Я так соскучился

— Передай Федору, пожалуйста. Тимофей вздрогнул. — Кому? — Федору из третьего отдела, он пришел к нам недавно, не видел ещё что ли? — коллега настойчиво тянул к нему папку с бумагами, говоря слегка раздраженно и то и дело поглядывая на часы. — А... хорошо, — Тимофей кивнул и забрал папку. Парень скомкано поблагодарил и сразу же удалился. Он смотрел на переданные листы несколько секунд, а после тяжело вздохнул и упал головой на стол. Сколько можно! Нового коллегу он, конечно, видел и успел познакомиться; тот был тихим и немного застенчивым, но дело было совсем не в этом, точнее, вообще не в нем. Это был не его Федор. Не тот, который на самом деле уже давно перестал быть его даже в голове. В последнее время мир всё чаще напоминал о нем. Хотелось наконец стереть эти воспоминания из своей памяти, удалить, как ненужное прошлое, как то, что должно оставаться в том моменте и том дне. Тимофей практически не вспоминал о нем всё это время; так, иногда, когда он думал о всяком, в мыслях всплывало имя, которое раньше звучало с нежностью, после — с обидой и отвращением, а потом это «Федор» стало совершенно безразличным. Если быть совсем честным, оно было таким только до недавнего момента. А сейчас… жизнь над ним будто издевалась. Имена, одежда, цвета, места, даже повадки или слова случайных людей — всё это в какой-то мере напоминало об этом имени. Иногда это было безобидно и даже интересно — что он так хорошо помнил какие-то мелочи, — а иногда его настолько резко накрывало, что он замирал, и около минуты уходило на то, чтобы просто собрать себя вновь. Это изматывало, доводило; он чувствовал себя будто униженным. Почему вообще о нем вспоминает? Почему именно сейчас? Столько времени прошло, столько утекло событий, а он до сих пор помнил узор на занавесках в его квартире. Не знал, откуда вообще было это воспоминание; не то чтобы он их разглядывал, а сейчас вспомнил, даже не задумываясь. Линии, которые представляли из себя то завитки, то цветки, по краям были похожи на волны, а между всем этим находились листья. Он даже мог нарисовать, если бы кто-то попросил. Грудная клетка предательски сжималась от воспоминаний. Хотелось курить. Он бросил недоделанную работу, забил на папку и поплелся к выходу на внутренний двор офиса. В такое время там уже никого не было; до конца рабочего дня оставалось около получаса, и все занимались своими делами: кто-то срочно доделывал задачи, стараясь уложиться в дедлайн; кто-то болтал с коллегами, решив, что его рабочий день уже закончен. А Тимофей толкнул тяжелую металлическую дверь и вышел на улицу. На улице было холодно, даже можно сказать морозно — ноябрь как никак. Тонкая хлопковая рубашка уж точно не подходила для такой погоды; даже выходить на несколько минут было нежелательно, но свежий ветер, который обдувал его тело, заставляя мурашки побежать по спине, был как никогда кстати. Хорошо остужал мозг, проветривал мысли, унося с собой всё ненужное. Для полного умиротворения не хватало только одного — никотиновой палочки, которую он прятал за ладонью от ветра, стараясь поджечь. Когда задача увенчалась успехом, он зажал её между зубами, убирая зажигалку в карман, после откинулся на стену, закидывая голову, и сделал первую затяжку. На деле он почти не чувствовал эффекта от сигарет; его успокаивал сам процесс: занять чем-то руки, наблюдать, как улетучивается дым изо рта, рассуждать о своем. Но сегодня рассуждать не хотелось, а в голову вновь забились тревожные мысли. Почему же он вспоминал всё это только сейчас? Такого не было даже тогда, после того злополучного дня четыре года назад.

