэтому, бросая хмурый взгляд а окно, где крупными хлопьями валил снег, со вздохом соглашается: — Ладно, я собираюсь. — Класс, скоро буду. Дончжу слишком радостно отвечает, тут же сбрасывая вызов, будто бы знал заранее, что ему не откажут. Хванун действительно хотел бы отказать, но… На холодильнике под магнитом с фотографией его самого и Ёнджо из их летней поездки на Чеджу, он замечает белый листок с аккуратными буквами, складывающимися в пару строк записки: «Срочная работа. Постараюсь закончить побыстрее. Прости» Грустный смайлик и сердечко в конце вместо точки, заставляет Хвануна печально улыбнуться. Ведь у них были планы на этот день и праздник. Но, видимо, не все случается так, как им хочется. Он берет в руки телефон и пишет сообщение Ёнджо, рассказывая о своих планах на день пока топает до ванной комнаты. Дончжу оказывается у дверей его квартиры слишком быстро. Хванун только заканчивал завтракать, как услышал нетерпеливый стук и перезвон звонка. — Иду, иду, не тарабань! Хванун дошел до двери и сразу же щелкнул замком, впуская в квартиру холодный воздух с лестничной площадки и своего нетерпеливого друга, закутанного в огромный фиолетовый шарф по самый нос. — Что так долго? — с порога заявляет гость, затем бросает взгляд на друга, с ног до головы и раздраженно замечает, — Ты еще и не оделся! — Не наводи панику, Чжу-я. — Хванун щелкает младшего по носу и уходит на кухню, чтобы убрать за собой после завтрака, — Кому ты до сих пор не смог придумать подарок? Ты же всегда справлялся с этой задачей лучше всех. Его голос, звонкий и громкий, смешивается со стуком посуды и шумом воды. Он спешно помыл несколько тарелок и вышел сразу в коридор, натягивая на ходу теплый свитер. Дончжу тяжело вздыхает, будто все это время был вынужден заниматься невероятно мучительным написанием диссертации, а не тем, чтобы придумать подарок. Поэтому его голос прозвучал преувеличенно драматично: — Я знаю, что хорош в этом, но тут… — Дай угадаю. — тут же перебил его старший, — Это подарок для Гонхак-хёна? Ё надевает куртку на одно плечо, замирает и складывает руки на груди с гаденькой ухмылочкой, прислонившись плечом к косяку. Дончжу смерил его хмурым взглядом из под длинной челки, четко ощущая как горят щеки от стыда и смущения. Он никогда раньше не попадал в такие ситуации с подарками, потому что всегда знал что подарить и вообще это было его чудесной способностью — подбирать классные и нужные вещи. Но сейчас, из-за сложившейся безвыходной ситуации, требующей сторонней помощи, он чувствовал себя уязвленным и Хванун явно задевал его за больное. — Прекрати, — глухо просит он, с угрозой и нотками обиды в голосе. Хванун хитро улыбается, прислоняя пальчик к губам и выдает без тени смущения: — Так и быть, мой милый, хороший друг, я спасу тебя в этой непростой ситуации, — Дончжу смотрит на него недоверчиво, чувствует подвох, а Ё подходит и по плечу хлопает раскрытой ладонью, продолжая, — Я же твой самый классный хён, так. О цене за помощь — договоримся. — Ну ты и засранец, хён. — чуть ли не рыча выдыхает младший, но в итоге вынужденно смиряется со своей участью, — Ладно, только собирайся быстрее. Сон разворачивается и стремительно покидает квартиру, оставляя Хвануна собираться в одиночестве. Снег шел не переставая с самого утра, крупными хлопьями засыпая серый асфальт дорог и тротуаров. Огромное белоснежное покрывало медленно съедало шум и суету мегаполиса. Ёнджо отвел взгляд от медленного танца снежинок, сорвавшихся с серого неба за окном роскошного ресторана, в котором он с самого утра фотографировал именитых гостей. «Еще пара часов» Успокаивает он себя и делает очередной снимок девушки с бокалом в блестящем коктейльном платье яркого красного цвета. Щелчок камеры и еще час проходит в беготне, подборе нужного ракурса, хождении за гостями и с мучительным желанием сбежать. В процессе всего этого Ёнджо не замечает, как к нему неожиданно подходит один из заказчиков - крупный состоятельный мужчина, еле помещающийся в свой праздничный фрак. Он курит дорогую сигару, не обращая никакого внимания на людей рядом, сверкает золотыми перстнями и баснословно дорогими запонками с камнями в шелковой рубашке. Мужчина кладет руку ему на плечо и интересуется: — Хорошие фотографии будут? Знаю, мы не знакомы, но мне рекомендовали Вас как лучшего фотографа. — О, конечно, — Ёнджо приветливо улыбается и низко кланяется, готовый тут же показать свою работу, — хотите взглянуть? Ёнджо чувствует как его окутывает запах дорогого парфюма – приторный и тяжелый, смешанный с дымом табака и нотками кислого алкоголя. Ему хочется отодвинуться и поскорее уйти, но работа обязывает. Кроме того его положение было значительно