Углем по стенке гаража

Декабрь начался всего неделю назад, а снега навалило столько, что улицы все никак не могли расчистить. Да и бесполезно: он продолжал валить целыми днями, покрывая собой грязь и слякоть, оставшиеся за осенью. В этой школе, что спряталась на окраине Москвы, отопление работало даже не вполсилы — его вообще, может, еще не пустили. Все мерзли и уныло смотрели в окно, представляя родной дом, шерстяной плед и литр крепкого черного чая. Йошинори поддерживал всеобщий настрой: согреться свитер не особо помогал, и на следующих семи уроках приходилось выживать. Он еще порассматривал плесень на потолке, прежде чем провизжал звонок, а потом перевел взгляд на Таню за первой партой — она была любимицей почти всех учителей. Тут-то глаз и заприметил какую-то несостывку: затылок человека, сидевшего позади девушки, не принадлежал никому из его одноклассников. Неопознанный фрукт сидел уж слишком расслабленно — видимо, еще не узнал, что его будущая математичка и по совместительству классная руководительница была самой страшной вещью во всей школе. То-то он обрадуется. И про деловой стиль одежды ему тоже, видимо, не сказали, но ничего, завуч мозги вправит. Когда Валентина Ивановна распахнула дверь и протиснулась в проем, сверкнув блестками на блузке, которая опасно натянулась на ее широченных плечах, класс тут же подорвался с мест. Она пожевала губами, намазанными ярко-красной помадой, бросила классный журнал на стол и всех-превсех обвела немилосердным взглядом поверх толстых линз очков. Затем выделила того незнакомого парня и, уперев руки в бока, сказала: — Выходи сюда, будем знакомиться. Новенький помедлил, но и без того было ясно, что долго колебаться под взглядом коршуна с намалеванным лицом не стоило. Он встал рядом с ним и едва не вздрогнул — очевидно, от отвращения, — когда классная руководительница положила руку ему на плечо, сжала и натянуто добродушным тоном изрекла: — Это ваш новый одноклассник, дети. Ты у нас… — Асахи, — процедил он. — Да, точно ты, — кивнула женщина, найдя в журнале на последней строке списка учащихся имя и фамилию парня. — Так, время зря терять не будем. Канемото, — рявкнула она так, что у Йошинори чуть сердце из груди не выпрыгнуло, — посвятишь его во все подробности, коли надо будет. Все, теперь у нас математика. Учебники на странице… А, ну конечно, свой я в учительской оставила. Сидите повторяйте, буду спрашивать. Асахи ни на ком не задерживал взгляда дольше секунды. Вся его физиономия говорила о том, что он уже терпеть не может все, что его здесь окружает: сгорбился, руки засунул в карманы, интереса к новым одноклассникам не проявил. Лишь когда математичка позвала Йошинори, взглянул на него и сию секунду понял: староста. Очки, белая рубашечка, скатавшийся свитерок, умный взгляд — типичный пай-мальчик, попавший под прицел классной руководительницы. Разве что в волосах птицы свили гнездо из вороньих перьев — такие они были черные и лохматые. В тот день Асахи не запомнился никто, кроме него. Едва за женщиной с грохотом закрылась дверь, как новенький скинул вещи в рюкзак и переселился на последнюю парту у окон. Впереди, через парту, сидел Йошинори с соседом. Желание обернуться и хотя бы поприветствовать нового одноклассника победило, но чуть только Йошинори открыл рот, как намылилась математичка со своими логарифмическими неравенствами. Впрочем, Асахи даже не поднял головы ни на движение парня, ни на возвращение учительницы. Мело снаружи нещадно. Асахи бы все отдал, просто чтобы подставить лицо летящему наискось снегу и ощутить, как тело пронизывает ледяной ветер. Незнакомые обстановка, люди, улицы, город — все это развило тревогу, играющую фоном для размышлений о происходящем. Этот переезд дался легче: к семнадцати годам парень растерял всех друзей и расставаться было не с кем. С другой стороны, переезд означал, что жить станет лишь тяжелее. Финансовое состояние семьи оставляло желать лучшего, они вынуждены были искать съемные квартиры подешевле, и, понятное дело, ни о каком комфорте речи ни шло. И то, в какой яме они оказались теперь, не давало Асахи покоя.