***

— Это же не навсегда, — Федя немного грустно усмехнулся. — Что не навсегда? — Тимофей нахмурился. — Это всё, — он обвел их рукой, — не навсегда. Тимофей смотрел на него непонимающим взглядом; он на самом деле не соображал, что Федя имел в виду и пытался донести. Неприятный ком тревоги подбирался к горлу, но он старался гнать его, заглушая все мысли, противно лезущие в голову. — Я думал, что ты веришь в это, но надеялся, что не слишком, — Федя вздохнул. — Совсем не понимаю, — он выпрямился, стараясь заглянуть в чужое лицо, которое, как назло, было отвернуто, не давая возможности даже по мимике угадать сказанное. — Знаешь, всё, что между нами с самого начала было, ведь не совсем правильным, — начал Федя, всё же поднимая голову, — точнее, совершенно неправильным. И я думал, что это пройдёт, ты сам говорил. Говорил, что это временно, что мы справимся, а я верил, — тон из спокойного переходил в резкий, — но больше не верю. — Федь, — начал ошарашенный Тимофей ощущение было будто кто-то резко ударил его по лицу, — ты же знаешь, и я знаю, всё хорошо. Тебе просто нужно больше времени, — он говорил обрывисто, не мог построить даже нормального предложения: они все выходили какими-то странными и неправильными. — У меня нет времени, больше нет, — он прервал его резко, словно отрезал, — это же ты сделал меня таким, таким… странным, — он скривился, — я мог бы реально построить семью за это время, Тим. А вместо этого поверил тебе, поверил в то, что влюблён, в то, что это в рамках разумного, в то, что я ненормальный. — Федя говорил спокойно, будто не понимая, что его острые, обрывистые фразы врезались в грудь, оставляя на ней глубокие раны; Тимофей почти почувствовал, как футболка намокает от крови. — Хватит обвинять меня. В том, что ты до сих пор не можешь понять себя, нет моей вины, — твердо ответил Тимофей, ощущая, как от злости сводит скулы. Конечно, у Феди и до этого были моменты, когда его накрывало, но он никогда не говорил такого. Такого, от чего не хотелось ни успокаивать, ни утешать, хотелось отвесить звонкую пощёчину, чтобы прекратить это. — Нет, ты! Виноват, виноват во всём этом. Я бы и не думал о том, что ты пытаешься мне вбить в голову, если бы не ты со своими чувствами! — он повысил голос и выделил последнее слово, выплюнул его, будто незначительный элемент, который лишь мешает, — я не такой, мне парни не нравятся. Это ты, я думал, ты другой, что с тобой всё будет по-другому, как… как с девушкой! Каждый раз я просыпаюсь от осознания этого ужаса, от осознания того, что как только ты появился, всё пошло вот так! — что он имел под «вот так», оставалось только гадать, но Тимофей наверняка знал, что ничего хорошего там не было. Федя уже вошёл во вкус и активно жестикулировал, то вскидывая руки, то указывая ими на него. С первых фраз хотелось заплакать; где-то на середине слёзы начали переходить в гнев. С чего это Федя решил, что он будет это терпеть? Он, конечно, его любит, пока ещё любит, но и на себя ему тоже не всё равно. Руки сжали обивку дивана, а Федя продолжал говорить. Говорить ужасные вещи, периодически переходя почти на крик, то обвиняя его, то весь мир. Мысли были похожи на непонятный рой; тревога уже не просто чувствовалась, она пробиралась по телу, накапливаясь с каждым словом. С каждым словом добавлялась и обида, а за ней — и ярость. Не контролируя ни себя, ни слова, он вскочил с дивана, чуть не сбив Федю с ног, а фразы сами посыпались изо рта: — Я виноват? Хорошо. Я ненормальный? Хорошо, — он истерично улыбался, — тогда и ищи себе того, кто будет нормальным и кто будет терпеть твои заскоки. Уверен ли ты, что таких людей много? — тон из фальшиво спокойного становился грубым, — а я был! Был рядом, даже когда ты сказал, что худшее, что с тобой случилось, это влюблённость в меня! Я тебе слова после этого не сказал, — он перевёл дыхание, тыча ему в грудь пальцем, — ты просто эгоист, который не хочет даже на секунду задуматься о том, как себя чувствует кто-то другой. Удачи с поиском новой пары с такой-то характеристикой! — он отвернулся от него, тяжело дыша, начал собирать свои немногочисленные вещи и пошёл к выходу. Федя смотрел сначала растерянно, а потом, когда, кажется, до него начал доходить смысл сказанного, крикнул вслед: — Да лучше бы я тебя вообще не знал! По израненному сердцу будто ещё раз прошлись ножом. Хотелось сесть и зарыдать прямо там, в коридоре, но он сжал зубы и наскоро обулся. — Вот и не увидишь больше, мудила. Хлопнула входная дверь; в квартире больше никто не кричал.