ниже, чтобы можно было позволить себе отказаться. Мужчина выдыхает облачко табачного дыма и говорит: — Нет, нет. В этом нет нужды, — он улыбается и вновь хлопает по кимову плечу, — сегодня вечером я уже получу готовые фото, мой менеджер должен отправить все. — Сегодня? — Да. Ох, прошу меня извинить, я пойду и, — он приветствует кого-то из гостей в толпе, кратко прощается, — спасибо за работу. Мужчина уходит, тут же переключая все свое внимание на даму в роскошном платье, подошедшую к нему. Ёнджо тяжело вздыхает, осознавая то, что после этого мероприятия ему придется еще до самой ночи торчать в студии, чтобы вовремя закончить обработку фотографий. Обещанная простая работа и легкий заказ оказываются котом в мешке. Ничего из того, что было обещано, не являлось правдой и это была весьма тяжелая работа с катастрофически маленькими сроками. От осознания этого Ёнджо хотелось биться головой об стену. И, первым делом, как только у него появляется свободная минутка, он отчитывает по смс того самого друга, что сейчас его так сильно подставил, умолчав о такой маленькой детали, как очень срочный заказ. Вместе с тем решает прекратить какой-либо контакт с тем человеком, и вынести из этой ситуации урок. Чтобы впредь никогда не верить на слово кому-то, и проверять все перед тем, как согласиться. Уже позже, Ким звонит Сохо, рассказывая ситуацию. — Серьезно?! Ты должен тут же отправить фото? Это же больше сотни снимков! Когда, мать твою, это все успеть! Ёнджо наливает в стакан воды, слушая причитания друга по телефону, и садится за рабочий стол. Электронные часы показывают «6.00 pm». Лишь полчаса назад он вернулся с мероприятия. Но, к сожалению, не к себе домой, а в фото-студию, для работы. Монитор компьютера приветливо загорается синим. Сохо по телефону ругается, прекрасно понимая положение друга. Они уже давно работали вместе и хорошо ладили, становясь из просто коллег – друзьями. — Ага, я застряну с этим заказом до ночи. Не представляю, как все это успеть. — Ёнджо тяжело вздыхает, хмуро глядя на ползущую полоску загрузки фотографий на экране, — Хванун убьет меня. — Да ладно, ты же всегда говоришь, какой он у тебя сладкий мальчик, — Сохо хихикает в трубку, дразня, — будто подобные ему способны на убийство. — Ты многого о нем не знаешь… — И чего же? Хочешь сказать, в отместку, он спрячет твою любимую камеру, а потом ночью закопает куклу вуду на заднем дворе? Наведет порчу на понос… — Сохо, ты — дурак? — Ёнджо смеется негромко, а затем совсем не весело добавляет, — Скорее выгонит из спальни и месяц будет игнорировать. — Хорошо, — Сохо вздыхает в трубку и неожиданно добавляет, — спасу тебя и помогу за проценты, идет? Ёнджо даже на минуту прекращает перелистывать фотографии, отбирая самые лучшие для дальнейшей работы из тысячи кадров, когда слышит это предложение. Сохо никогда не любил сверхурочную работу, часто сбегая и сваливая многие дела на других, особенно, если это было для него невыгодно или неинтересно. Потому то, что он сам предложил помочь, заставило Кима невольно улыбнуться. Чувство поддержки от друга согревало изнутри. — Серьезно? Ли Сохо соизволил поработать сверхурочно? — Ёнджо дразнит по доброму, — То-то снег весь день шел. — Эй, я могу отказаться! — Нет, слова назад не заберешь, я уже скинул тебе часть фотографий. — Вот ведь… — начинает злиться Ли, но не успевает даже договорить фразу, когда вдруг слышит слова старшего, заставляющие его смутиться: — Спасибо, правда, спасибо, Сохо. — Ёнджо выдыхает устало, с теплом благодаря друга за помощь. Хванун, тем временем, прощается с Дончжу у автобусной остановки, недалеко от торгового центра, где они гуляли в поисках подарка. Как ни странно, народу было не так уж и много, поэтому младшие достаточно спокойно и быстро отыскали нужный подарок, также позаботившись о красивой упаковке. Даже Хванун нашел для себя несколько ярких цветных украшений, в виде фонариков, которые планировал повесить дома. В итоге их спонтанной прогулки по магазинам, Дончжу остался совершенно довольный, стоя сейчас под снегом на шумной остановке и прижимая к груди цветастый пакетик с подарком внутри. Хванун, стоя рядом, качнулся с пятки на носок и наклонился к чужому лицу, а затем с хитрой улыбочкой пропел: — Теперь ты мой должник, Сон Дончжу. Мечтательная улыбка вмиг сошла с лица младшего после этих слов, сменяясь раздражением. — Никакой любви и помощи от тебя! — Сон злится и несильно бьет кулаком по плечу своего хёна, заставляя того тут же капризно запищать: — Ой-ой! Все, хватит! Они смеются, в шутку дерутся и толкаются, мешая немногочисленным людям на остановке своей потешной игрой. Совсем скоро подходит транспорт и друзья прощаются. Дончжу спешно