Наполовину

      Капля пота стремительно тянется по выбритому виску, однако ее лицо не выражает никаких других эмоций, кроме сосредоточенности — разве что черные склеры глаз чересчур сильно блестит под ярким искусственным солнечным светом. Луканис мысленно хвалит ее про себя: далеко не каждый Ворон может похвастаться внешним хладнокровием, зная, что твой противник, пускай и на один бой, дурно прославленный Демон Вирантиума.       Он резко жалеет о пробежавшей мысли: сталь сабли со свистом рассекает воздух рядом с левым глазом, подправляя выверенную форму его бакенбард.       Рук позволяет себе небольшую ухмылку. Одним лишь уголком губ, едва видимую за спадающей со лба челкой.       Отвлекаешься.       Луканис делает выпад вперед, наставив собственную рапиру куда-то в район груди Рук; она защищается так же четко, как Делламорте делает удар — по Тени разносится лязг металла. Они могли бы провести поединок вполсилы, на деревянных подобиях реального оружия, если бы не были Воронами.       В обучении воронят нет ничего, кроме вечной боли, холода стали и крови. Победи или умри. Третьего не дано.       — Виаго хорошо обучил тебя, — парировал Луканис, подставив вторую руку с кинжалом в сантиметрах от своего плеча. Они скрестили оружие; под чужим напором его сапоги проскользили по неровной каменной кладке.       — Может быть, это ты растерял свои навыки, пока отсиживался в Костнице?       Усмешка — теперь более явная — и снова выставленное вперед оружие, готовое к бою.       Именно это привлекало его в Рук.       Это было очевидным: Луканис привык к другому отношению к себе. Всеобщим любимчиком молодых воронят поголовно из-за ореола таинственности, окружающего его персону, он был еще до попадания в тюрьму. Сколько воодушевленных вздохов он ловил на посвящениях…       Другие дома относились к нему с опаской.              По итогу кто-то его боялся, кто-то обожал, кто-то ему откровенно завидовал, но общее мнение было единым — вряд ли среди Воронов найдется больший профессионал и доставщик смерти по назначению, чем Делламорте; идеальный инструмент для достижения целей Антивы.       Рук не боялась, не обожала и не завидовала ему. Позволяла себе отпускать хоть и едкие, но абсолютно дружеские колкости в его сторону, вместе с тем приходя на помощь, когда требовалось. В ее собранности и обособленности от других членов команды Луканис видел что-то знакомое, будто заглядывая в зеркало — только оттуда на него смотрел другой человек.              Рядом с ней он чувствовал себя на равных.       Не предметом глупого девичьего вожделения, не примером для неопытных воронят, не объектом всеобщего презрения.       В ее глазах он был своим. Членом семьи, пускай и далекой от идеала. Вороном. Таким же, как и она, убийцей, знающей, что Вороны всегда выполняют свои контракты. И у них обоих был контракт на древних эльфийских богов. Ничего другого значения не имело.              Перед лицом пронеслось острие сабли.              Луканис сделал резкий уворот, отступая на три шага назад, аккурат перед тем, как оружие Рук коснулось каменного пола. Они встали друг напротив друга, словно в танце двигаясь против часовой стрелки, ожидая, что кто-то из них не выдержит затянувшейся паузы и начнет наступление.       В сравнении с Делламорте, Рук выглядела медведицей из-за своего роста и телосложения, однако двигалась она как лисица: хитро и юрко. Луканис не мог не испытывать искреннего уважения к тому, как массивное кунарийское тело находилось в такой уверенной синхронизации со своим владельцем.       Кажется, он здесь тот, кто должен завидовать — своей мобильностью он был обязан Злости.       Не зависть. Другое. Признайся.       Рук провернула саблю в руке, качнув головой, чтобы быстро сдуть мешающие волосы. В свете ненастоящего солнца сверкнуло фиолетовым аметистовое продолжение ее рога.       