***

Тимофей уже не помнил, с чего началась ссора: то ли с совместной квартиры, то ли просто с абстрактных планов на будущее. Проблема была только в том, что у него они были совместные, а у Феди — нет. Тогда, на следующий день, он подал заявление на перевод в другой офис и думал о переезде в тот район. Действовал от злости, считал, что исключительно он прав, и не хотел больше ни знать, ни видеть Федю. Город словно раскололся; он не ездил туда, где мог даже случайно пересечься с Федей, и удалил его контакт. «Не хотел знать — пусть забывает!» — думал он, пока занимался всем этим ребячеством. Апатия и подобные мысли были лишь первое время. Он думал о том, почему так, почему только сейчас сказал, зачем вообще начал встречаться. И флешбеки были, но он почти насильно заставил себя перестать обращать внимание на эти моменты, и всё забыл. Ну, думал, что забыл. А сейчас его постоянно тянуло на старые места: то встреча там, то нужный магазин. Город был огромный, а находилось всё именно там, как назло. Перед поездкой его всегда преследовал мандраж; воспоминания заставляли сердце сжиматься, а руки беспорядочно тряслись. Мысли, от которых он так усердно хотел избавиться, преследовали его лишь сильнее. Делали только хуже, заставляя забивать голову, вспоминать, вновь резать то, что уже давно зажило. Стоять дальше было почти невыносимо; он и так пробыл здесь слишком долго. Сигарета уже начинала обжигать пальцы; Тимофей потушил её о каменную стену. Наконец, выйдя из своей головы, он обнаружил, что руки так замёрзли и покраснели, что еле слушались. Зайдя обратно в здание, он увидел по часам, что осталось около пяти минут до конца рабочего дня, и поплелся в сторону туалета. Подставив руки под теплую воду, он тяжело дышал, ощущая, как ладони покалывало. В голове строился список покупок; он лихорадочно вспоминал: «Так… молоко, с утра только открыл упаковку, значит, не нужно; макароны… вроде ещё были, точно, масло! Не забыть масло!» Выключая ноутбук, он ещё несколько раз повторил: «Не забыть масло». Застёгивая пальто, наматывая шарф, собирая сумку: «Не забыть масло». Только двери офиса распахнулись, и он вышел наружу; масло благополучно забылось.