заходит в теплый автобус, обняв старшего на прощание и пожелав тому хорошего Рождества. Хванун машет ему, смотря в окна автобуса, а как только тот скрывается за поворотом, разворачивается и уходит, топая по заснеженной улице в сторону дома. По дороге он звонит Ёнджо несколько раз, но тот не отвечает. Хванун заходит в ресторан, выбирает там несколько любимых блюд на вынос, решая, что если приготовить праздничный ужин не вышло, пусть будет хотя бы что-то вкусное. И только сейчас, когда Хванун поднимается к их дому, Ёнджо отвечает на звонок: — Да, Ун-и, что такое? Его голос звучит нервным и уставшим, а еще очень далеким, ведь Хванун совсем не слышит его в их пустой квартире. — Ты все еще не дома…— он совсем немного расстраивается, — я купил наши любимые токпокки на ужин, но видимо, все остынет к твоему приходу. — Прости, я уже собираюсь. Буду через минутку. Хванун кивает и грустно улыбается сам себе, очевидно догадываясь, Ёнджо не придет. Он слишком хорошо его знал, что бы понимать, что старший не появится через минутку и даже через час. Праздник, которого они оба так ждали, был потерян для них двоих, и оба вынуждены провести это время порознь. Ё не спеша поставил на стол посуду и еду. Повесил те самые фонарики на ручки кухонных шкафчиков, а затем зажег праздничную гирлянду, наполняя крохотную светлую кухню яркими бликами огоньков. Поставил на стол несколько зажженных свечей и погасил свет. Полумрак комнаты создавал теплый уют, блики мерцающих лампочек отражались от пустых бокалов и тарелок, играя и переливаясь. Все было так красиво. Хванун сел на подоконник у окна, даже не подумав притронуться к еде, и стал наблюдать за тем, как в желтом свете фонаря в воздухе танцуют редкие белые пушинки снега. Так прошло больше часа. Свеча на столе наконец потухла. Выносить давящую тишину пустой квартиры стало невозможно. Хванун поднялся с места, взял со стола телефон и, быстро одевшись, вышел из тепла квартиры на почти безлюдную улицу. Снег все еще падал редкими снежинками и ночной мороз становился только сильнее. Он получше укутался в теплый пушистый шарф и начал спускаться вдоль по улице. Студия Ёнджо находилась не так далеко от их квартиры, пешком идти — не больше получаса. По дороге Ё обязательно пишет короткое сообщение, спрашивает: когда? Но в ответ получает очередную отговорку. Что злит и только больше расстраивает. Хванун быстро доходит до студии, останавливается возле небольших полутемных окон, за которыми может разглядеть знакомую одинокую фигуру в свете монитора и настольной лампы. Все было в точности, как Хванун предполагал: Ёнджо работал и даже не думал о том, чтобы вернуться домой. Хванун смотрит несколько долгих секунд в окно, протягивает ладонь к ручке входной двери. Ему хочется зайти, накричать, поссориться и выплеснуть накопившуюся за долгое время обиду на старшего. Что тот вечно думает о работе, нечестно обменивает их время. В этот раз у них был уговор: провести Рождество вместе. Но в результате, им не удалось даже вечер провести вдвоем. Обида душила и обжигала Хвануна изнутри, отчего он сильнее сжал ручку двери. Он прикрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и все же зашел внутрь. Колокольчики на двери слабо зазвенели в тишине студии. — Хён, почему? Почему хотя бы сегодня… Голос Хвануна звучит так громко в тишине помещения. Он запинается в словах, когда Ким оборачивается на звук открывшейся двери и с удивлением смотрит на совершенно расстроенного младшего перед собой. Ё проглатывает ком обиды, стирает с щек влажные следы растаявших снежинок, или может быть собственных слез и вновь тихо спрашивает: — …хотя бы сегодня, нельзя было оставить эту проклятую работу? — Хванун, — голос Ёнджо звучит слишком уставшим, даже как будто без эмоций, — ты же понимаешь, что так нужно. — Да, я понимаю и поэтому, — младший смотрит прямо в глаза, — именно поэтому я всегда молчал. Но сколько можно? Хванун все прекрасно понимает, знает, что работа нужна и без этого никак. Но то, что Ёнджо буквально обменивал каждый их свободный общий день на работу — невероятно злило. Да, сейчас им было не просто. Они не так давно стали жить вместе, младший долго искал работу и это накладывало определенные трудности. Большие трудности. Однако, разве это было поводом терять их общее время? И в результате они видели друг друга только спящими последние несколько месяцев. Разве это нормально? Хванун устал от подобного. Он злился и очень скучал по их уютным ленивым вечерам вместе. — Хванун… Ёнджо делает попытку объясниться, сказать хотя бы несколько слов в свою защиту. Но Хванун опережает его, выпуская накопившуюся обиду и злость резкими словами: — Ты придурок, Ким Ёнджо! Дверь