Вороны выкупают эльфов-сирот ради смазливого личика. Сирот кунари Вороны выкупают потехи ради. Как экзотический экспонат, в отместку выставленный напоказ Антааму, захватившему Тревизо.       Потому что по обыкновению кунари не разбрасываются ресурсами. На то, чтобы отдать будущего члена общины в неизвестность, должна быть весомая причина.       Поэтому ни один член дома де Рива, тем более сам Пятый Коготь, не могли даже во сне представить, что какая-то неизвестная кунарийская сирота сможет дорасти до звания Ворона. Не умением смешивать разные виды ядов, а по́том, самоконтролем и чужой кровью. Рук пришлось убить другого воронёнка — эльфийку, с которой та росла все свое обучение — и это было самым последним испытанием посвящения. Части рога она лишилась там же.       Виаго знал, что они с эльфийкой были близки, а еще знал, что это либо сломает Рук, либо сделает из нее образцового Ворона. Случилось второе. И если бы не та сорванная операция…       Или все вместе. Как и ты! Несломленная. Не знаешь. Хочешь узнать.       И вот они вдвоем были тут — одержимый и Ворон-изгой, опасные и смертоносные, сосредоточенные, напряженные, сражающиеся на одной стороне в общем бою. Видел бы их сейчас Эльгарнан, поспешил бы сам сбежать за Завесу, лишь бы они до него не добрались.       Рук сделала еще несколько выверенных четких взмахов саблей, однако защиту Луканиса ей было не пробить. Из центра площади их тренировочный бой сместился к краю, и Делламорте едва не соскользнул по проросшим листьям неизвестного растения вниз, в пропасть. Куда-то отлетел один из камней, растворяясь в плотных облаках.       Она воспользовалась небольшой заминкой и, увидев так долго разыскиваемую брешь, полоснула лезвием воздух, направив острие на горло Луканиса — тот резко отклонился назад. Его кадык и край сабли Рук находились в чересчур опасной близости. Злость внутри Луканиса ликовал — так радуется ребенок новой игрушке.       Да! Рук. Молодец! Выбьет признание. Из тебя!       — Что и требовалось доказать, — спокойно отчеканила Рук, довольствуясь даже такой незначительной победой. — Сдаете позиции, señor Делламорте.       От грубого хриплого антиванского у Луканиса засосало под ложечкой. Их тренировка постепенно принимала все более фанатичный оборот. Войдя в азарт дуэли, Вороны не собирались уступать друг другу даже в дружеском поединке.       Лучший из лучших. Лучшая из худших.       Вопреки ожиданиям Рук, Луканис лишь дернул уголком губ, сохраняя почти ледяную невозмутимость.       — Неплохо, — он заметно сглотнул, прочищая горло — кадык сделал движение вверх-вниз, — и расплылся в усмешке. Прищур темных глаз дал понять одно: они еще не закончили. — Для воронёнка.       Он резко проскользнул снизу, под вытянутой рукой Рук, со всей силой ударив кунари локтем по запястью, выбивая из пальцев саблю. От неожиданности она пошатнулась, но в последний момент успела уйти от удара кулаком в бок, перекатившись вбок.              Перепачканная в пыли, с широко раздувающимися ноздрями и россыпью капель пота на лбу Рук не выглядела побежденной. Одним ловким движением она поднялась с колен и выставила вперед кинжал — мол, давай, нападай. Луканис вскинул в недоверии бровь, несколько помедлив, прежде чем воткнуть свою рапиру острием в прожилку земли.       — Боги не будут к тебе так же милосердны. — Он шагнул вперед, выражая готовность к продолжению.       К этому моменту у них появилось несколько зрителей: где-то на дальней лестнице сидел Даврин с Ассаном, а Нэв и Беллара без зазрения совести делали ставки. Однако сейчас меньшее, что волновало Делламорте — посторонние взгляды.       Между ним и Рук происходило что-то. Чему Луканис — пока — не знал названия.       — Мне не нужно твое милосердие, — буквально выплюнула Рук, и, черт подери, ее нахмуренные брови вкупе с пляшущими огоньками в фиолетово-зеленой радужке глаз делали ее необычайно… интересной?       Это определенно была не та мысль, которая должна посещать любого здравомыслящего человека при виде здоровенной машины для убийства под два метра ростом.       