***

Никто не стал знакомиться с Асахи. Понурый и отчужденный вид мало кого привлекал, хотя Йошинори — может, оттого что чувствовал свой долг как старосты приютить нового человека в коллективе, — хотел как-нибудь вывести его на разговор. И все же до конца дня он так и не решился на это. Вот и стал виден свет в конце тоннеля, и заснеженная тропинка между цепью гаражей с одной стороны и бетонным забором — с другой осталась позади. Снегу было по колено, и дорога, летом занимавшая от силы минут десять, теперь заняла двадцать. Мех на пуховике слипся от снега, в очках ничего было не разобрать, но Йошинори не сбился с пути (дорога была прямой) и доковылял-таки до выцветших, светло-голубых деревянных ворот гаража. Хенсок нехило так приложился макушкой об капот машины, когда Йошинори дернул до скрежета зубов скрипучую дверь гаража и ступил на порог весь в снегу, в огромном пуховике и сапогах — с виду было почти не узнать. — Бля-я-ять, — зашипел бедный парниша, — че так с пылу с жару-то? До усрачки доведешь. — Ты прикинь, у нас новенький! — Че, посреди года прям? — искренне удивился Хенсок. — Сам не вдупляю. Кто вообще будет переводиться в выпускном классе?.. — Бросив взгляд на обогреватель, Йошинори расстегнул куртку и снял ушанку: было ясно, что парилку друг развел самую настоящую. — Фига ты раскумарился тут. — Так и че он, как он? Досье накопал? — Да я с ним даже словом не обмолвился! Имя только знаю. Он весь день как изгой общества один сидел. — Диковинный экспонат, — протянул друг. — Как выглядит хоть? — Ну, белобрысый, и то ли расчесываться не умеет, то ли вихор у него на башке такой. Потом, э-э… бледный. Ну, я отвечаю, я таких бледных никогда не видел. Вкупе с поведением напрашивается вывод, что… — Нарик? — Да. — Пизда, не суди конфетку по обертке. — Хенсок склонился над двигателем, придержав капот рукой. — Что там еще? — Ну… не знаю… странный он, короче. С хлебальником еще недовольным все время ходит. — Йошинори скинул рюкзак и заграбастал бутылку с этикеткой от «Колы». — Фу, она у тебя сколько стоит уже тут? Хенсок снова ударился макушкой, но, щурясь и шипя, все же взглянул на бутылку. — Ну ёбен-бобен, там же соляра! Цокнув, Йошинори поставил бутылку обратно и присел на пень, служащий табуреткой. Побарабанил по нему ладонями, наблюдая за усердно работающим другом, и спросил: — Ты и сегодня в школе не был? — Да нахуй надо, там изложение по русскому. Дела у меня и поважнее найдутся. Как и бывало всякий раз при мысли о будущем, где Хенсок уже закончил ремонт и полный апгрейд старых «жигулей», у Йошинори вырвался мечтательный вздох. Парень сложил руки на груди и прислонился к ребру стеллажа, забитого кучей разнокалиберного мусора. — Представить не могу, как же круто на ней гонять будет. — А то, — самодовольно ухмыльнулся Хенсок, отряхнув руки. — У тебя, кстати, похавать есть что-нибудь? — Бутеры в холодосе, только мне оставь! Беспокоиться Хенсоку не стоило: сначала Йошинори должен был так извернуться, чтобы обойти и не затронуть весь вальяжно развалившийся там вековой хлам. Лучше было бы добраться до холодильника по воздуху. Тем не менее голод побеждал, а бутерброды с сырокопченой колбасой и огурцами ждать не любят, поэтому через минуту Йошинори уже с довольным лицом заправлялся топливом после насыщенного учебного дня. Затем еще решил шлифануть все чаем с тремя ложками сахара, потому что, чувствовал, домой вернется нескоро. — Знаешь че, — еле как выговорил он с набитым ртом, — у Янки концерт скоро. — О-о, малая тащит! — воскликнул Хенсок, полный восхищения и гордости за сестру друга. — Пойдешь? — Само собой, еще и тебя захвачу, — уверенно кивнул Йошинори, — одному мне, что ли, ее имя скандировать? Да и она на седьмом небе от счастья будет, если ты придешь. — Ну, решено тогда! Как она там с тем рептилоидом, кстати? — Вот сегодня и узнаю. Не дай бог он черту переступит — я ему руки-ноги переломаю, чтоб и пальцем ее не тронул, уебок. — С пр-ревелким удовольствием помогу.