студии за ним громко хлопает, оглушительно звеня колокольчиками на тонкой леске. Ким тяжело выдыхает и бессильно опускает голову на рабочий стол. Но лишь на пару секунд, чтобы затем схватить куртку и выбежать следом. Ёнджо догоняет его быстро, замечает одинокую фигуру вдоль по тротуару, и хватает за край длинного рукава куртки. Хванун останавливается, но не оборачивается. Они оба замирают посреди почти пустой улицы. Снег переливается маленькими искорками в свете ярких желтых фонарей, точно россыпь драгоценных бриллиантов. Яркие цветные огоньки гирлянд светятся в витринах давно закрытых магазинов, бросая причудливые цветастые тени сквозь темные стекла. Они стоят около одной из таких витрин, панорамное окно которой было украшено множеством гирлянд, блестящей мишурой и маленькими веточками омелы и падуба с красными ягодами. Было холодно. От мороза кожа щек покраснела, а с губ срывался густой белый пар. — Хванун, прости меня. Ёнджо до этого не понимал чувства младшего, плохо осознавая, что своими действиями мог сделать ему больно, хоть те и были продиктованы желанием сделать их жизнь лучше. Младший никогда не говорил ничего о своих чувствах. Не говорил как на самом деле ему одиноко сейчас. Ёнджо думал, что хорошая работа и финансовая стабильность закроют все потребности, но в то же время упустил самое важное. Хванун ведь никогда не просил дорогих подарков и роскошной жизни. Ему просто нужен был Ёнджо рядом. — Отпусти, — Хванун оборачивается и сердито дергает рукой, которую все еще держал старший. В глазах блестели под бликами огней скопившиеся слезы, — отпусти, ну. Я не хочу с тобой разговаривать. Ёнджо делает шаг вперед, становясь ближе, протягивает руку и мягко стирает шершавыми холодными пальцами сорвавшиеся с ресниц капли, говоря негромко: — Хванун-и, мне очень жаль, что все так вышло. В этот раз я правда очень виноват. Прости. Младший смотрит на него сердито, хмуря густые брови за торчащей из-под шапки челки, но не отворачивается, от прикосновения и не уходит. — Ненавижу тебя, ты знаешь?— в голосе Ё все еще слышна явная обида. — Но ты любишь меня. — возражает Ёнджо, улыбается и переплетает их замерзшие пальцы, сцепляя руки в замок. — Сейчас, я тебя ненавижу. — А я люблю тебя, малыш. Они до глупого по-детски припираются, стоя посреди улицы у светящейся огнями витрины закрытого магазина. Ёнджо хитро улыбается, по кошачьи склоняя голову вбок, и наклоняется ближе к чужому лицу. Хванун смиряет своего парня хмурым взглядом, поднимает руки к чужой куртке и резко опускает тому на глаза капюшон, решая таким образом поставить точку в их споре и оказаться в итоге победителем. Все еще обиженным, но смущенным от неожиданного признания старшего. Щеки покалывало от прильнувшей к лицу краски, и с трудом удавалось сдержать улыбку. Ёнджо, на секунду, теряется, когда резко и неожиданно перестает видеть из-за капюшона на глазах, но в тот же момент, рефлекторно, чтобы не упасть, хватается за младшего, сцепляя руки в замок на его талии. Хванун оказывается в ловушке. Ёнджо скидывает капюшон с лица и недовольно смотрит. Притягивает грубо и резко к себе, ближе. Хванун вынужденно цепляется пальцами за чужие плечи, оказавшись прижатым к чужому телу. Слишком близко. — Я все еще злюсь, Ёнджо. — опасно предупреждает, но в уголках губ прячется улыбка. — Отпусти, а то получишь. — Ага, боюсь-боюсь. Ёнджо театрально вздыхает всем видом показывает, как ему на самом деле «страшно», но даже не думает отпустить, вопреки собственным словам. Он мельком бросает взгляд в окно витрины старого магазинчика, у которого они стоят, замечая над их головами веточку омелы в узелке красной ленты, под вывеской. Ёнджо хитро улыбается и наклоняется к чужому лицу, говоря на ухо: — Ты стоишь прямо под омелой, и мне разрешено поцеловать тебя, даже если ты злишься. Он касается невесомо холодной щеки носом, совсем как домашний кот, вдыхая родной запах парфюма, прижимается на миг щекой к щеке. Оставляет легкий поцелуй на покрасневшей от мороза коже, затем целует в уголок губ и сами губы, ненавязчиво нежно, чтобы потом почти сразу отстраниться. — Рождество уже давно наступило, ты опоздал. — замечает после Хванун, смотря в темные глаза Ёнджо, но уже без тени обиды и притворной злости. Старший грустно улыбается, опуская голову, чувствуя укол совести из-за испорченного по его вине праздника, и выдыхает куда то вниз тихое: — Прости. Но Хванун заставляет посмотреть ему в глаза, мягко проводит рукой по щеке к затылку, зарываясь пальцами в густые темные волосы. Он улыбается ободряюще и сам целует, в этот раз по-настоящему, открываясь навстречу. Все же Хванун и правда так сильно любил Ёнджо, с удовольствием отдавая всего