Верно. Твои мысли... Еще хуже. Хватит. Притворяться!       — Возьми свое оружие, Делламорте.       В настойчивости Рук было одновременно Вороновой и кунарийской. Всего поровну.       — Брось, — он почти весело усмехнулся. Ему нравилось наблюдать за тем, как Рук теряет привычную маску спокойствия с каждым его сказанным словом. — Я одержу над тобой победу даже с закрытыми глазами.       На кинжалах бой происходил более интенсивно, более близко, более… интимно? Луканис не мог подобрать нужных слов. Знал точно только одно — в ближнем бою из-за своих параметров Рук становилась еще более опасным врагом; напора у нее было хоть отбавляй. Не тупого, словно она выросла одним из воинов Антаама, а изощренного: пригнуться, приложить усилие в попытке обойти защищенные стороны соперника, и, если не выходит, вовремя отступить, не дав возможности подставиться самой.       Лязг стали привлек всеобщее внимание. Луканис и Рук в конце концов столкнулись кинжалами, и каждый продолжал упираться: оба тяжело дышали, на лбах появилась испарина, но никто не хотел признавать себя побежденным. Лицо Рук находилось так близко, что, если бы она склонилась еще сильнее, он бы не сдержался.       Делламорте поднял взгляд на ее почти звериный оскал, и только через секунду понял, что с ее взмокшей челки на его нижнюю губу упала капля пота.       Этого оказалось достаточно.       Луканис не знал, как и почему получилось то, что он с такой легкостью отдал контроль — на несколько мгновений его будто вытолкнули из собственного тела, и он наблюдал за происходящим со стороны: как его глаза вспыхнули ярким фиолетовым, и то, как завороженно за Злостью следила обескураженная Рук.       Он показал ей. Его мысли. Пробежавший по оголенным нервам несостоявшийся поцелуй, сплетение тел. То, чего никогда не происходило, только в голове Луканиса проигрывалось постоянно.       Он хотел её. Он боялся хотеть её.       Из-за него.       Это было чересчур грязным ходом даже для Злости — Делламорте ощутил себя обнаженным до самых костей. Время замедлило привычный ход, а в ушах невыносимо громко гудело.       Луканис попытался вырваться из хватки демона и, не до конца осознав, что вернулся обратно, с новой силой надавил на сцепившиеся кинжалы, не рассчитав силы: не пришедшая в себя Рук потеряла равновесие и с грохотом приземлилась на холодный камень. Делламорте полноценно смог разлепить глаза только в тот момент, когда его бедра соприкоснулись с чужими, а сам он неуклюже навис над кунари.       В последний момент Луканис заметил кровь — и вся его решимость объявить себя победителем улетучилась, будто этого боя никогда не было.       — Рук? — встревоженный голос Нэв прозвучал откуда-то из-за спины.       Кунари и сама не понимала, что произошло — только когда опустила взгляд на собственное серое одеяние, запятнанное кровью. Верхнюю губу начало нещадно печь. Ее серые пальцы осторожно прикоснулись к краю подбородка: там, где струйкой скопилось большее количество крови.       Луканис перевел взгляд с лица Рук на свои руки: кинжал в его пальцах отвратительно поблескивал алым красным. В любой другой ситуации он был бы рад такому исходу.       Они встретились взглядами — и, если в глазах Рук мелькала невероятная буря эмоций, которая была неподвластна Делламорте для понимания и распознавания, ее лицо оставалось до невозможности спокойным. Она нетерпеливо отодвинулась от Луканиса и медленно встала с земли, проигнорировав протянутую Белларой ладонь.       — На сегодня мы закончили, señor.       Луканис хотел было сказать хоть что-то, но слова застряли поперек, словно Злость сдавил ему глотку. Он пусто проводил глазами Рук, а затем и Нэв, устремившуюся следом внутрь Маяка. Беллара и Даврин остались стоять поодаль, перешептываясь, даже не подняв на него глаза.       Она. Поможет. Ты. Сделал хуже.       Где-то позади Тень с грохотом вернула утерянную в небытии саблю.