***

В шесть вечера Йошинори уже был дома, в семь забрал сестру с кружка, и в полвосьмого, не дожидаясь отца с работы, они сели ужинать любимым «Ролтоном» с грибами. — Ну, как на танцах? — поинтересовался Йошинори, зная, что сестра молчала всю дорогу лишь потому, чтобы сейчас в красках все изложить. — Хорошо, — кратко ответила она, однако, и продолжила есть, не скрывая испорченного настроения. — Ян, ты чего? Вижу ведь, что что-то случилось. Опять идиот этот с параллели? — М-гм… Достал уже… — Что он сделал? — Тон парня изменился: когда дело касалось сестры, он не то что в выражениях не стеснялся — он за нее горой стоял и был готов на что угодно, лишь бы она оставалась в безопасности. — Ладно, доешь сначала. На пустой желудок дела не решишь. Проблема была не в том, что Яна не умела за себя постоять — ей пришлось этому научиться, и учил Йошинори, потому что отец большую часть времени проводил на работе. Просто есть такие люди, которых ничем не перевоспитаешь. Во всяком случае, Яна не понимала, как достучаться до одного парня, который уже пятый год ее задирал. И это еще мягко сказано. Он пускал такие слухи, что в школе на девушку оборачивался чуть ли не каждый первый; такие, что она рыдала часами и не просила помощи у брата и отца потому, что боялась, что они поверят не ей, а слухам, ведь в них верило едва не все ее окружение, что заставило поверить в эту ложь и ее саму. Она пыталась говорить по-хорошему, пыталась запугивать, угрожать, да все она испробовала, но травля так и не остановилась. Конечно, иногда хулиган давал ей передышку и жизнь возвращалась на круги своя: Яна мирилась с подругами, переставала лить слезы, «восстанавливала репутацию». Когда Йошинори все же выпытал у нее, что происходит, ведь и до него дошли те оскорбительные, грязные слухи, которым он ни на секунду, впрочем, не поверил, то пришел в ярость и провел несколько воспитательных бесед с обидчиком. К сожалению, как видно, эффекта они не возымели. Отправив миски в раковину, Йошинори позвал сестру в гостиную, где они сели на покрытый бордовым ковром диван, и подумал вслух: — Может, все-таки папе рассказать? — Не-не-не, хватит с него проблем. Я сама все решить хочу. — А сегодня-то что было? — Ну… — Яна пошевелила коленями и взялась за край черной школьной юбки. Поскольку стеснительность ей была несвойственна, стало понятно, что события этого дня задели ее всерьез. Девушка вздохнула: — Да просто… Да он дебил, ты же знаешь… — Давай по-честному, Ян. Что по нему обезьянник плачет, я не сомневаюсь. — Ну, короче, приставал он. — Е-ба-ну-уться… — с нервным смешком протянул Йошинори, запуская пальцы в волосы. — Лапал, что ли? Сука, если этот утырок хоть что-то заставил тебя делать… — Да там… ну, я на уроке в туалет вышла, и он как раз шел, за мной увязался, схватил, а я… я просто не знала, что делать, кричать не кричать, я ж никому ничего не докажу потом… Ну, он… — Девушка сглотнула, но не отступила назад: брат всегда поддержал бы ее. — Ничего серьезного, в общем-то, он просто полапал за грудь и ляжки, и все. — Пиздец, блять, я ему бошку отвинчу, — вспенился Йошинори. — Это «ничего серьезного» называется? Не молчи о таком больше никогда, Яна! — Да ладно, ладно… — буркнула сестра, обняв себя руками и робко вернув глаза на брата. — Что будем делать? — Ну, не знаю, этому инвалиду уже ниче не поможет, никакие переговоры. И от мамки его ни слуху ни духу, так что и через нее воздействовать не получается. — Йошинори задумался, оперевшись подбородком на кулак. — Пу-пу-пуру, пу-пу-пу-у… Тикали старые часы, с гирями в виде еловых шишек. Снаружи поднялась вьюга, снег бился в окно, шуршал, а деревянные рамы кряхтели от ветра. От горчичного света люстры клонило в сон и побаливали глаза, Яне же и вовсе становилось все холоднее, ибо, едва она представляла следующие встречи со школьным хулиганом, и шея, и руки, и ноги покрывались мурашками. Но вдруг мысль навела ее на подслушанный кусочек его разговора с товарищами, и девушка промолвила: — Он, это… говорил, что его брат в нашу школу перевелся. Старший. — Какой класс? — Ему семнадцать, он сказал, — значит, в одиннадцатый. А может, и в десятый. — Как бишь их семейки фамилия? — что-то подозревая, спросил Йошинори. — Хамада. Усмехнувшись, парень откинулся на спинку дивана и заложил руки за голову. Кажется, разговор с новеньким обещал быть долгим и напряженным. Конечно, Йошинори не желал конфликтов, особенно с тем, кто выглядел так, будто вынашивал план по сожжению школы до тла, однако чего было не сделать ради сестры? — Завтра все улажу, Ян. — Как? — Культурно. — Только не дерись ни с кем. — Так я не умею, — вновь усмехнулся Йошинори. — А меня как тогда тем приемам научил? — По телеку видел. Мягкая, слегка насмешливая улыбка не могла обмануть сестру, и она расслабилась, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди. — Врешь ведь. — Я вместо дзюдо на факультативы по матеше ходил — вот так меня оттуда и выперли. Йошинори подвинулся к сестре и обнял ее, чувствуя, что злость теперь распространяется не только на младшего, но и на старшего брата Хамада. — Нос не вешай, мы их проучим. С уроками помочь? — Не, мы там сценку уже на «елку» готовим, уроки пропадают. Ты знаешь, я еще кое-что слышала. — Вот ты сплетни любишь, — посмеялся Йошинори и погладил девушку по макушке. — Ну рассказывай. — Это чучело хвасталось, что его брата выперли из прошлой школы. Мол, он такой крутой, не прогибался под учителей, отстаивал свои границы и все такое. Короче, видимо, такой же придурок. — Ну, посмотрим. Воистину Йошинори не хотел пока делать о новеньком дурные выводы, даже зная его «предысторию», однако впечатление уже складывалось невпечатляющее.