себя этим отношениям, целуя каждый раз так, чтобы передать все не высказанные вслух чувства. Злиться долго было просто невозможно. Хвануну холодно, поэтому он пролазит под расстегнутую кимову куртку и крепко обнимает, прижимаясь щекой к груди там, где мерно стучит сердце. Ёнджо обнимает в ответ, оставляет короткий поцелуй в макушку и довольно улыбается. Домой они возвращаются далеко за полночь. Замерзшие и уставшие, с прилипшим снегом на джинсах и шарфах от игры в снежки по дороге. Пока раздеваются, дурачатся и брызгаются теплой водой в ванной, а после греют давно остывшую еду в сковороде. Ёнджо включает ненавязчивую музыку, тихо, лишь для фона. Открывает шампанское и разливает по бокалам. В пузырьках отражаются блики огоньков цветной гирлянды. Кухня наполняется запахом еды, теплым смехом и голосами. Они болтают, пока разогревают ужин, а потом едят прямо с горячей сковородки, не утруждая себя раскладыванием блюд по посуде. Им уютно и весело так: по простому, без принятого торжества и лоска. — Ты весь перепачкался, хён! Хванун смеется, тянется за салфеткой и стирает капли масляного темного соуса с чужой щеки. — Просто очень вкусно. Попробуй. Ёнджо в благодарность за заботу кивает и берет немного риса палочками, обмакивая в пряном соусе, протягивает еду младшему. Хванун послушно открывает рот и позволяет покормить себя, чтобы пробовать то, что так понравилось Ёнджо. — Вкусно? Ёнджо спрашивает тут же и во взгляде его сияет золотистыми искорками счастье, ровно такое же, как и в карих глазах Хвануна. — Очень. Правда-правда. Старший оставляет приборы и тянется через стол чтобы поцеловать. Хванун удивляется лишь на мгновение, но потом расслабляется и отвечает, полностью отдаваясь теплому чувству, разлившемуся в груди пузырьками шампанского.

<год спустя>

Солнечные лучи только-только показались из-за серых облаков, мягко заливая спальню золотистым светом. Зимой солнце вставало особенно поздно, а в пасмурную погоду и вовсе почти не появлялось. В этот день солнечные зайчики активно гуляли по комнате, пока один из них не попал в зеркало, отражаясь следом на лице спящего человека. Ёнджо нахмурился во сне и спрятал глаза за собственной рукой, уткнувшись в нее лицом, точно большой кот. Еще с пол часа ему удалось мирно поспать, пока посторонний шум и резкий стук, доносившийся из других комнат, не вытащил его из царства Морфея. Он приоткрыл один глаз и пошарил рукой по кровати, к удивлению, не находя рядом никого. Нахмурился и сел. Ёнджо вчера, а точнее сегодня, очень поздно лег спать, ведь накануне заканчивал очередной проект, из-за чего пришлось задержаться в студии до поздней ночи. Помимо этого нужно было закончить несколько мелких дел, чтобы не оставалось никаких хвостов. Оттого этим утром он проснулся преступно поздно. Так поздно, что даже его всегда спящий до самого обеда парень уже давно покинул постель. Ёнджо зевнул и потянулся, ощущая себя все еще очень сонным. В этот самый момент, когда он раздумывал над тем, стоит ли вообще вставать и проверять, что там так шумно упало, из-за приоткрытой двери появилась пара маленьких острых ушей, а затем черный любопытный нос. Уловив тихий шум, маленький щенок тут же прибежал проверить, что происходит в спальне. Завидев проснувшегося, он тут же забежал в комнату, проворно забираясь на пуф, а с него прямо в кровать, чтобы с веселым лаем окончательно разбудить сонного хозяина. — Привет, Санни, — Ёнджо чешет активного пса за белым ушком, подставляясь под поцелуи шершавым языком, когда малыш прыгает на него, вставая на задние лапки, — ох, тише-тише. Щенок ластится, вьется юлой и беспокойно ерзает в руках, путается в одеяле и смешно виляет пушистым хвостом. На шум и лай с кухни пришел Хванун, по дороге тихо подзывая активного щенка: — Санни, иди сюда! Ёнджо-хёну надо поспать. Младший входит в комнату, но останавливается у дверей, осматривая развернувшуюся перед ним картину: лохматого Ёнджо, который игриво рычал и хлопал по одеялу, где в этот момент прятался и гавкал Санни, то высовывая мордочку, то снова прячась. Так продолжалось пока в какой-то момент щенку не надоели прятки и он с громким «гав» бросился прямо на хозяина, запрыгивая тому на скрещенные ноги. Ёнджо не ожидал такой реакции, рефлекторно резко отклонился назад и почти потерял равновесие, чуть не заваливаясь набок. Эта ситуация заставила Хвануна рассмеяться. — Хён, скажи честно, тебе точно двадцать восемь? Или ты мне врал все это время? Ким поднимает голову от щенка и смотрит на парня перед собой, потом поворачивается к Санни и обидчиво замечает: — Он говорит, что мы с тобой глупые дети. Разве не обидно слышать это от малыша Ун-и? — Ёнджо! — Хванун подходит и пихает