***

Ботинки шаркали по асфальту, а Тимофей всё находился где-то там, далеко, в своей голове. Впервые за долгое время прокрутив ссору в мыслях, он не мог перестать думать о ней. Федя на самом деле был неправ, наговорил всякого… а он? Он никогда и не считал себя ни виноватым, ни вообще причастным к ссоре; в голове сразу всплывало детское: «Ну он первый начал, значит, я не при чём». А сейчас подумал по-другому: может быть, он всё же слегка… перегнул. Тоже сказал лишнего, тоже накричал. Только совесть не душила, раньше не душила, а вот в эту секунду начала. Он закусил губу. Тимофей только сейчас попробовал поставить себя на место Феди. Обычно так не делал, считал ненужным; ещё чего он будет думать о ком-то, кто сказал такое. Обидное и горькое. А ведь он тоже сказал, и обидное, и горькое, и ужасное. Только из-за того, что это было в ответ, казалось для него менее значимым. А для Феди? Что с ним было всё это время? Думал ли он об этом или о нём? Завёл ли семью, как планировал, или понял, что пытаться переделать себя бесполезно? Размышлять об этом тоже было бесполезно, но он размышлял. Ничего уже не исправить; время всё ещё не поворачивалось вспять, а люди всё ещё не научились стирать память. А вот как бы он поступил сейчас? Стал бы кричать и убегать или попробовал бы хоть немного понять Федю? Уже нынешний он сразу подумал о том, что «конечно, второе», но на словах всегда было легче. Ничего и никого не замечая вокруг, он добрел по парку до заброшенного фонтана. Глаза сами зацепились за фигуру, стоящую там, и его аж передёрнуло. Точно такое же пальто, как было у Феди: цвет, фасон — всё совпадало. Волосы тоже были похожи, только чуть длиннее. Не успел Тимофей проклясть вселенную за очередное напоминание, как парень, видимо, почувствовал взгляд и повернулся. Мир пошатнулся, а он остановился. За секунду перед глазами пролетело всё: первое знакомство, встречи, ссора, четыре прошедших года. Всё пронеслось, и сердце замерло; он тоже замер. Он, Федя, стоял в нескольких метрах. Но выглядел таким нереальным, словно это фигурка или картинка. Чтобы убедить себя, что он реален, потребовалось несколько секунд. Он моргнул, но Федя не исчез — это всё ещё был он. Повзрослевший, хмурый, но такой… родной. Первое слово, которое пришло в голову, оно звучало одновременно и правильно, и нет. Даже с такого расстояния он видел его глаза: серые, потухшие, внимательные. Время тронуло всё, беспощадно забирая года, но не узнать глаза он попросту не мог; последние крупицы сомнений в том, что он обознался, улетучились, как только они встретились взглядами. Они так и стояли, смотрели друг на друга молча; Тимофей почти не дышал. Первая реакция была — убежать, пройти мимо, сделать вид, что не заметил. Подтвердить громкие слова, что он кричал четыре года назад, захлопывая дверь его квартиры. Тогда бы снова разлука обрушилась чёрной вечностью; всё бы встало на свои места с одним лишь новым воспоминанием — этими глазами. Мысленная стена, что строилась им в голове всё это время, рушилась одним шагом влево, и Тимофей боролся сам с собой. Всё решалось одним движением. Федя всегда умел говорить глазами, и сейчас смотрел спокойно и открыто, давая ему полную свободу действий. Казалось, даже если он сейчас накинется на него с кулаками, Федя не будет сопротивляться. Он выглядел так, будто во время их разлуки только и делал, что пытался искупить вину, словно эти четыре года помотали его больше, чем вся остальная жизнь. Тимофей задержал дыхание на бесконечно долгое мгновение и повернулся к нему навстречу. Ещё несколько секунд потребовалось, чтобы собраться с мыслями и сделать первый шаг — это было трудно, почти физически. Идя словно на верную смерть, он каждым движением ощущал напряжение в воздухе; казалось, ещё немного, и точно что-нибудь случится. Непонятно — хорошее или плохое. Замерев на половине пути, он еле заметно качнул головой. Шаги Феди были медленными и неуверенными, словно давали ему фору; он мог сбежать, если бы только захотел. Вот только сейчас он уже не хотел. В эти несколько минут мир будто перевернулся вместе со всеми его убеждениями, в которые он свято верил все эти годы; потянуло сделать то, чего он боялся. Встретиться с этим человеком лицом к лицу. Со своим главным кошмаром и со своей вселенной. Федя остановился в полуметре от него и бегал взглядом по лицу; глаза заблестели. — Прости, — он прошептал одними губами, но Тимофей услышал. Дыхание перехватило; он смотрел на него и видел себя, словно в зеркало. Видел себя не сейчас, а тогда, словно Федя носил в душе его копию эти несколько лет, которые сейчас показались веками. Время стало таким далёким и лживым для него, будто это произошло и не с ним вовсе, и уж точно не с этим человеком напротив. Он чувствовал, как грудная клетка сжалась, а глаза начало жечь. Тимофей судорожно втянул носом воздух и, не опуская взгляда, нашёл руки Феди своими; прикосновение ощущалось настолько правильно, что он дрогнул. Руки были холодные, как и его, чуть грубее, но такие родные, что даже сейчас ему казалось, словно они потеплели лишь от одного касания. По лицу покатилась первая слеза — совершенно крохотная, она будто прожгла щёку и оставила след. Он бы стоял так и дальше, не в силах пошевелиться, как Федя притянул его к себе и уткнулся лицом в шарф. Объятие сработало как сигнал, и Тимофей зарыдал. Солёные слёзы на морозе обжигали щёки и текли по подбородку, намачивая шарф. Он осторожно положил руки ему на спину, и когда не почувствовал сопротивления, сжал. Федя тоже плакал, только бесшумно, но чувствовал не меньше; тело дрожало, особенно руки, что отчаянно хватались за его пальто. — Знаешь, я так соскучился, — прошептал Тимофей куда-то в плечо, совсем не узнавая свой голос. — Я тоже, — голос Феди был тоже хриплым и дрожащим, и донёсся совсем тихо. Они ещё успеют поговорить, успеют обсудить и узнать друг друга заново. А сейчас хотелось стоять и обниматься, стараясь компенсировать разлуку, чувствуя, как их снова будто сшивало незримой нитью, проходящей через каждую клеточку тела, не давая больше оторваться друг от друга.