***

Ни дня Йошинори не медлил — решил побеседовать с Асахи на следующий же день, с глазу на глаз, чтобы не выяснять отношения у всех на виду. Условный дресс-код Асахи проигнорировал и в этот раз, и если бы не учителя, просившие его снять капюшон толстовки на уроке, то так и отсиживался бы, закрывшись ото всех и вся. Каждый раз он занимал места через парту от Йошинори, и Йошинори понимал, что мог запросто заговорить с ним и вежливо решить ситуацию с сестрой. Однако нет, он считал, что пока не время. Последней в расписании стояла физкультура. Как и ожидалось, многие сачканули, но Асахи, на удивление, остался, как и Йошинори, который помнил, что они сегодня должны были сдавать нормативы. Пол урока они разминались, пол урока, соответственно, сдавали их. Йошинори шел одним из последних, чтобы не блистать своими «изумительными» физическими данными и не стать объектом снисходительных взглядов одноклассников. Что-что, а физкультуру он не прочь был прогулять. Асахи тоже не рвался сдавать нормативы первым — потому-то к концу урока они и остались в зале последними, да еще и были вынуждены помочь физруку сложить оборудование в кладовку. Пройдя по темному коридору, парни зашли в опустевшую раздевалку и молча стали собираться. Молча и усиленно Йошинори думал, с чего начать серьезный разговор, а придумал, уже переодевшись. Асахи вообще никуда не спешил и, в то время как Йошинори застегивал куртку, только переобувался. На самом деле, он ждал, пока одноклассник уйдет первым. — У тебя же брат в девятом, да? — Голос Йошинори прозвучал так громко, что отвлекшийся от своих мыслей Асахи слегка дернулся. — Да, — кинул он. — Слушай, — Йошинори повернулся к нему всем корпусом, — у них с сестрой моей уже давно контры какие-то. Он ей дышать спокойно не дает. Потолкуй с ним насчет этого, пожалуйста. — Сами разберутся. — Пятый год все никак разобраться не могут. — Это их проблемы. Асахи подхватил куртку и рюкзак и двинулся на выход, но Йошинори удержал его за плечо, и он впервые посмотрел прямо ему в глаза. — Давай по-хорошему. — Иди сам с ним говори, он уже большой. — В том-то и дело, что телом вырос, а мозг крошечный. До него не доходит и не дойдет, пока ему пару раз в целях воспитания не пропишут. Асахи окинул его взглядом снизу вверх. Ну да, человеком, способным кому-нибудь уверенно прописать, Йошинори явно не выглядел в своих очках и отглаженной рубашке. — Ну так и пропиши. — Это твой брат, алло! Мало того что ваша мамка ни хера не делает с выходками своего отпрыска, так еще и тебе похуй. Может, пора папаше приструнить его? — Вот и попробуй свяжись с его чудо-папашей, — пожал плечами Асахи и неохотно отвел взгляд. Йошинори молчал, Асахи — тоже. — Не порешаешь ты — порешаем мы через ментов, — предупредил Йошинори. — Он и так с учета не слезает. — Ну, я же реально без шумихи хочу. — Йошинори уже терял терпение. — Вам проблемы нужны? — Блять, ну а с хуя ли ты думаешь, что я как-то на него повлияю? Да он меня в жизни в грош не ставил, хотя благодаря мне у нас есть что жрать. Я уже заебался ему проповеди читать. Научи сеструху давать сдачи, и пусть она его еблом по гвоздям протащит, я даже скажу ей спасибо. Выпустив пар, который, как оказалось, он сдерживал, несмотря на то что выглядел вполне уравновешенным, Асахи минул Йошинори и дал ходу прочь. Что ж, Йошинори попытался решить вопрос мирными путями. Была надежда, что Асахи внемлет его просьбе и побеседует с братом, но больно уж она была зыбка. И видимо, знакомство с новеньким не задалось. Ну, с таким отношением Йошинори тоже не собирался ему в ноги кланяться.