старшего в плечо, — Я же просил не называть меня так. — Но, — старший цепляет пальцами резинку хвануновых домашних штанов и тянет на себя, заставляя того сесть на кровать и попасть в кольцо крепких рук, — тебе ведь это нравится. Признай уже. — Совсем нет! Ерунда какая. Хванун дуется, скрещивает руки и отворачивается, но все еще послушно сидит на кровати, крепко прижатый к теплой груди Ёнджо. Старший этим пользуется, утыкается носом куда-то за ухом, мажет горячими губами по коже и оставляет тонкую дорожку поцелуев до самого плеча, руками забираясь под растянутую футболку. Хванун не сопротивляется, только больше расслабляется и опускает голову на чужое плечо позади себя, открываясь и подставляясь под нежную ласку. С кухни послышался тихий свист чайника, с каждой секундой становившийся все громче. Это заставило их прерваться. — Хён, надо выключить чайник. — Хванун разочарованно выдыхает слова, с трудом открывая глаза. — Хорошо. — Ёнджо послушно расцепляет руки, перед тем как отпустить младшего, оставляет на румяной щеке короткий поцелуй. — Пойду в душ. Хванун уходит. Ёнджо, наконец, встает, заправляет постель и топает в душ, под громкое тявканье Санни, который с радостью носится из кухни в ванную поочередно рассказывая что-то на собачьем обоим своим хозяевам, пока совсем не устает и не ложится на свою любимую серую лежанку с желтым одеяльцем внутри. Когда Ёнджо выходит из ванной, Хванун занят приготовлением простенькой рисовой каши на завтрак и нескольких тостов. Он садится за стол, где уже стоит чашка с горячим кофе, и, подперев голову кулаком, с ленивым любопытством наблюдает за младшим: как тот тихо напевает какую-то популярную мелодию за готовкой и слегка покачивает бедрами в такт, параллельно с этим намазывая сладкий клубничный джем на хрустящие тосты. Из гостиной доносится приглушенное бормотание телевизора. За окном понемногу сгущаются снежные тучи и несколько мелких снежинок, словно блестки, кружатся в редких лучах солнца. Часы показывали около одиннадцати утра. Сейчас, этим утром в канун Рождества, сидя на маленькой кухне, слушая тихое копошение Санни и наблюдая за сосредоточенным Хвануном, Ёнджо ощущал бесконечную правильность момента и такое невероятное спокойствие, словно именно сейчас он оказался в собственной мечте. Все было правильно, так, как должно было быть. От этого чувства каждая клеточка тела наполнялась сияющим теплом, согревая изнутри. Он сделал маленький глоток кофе и зацепился взглядом за блестящую мишуру на кухонных шкафчиках, только сейчас замечая небольшие преображения в интерьере. Яркие пушистые ленты опутывали ручки почти всех шкафчиков, несколько расположились на цветочных горшках. Окно украшала электрическая гирлянда с фигурами месяца и звезд, а под часами на стене висел красный бант. На нем Ёнджо остановил свой взгляд и спросил, удивленно: — Ун-и, когда ты успел все украсить? — Ах, это, — Хванун поставил кастрюльку с кашей на подставку под горячее на столе и проследил за взглядом старшего, рассказывая, — вчера, пока ждали тебя с работы, мы решили немного принарядить дом. Красиво вышло, правда? — Мы? — Ага, Санни помогал мне. — Хванун облокачивается обеими руками о стол, чтобы сесть подогнув одну ногу под себя. Берет кусочек тоста с джемом и кусает, продолжая рассказ, — Он таскал мишуру из коробки в гостиной, приносил мне. Несколько раз даже успел запутаться в длинных гирляндах. Это было очень забавно. — Значит, следы зубов на бантике – это мне не показалось? — неуверенно спрашивает старший, кивая в сторону банта. — Тебе не показалось. — Хванун улыбается, полностью подтверждая чужие слова. Ёнджо живо представляет себе эту картину, как щенок неуклюже тащит и путается короткими лапками, спотыкается и запинается, держа в зубах колючую и слишком длинную для него гирлянду. Они оба не сговариваясь смотрят на уснувшего Санни и смеются. Заразительно и искренне. В этот момент у Ёнджо звонит телефон, громкой мелодией нарушая уют царившей атмосферы. Он берет в руки мобильник, хмурится и сказав лишь: «это по работе, я быстро», отвечает на звонок и тут же уходит, закрыв дверь в спальню. Хванун хмурится, провожая его спину тревожным взглядом и без аппетита жует кашу. Он с трудом подавляет в себе желание пойти следом, чтобы подслушать чужой разговор. Хванун волнуется и нервно мнет в руках цветную салфетку, превращая изображение снеговика на ней в мятый комок с мелкими рваными дырками. Звонки по работе в выходной день никогда не заканчиваются чем-то хорошим. Тем более сегодня, в канун Рождества, совершенно не хотелось повторения прошлогодней истории, когда Ёнджо был вынужден провести весь день на работе и в конце концов они даже поругались. После этого Хванун еще неделю игнорировал Ёнджо, избегал и не разговаривал, четко показывая, как сильно задела его эта ситуация. Накопленная за долгое время обида не давала просто забыть об этом сразу. Конечно, потом они поговорили. Но эта неделя была для них уроком. Когда Ёнджо вернулся на кухню после разговора по телефону, Хванун без настроения все еще продолжал скручивать несчастную салфетку, а затем тихо спросил, не поднимая взгляда от стола: — Что случилось? Тебе срочно нужно в студию? — Что? Зачем? — старший садится за стол с удивлением глядя на расстроенного парня перед собой. — Ну, обычно, если звонят по работе, то тебе всегда нужно куда-то ехать. — Ё говорит тише с каждым словом, в конце концов разорвав измятую несчастную салфетку. — У меня же выходной, какая работа, — Ёнджо тянется через стол к его руке и мягко касается сжатых пальцев, заставляя обратить на себя внимание, — к тому же, разве мы не договорились — все праздники отмечать вместе и никаких исключений. — Но вдруг это что-то срочное? Я же понимаю, что не всегда все идет как мы хотим. — Уж не знаю, как ты, но я планировал весь день провести в постели за просмотром «Один дома». Может быть разок выйти на улицу поиграть в снежки, а вечером приготовить праздничный ужин и встретить с тобой Рождество. — Ким перечисляет свои пожелания на день, приступая, наконец, к еде и откусывая пару кусочков от сладкого хлеба, а затем, как бы между делом интересуется, — Или у тебя другие планы, Хванун? — Ёнджо-хён… Хванун куксится, строит совсем мило-расстроенную мордашку, будто вот-вот расплачется и Ёнджо, вздохнув, в очередной раз оставляет еду, поворачивается на стуле и тянет за руку младшего к себе, говоря: — Иди сюда. Хванун сразу же встает с места, обходит маленький стол, переходя на противоположную сторону, и усаживается в раскрытые объятия Ёнджо, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Ким улыбается, находя такую реакцию невероятно милой, до щемящей нежности в груди. Мягко гладит по спине ладонью и прижимается щекой к лохматой копне светлых волос. — Малыш, ты и твои чувства всегда будут для меня на первом месте. К тому же, я учел ошибки прошлого, постараюсь больше не повторять их, обещаю. Тихий голос Ёнджо действовал успокаивающе, вкупе с нежными прикосновениями и родным для Хвануна теплом и запахом. Он оторвался от чужого плеча и прямо взглянул в темные глаза напротив, чтобы затем поцеловать, вместо каких либо слов. Нетерпеливо, вкладывая все свои эмоции и чувства. Ёнджо улыбается прямо в поцелуй и покрепче сжимает в руках стройную талию, удерживая на коленях драгоценную ношу. — Завтрак остынет. — все же оторвавшись, проговаривает Хванун, но пересаживаться за свое место не спешит. — Хочешь покормлю тебя? — игриво предлагает Ёнджо, пододвигая тарелку с едой младшего ближе к себе. — Я что ребенок по-твоему? – возмущенные нотки в хвануновом голосе были слышны достаточно отчетливо. — Да, ты же мой малыш. — Хён! Фу! Хванун глаза закатывает, кривится недовольно, вызывая смех у Кима. Потом, они все же завтракают остывшей, чуть теплой, едой, а после решают посмотреть рождественский фильм. Ёнджо готовит попкорн и пару простых закусок, не забывает достать из шкафчика припрятанные сладости и снеки: сладкие и соленые. Все умещается на несколько тарелок и переносится в гостиную, где стоял большой телевизор. Там Хванун уже притащил пару теплых пледов и сейчас сидел подогнув под себя колени, пока сосредоточенно выбирал фильм. — Может посмотрим «Гарри Поттера»? — он задирает голову вверх, когда старший проходит мимо дивана, где сидел Ё, на что вместо ответа получает короткий поцелуй. — Хорошо, я не против. Ёнджо садится рядом, ставит аккуратно на стол большую круглую тарелку с покорном и младший ворует оттуда несколько сладких пушистых зерен. Он сует одно из них Киму, попробовать, а затем немного ерзает, что бы поудобнее усесться, используя в качестве опоры Ёнджо. Санни тоже присоединяется, забираясь к родителям на диван и пристраивая свою пушистую попку рядышком. Правда, совсем скоро щенок заснул, тихо посапывая. Однако, где-то к концу первой части фильма, просмотр оказался заброшен. Хвануну неожиданно резко стало скучно и он, не найдя занятия интереснее, стал накручивать на палец темные прядки волнистых волос Ёнджо, а потом и вовсе переключился на ленивые поцелуи, дорожкой вдоль венки на шее. Старший не стал даже сопротивляться, почти сразу отвечая на нежность взаимной нежностью и касаниями, переключая все внимание младшего на свои губы. За поцелуями, переходящими из нежных и ленивых в более настойчивые и жадные, они не заметили, как на экране показались титры, а затем автоматически началась вторая часть фильма. Но им обоим, слишком занятыми друг другом, было абсолютно все равно. В какой-то момент Хванун осторожно, не разрывая их поцелуя, поднимается с дивана, встает, сжимает в пальцах толстовку Ёнджо и тянет его за собой. Отрывается от любимых губ и полушепотом горячо выдыхает: — Идем в спальню, хён. — Погоди, фильм…— старший делает крохотную попытку остановить, пока у них еще была возможность вернуться к просмотру, — потом ведь скажешь, что это я тебя отвлекал. — Плевать. — Хванун все еще настойчиво тянет, заставляет Ёнджо встать рядом, близко-близко, прижимается, смотрит совсем пьяными от желания глазами и говорит, — Я хочу тебя, а не смотреть какой-то дурацкий фильм. Дважды повторять не приходится. В спальню его уже настойчиво ведет сам Ёнджо, коротко целует и садится на край кровати, притягивая к себе. Обнимает за талию и утыкается носом в живот, оставляя мягкое прикосновение губ через домашнюю футболку — совсем чистое и невинное касание. Хванун смущенно улыбается, проводит руками по растрепавшимся волосам Ёнджо и садится на чужие колени. Наклоняется чуть ниже, чтобы со всей любовью поцеловать. Ёнджо тянет за край хвануновой футболки, задирает вверх и торопливо снимает, сразу же касаясь пальцами горячей кожи, от чего у младшего выступают мурашки. Совсем скоро к футболке добавляется и вся прочая одежда. Хванун проводит ладонями от широких плеч к груди любимого. Ему уже так давно знаком каждый миллиметр чужого тела, но каждый раз это будто впервые. Он чувствует как под ладонью гулко стучит сердце и ловит пьяный, до безумия жадный, взгляд Ёнджо на себе, с яркими искрами на дне зрачка. Хванун тяжело сглатывает вязкую слюну, ощущая как горит собственное лицо от этого пронзительного взгляда. Ёнджо все еще смотрит на него, не разрывая зрительного контакта и, неожиданно, облизывается. Опасно и хищно, будто дикий кот. От этого у Ё все внутри переворачивается, а по телу разливается волной жар, заставляя нетерпеливо заерзать, сидя на чужих бедрах. Ёнджо меняет их местами, нависает сверху и целует, мокрыми следами отмечает свое присутствие. Ласкает, купает в нежности прикосновений и не упускает ни миллиметра чувствительной кожи. Каждое его действие заставляет младшего сбивать дыхание, глотая глухие стоны, шептать имя Ёнджо будто мантру. Потому что слишком хорошо. Слишком. Хванун каждый раз задыхается, тонет, растворяется в бесконечном счастье, ощущая внутри целые фейерверки. Ёнджо всегда было так много, но в то же время безумно мало. И каждый раз хотелось большего, хотелось быть еще ближе. Они теряют ощущение времени и весь этот вечер, когда занимаются любовью, заполняя пространство комнаты сладкими стонами и сбившимся дыханием. Им двоим не оторваться друг от друга, даже когда оба достигают разрядки. Уж слишком долго они оба были заняты собственными делами, почти не находя времени в занятом работой графике друг для друга. И сейчас с наслаждением возвращали упущенное время наедине. На следующий день они встают не раньше обеда, после почти бессонной ночи. А за завтраком все же решают выбраться на прогулку по снежным улицам Сеула. Конечно, вечер Рождества не обходится без гостей и потому, совсем скоро их крохотная квартирка становится в разы меньше, когда приходит шумная компания друзей. Дончжу даже приводит с собой Тоста, и Санни громко лает, радуясь новому знакомству. Собачьи догонялки заполняют оглушительным шумом квартиру, так что хозяевам не сразу получается успокоить расшумевшихся пушистиков. И, вымотавшись окончательно, те засыпают рядышком, прижавшись друг к другу. Хванун вместе с Гонхи, его другом еще со времен учебы в университете, вдруг решил сыграть на желание и сейчас был вынужден танцевать на стуле. Смущенный и пьяный от выпитого шампанского он с трудом залез на стул, пока Гонхи, со смехом держал его за руку, чтобы тот не упал. Дончжу уселся прямо на колени к Гонхаку, который занял одноместное кресло и оба они наблюдали за представлением. Сон даже снимал все на телефон, документируя каждую деталь. Только Сохо и Ёнджо были в стороне за столом. Ким сделал глоток крепкого алкоголя, подпирая щеку рукой и наблюдая за Хвануном, который все еще не оставлял попытки станцевать что-то адекватное, упрямо качаясь на стуле. — Нет, его надо остановить, — замечает Сохо, нервно глядя на младших, — он же свалится вместе с Гонхи. Ёнджо ничего не отвечает, а Ли все таки идет спасать расшумевшихся ребят, из-за чего оказывается тут же пойман в лапы слишком пьяного и веселого Гонхи, который вешается на него с громким «хё-ё-ён!». Они все познакомились еще два года назад, в такой же шумный и снежный день. Ёнджо любил такие моменты. И, кажется, особенно полюбил Рождество.