***

      К моменту, когда Луканис преодолел ступени, ведущие на второй этаж Маяка, он не был уверен уже ни в чем.       Идти на поводу у демона, выполняя то, что тот настойчиво нашептывает в разум, было, без сомнения, нелогично, глупо и даже в какой-то мере опасно. Однако сейчас в одном со Злостью Делламорте был согласен целиком и полностью — ему необходимо извиниться. Перед Рук.       Извиниться. Перед Рук.       Луканис толком не знал, что конкретно собирается говорить; не знал он и необходимость этого действия — только лишь чувствовал где-то на подкорке, что так будет правильно.       Правильно.       Возможно, вместе с вымученными извинениями Рук поставит вопрос о некомпетентности Демона Вирантиума, и в этом Луканис не станет ее винить. На ее месте он поступил бы так же. На кону стоит слишком многое, и рисковать безопасностью группы было по меньшей мере непрофессионально. А она была чертовски хорошим Вороном.       К тому же, было кое-что еще.       То, что он так давно и тщательно скрывал. То, что с невероятной легкостью удалось вскрыть и выставить на обозрение перед тем, кто не должен был знать до самого конца — ради блага главной миссии. Вот за это следовало просить прощения в первую очередь.       Держишь. Под запретом. Хочешь увидеть. Её.       Луканис занес ладонь, в последнюю секунду заметив, что дверь в покои Рук не была плотно закрыта. Сквозь тонкую полосу голубоватого света слышался умиротворяющий для любого обитателя Маяка, кроме Луканиса, шум воды в аквариуме. Он по инерции нахмурился — в Костнице любой звук заглушался подводным гулом. К нему он не смог привыкнуть, и предпочел бы не слышать до конца своих дней.       Делламорте пересилил себя и плавно отворил дверь, замечая знакомые рога, почти целиком скрытые за спинкой дивана.       — Рук?       Ответа не последовало.       Знак свыше, не иначе: стоило зайти позже или не заходить вовсе. Решимость испарилась, как по щелчку пальцев; корпус тела развернулся вбок.       Стой. Войди.       Луканис резко замер.       Зачем?       Тебе интересно. Мне. Тоже.       Злость, внутренне ощущая отчаянное сопротивление любопытству, нашел нужную точку. Оставалось лишь надавить.       Единственный. Шанс.       Делламорте не помнил путь от двери до аквариума, зато с прилежностью антиванского наемного убийцы отчетливо сохранил образ Рук: даже отдыхая, она не покидала поле боя. В ее беспокойной полудреме было нечто тревожное — глаза бегали под веками, крупные пальцы смяли зеленый подлокотник. Она и не лежала толком, одной ногой упершись в пол. Создавалось впечатление, будто сон настиг ее, точно яд — внезапно, стремительно и бесповоротно.       Он не мог не бросить взгляд на место, которое днем ранее ей заливала кровь: теперь на верхней губе красовался тонкий серый шрам, уходящий к началу правой ноздри. Аккуратная, чистая работа. Много магии. У Луканиса по обыкновению зачесались глаза. Нэв Галлус, не иначе.       Она. Помогла. Ты. Упустил.       В таком положении Рук выглядела такой, какой ее Луканис никогда не видел — раскрытой и уязвимой. Чернота глаз зациклилась на чужих пальцах. Хотелось подложить под напряженную ладонь свою, раскрытую, сжать в доверительном жесте, проявив вовсе не присущую Воронам искреннюю заботу. Край одной мысли зацепился за начало другой, непрошенная идея отравой проникла под кожу. Луканис сделал уверенный шаг навстречу, отбрасывая на фигуру кунари размытую тень. Его густые волосы. Ее ладони. Нечеткий образ возможного будущего. Если…       Разум не успевает закончить; и осознать может, что произошло, только когда его с немыслимой силой протаскивают по ступенькам до чего-то ровного и твердого, а после ослепительно ярким голубым отливом загорается лириум в кинжале, воткнутом в колонну аквариума рядом с головой. От вложенной в удар силы крошится плитка — рыбы, напуганные, стайкой уплывают в противоположную сторону.       Рук видит нечетко, спросонья, едва разлепив глаза. Желваки играют на острых скулах, губы сжаты в тонкую полоску, стойка напряженная, готовая к драке, вне зависимости от обстоятельств. Предплечье зажимает Луканису горло — до боли и оскала ровных зубов, до звука глухого удара затылком об холодную гладь камня. Рук жмет по тормозам, торопливо отходя от беспокойного сна. Убирает руку, но нависать продолжает.       — Луканис? — голос кунари звучит тихо и неуверенно. Она смотрит так, точно поверить не может в реальность стоящего напротив Ворона. Или, вернее, прижатого ею к стене. — Что ты тут делаешь?       Делламорте смотрит в ответ снизу вверх, замерев: разница в их росте и габаритах с каждой проведенной секундой ощущается все сильнее. Еле заметная дрожь волнения пробегает по его загривку, опускаясь куда-то ниже вдоль по спине. Рук так близко, что Луканис, кажется, слышит ее сбитое после этой заминки дыхание.       Вдох-выдох. Вдо-ох. Вы-ыдох. Вдох. Выдох.       — Пришел извиниться.       Собирать слова в одно осмысленное предложение оказалось для Луканиса непосильной задачей. Он снова был там, в жаркой комнате за камином, с несбыточным обещанием поцелуя, однако теперь все было иначе. И, если поддаться собственным демонам (и речь шла вовсе не о Злости) у Луканиса в тот момент не хватило смелости, то в отличие от него Рук всегда добивалась желаемого.       Она медленно приподняла бровь, словно прочитала наскоро слепленную новостную колонку из уличных газет Минратоса.              — За что?              Она явно осторожничала, прощупывая почву и используя короткие, выверенные фразы. Луканису было сложно отследить правила этой игры, и он впервые за долгое время почувствовал себя беспомощной мелкой крысой, запертой в лабиринте.       — За всё.       Кунари подняла уголок губ вверх; послышался короткий смешок, полоснувший Луканиса по ушам.       — Рановато для финальной речи, — Рук неторопливо растягивала каждое слово, безоговорочно наслаждаясь сменой ролей. — Если говорить загадками — семейная черта дома Делламорте, избавь меня от нее.       Она опустила голову ниже, заглядывая Луканису глаза в глаза. Ее голос стал еще более спокойным, четким и тихим, и только едва различимые нотки кокетства выдавали ее истинные намерения.       — И за что конкретно ты собрался извиниться? Не думаешь, что одних извинений будет недостаточно?       Луканис по инерции метнулся взглядом с глаз Рук на ее губы несколько беглых раз, а после, понимая, что именно он только что сделал и как двусмысленно это может быть расценено, шумно выдохнул, собираясь оправдываться:       — Рук… Злость…       — За это? — перебив Делламорте, кунари приложила указательный и средний пальцы к свежему шраму, тотчас их убрав. Ее острый язык нарочито медленно скользнул по полным губам, оставляя влажную дорожку слюны. — Это логичное завершение боя. Ты выиграл, я проиграла. Все просто, разве нет?       Он в очередной раз удивлялся тому, как играючи у Рук получалось делать с ним это. Оголять нервы, истончая выверенную годами маску собранности и невозмутимости. Луканис ощутил неприятную слабость в коленях, но виду не подал и, собрав оставшиеся крупицы уверенности, остановил взгляд на ее глазах.       — Это была нечестная победа.       — В бою вообще нет ни черта честного. Все средства хороши, и я должна была быть к этому готова, — кунари громко хмыкнула. — Ты знаешь не хуже меня.       Делламорте знает.       Рук нахмурила брови, демонстративно смотря на Луканиса с прищуром. Такой же неподдельной стойкости ей не занимать, только огонек глаз выдает ее с лихвой.       — Мне что-то подсказывает, что ты не договариваешь.       Она права. Всегда. Прячешься. Всегда не договариваешь.       Злость фиолетовым маревом скользнул где-то у Рук за спиной и исчез.       — Что ты хочешь этим сказать?       Луканис поразился тому, как звучал его голос со стороны — непривычно хрипло, непривычно зажато. Совсем не так, как тогда, в кладовке, когда происходящее было полностью под его контролем. Сейчас именно он играл с огнем, боясь не обжечься, а быть сожженным заживо.       — Если бы ты действительно хотел лишь искупить вину, то уже сделал бы это.       Рук выдержала паузу. Лириумный кинжал, все это время находившийся в стене, опустился на столик прямо рядом с Луканисом; пальцы кунари едва не задели его бедро.       — А не ждал, пока я сама не скажу тебе, зачем ты пришел на самом деле.       Для Делламорте эти слова были хуже пощечины.       — Рук… Прошу. Злость взял надо мной контроль. Ты не должна была это видеть. Я не могу отвлекать тебя от миссии.       Они оба знали, что это последний оплот защиты Луканиса, который обязан пасть с минуты на минуту. От близости чужого тела у Делламорте кругом шла голова — интересно, бегло задумался он, имеется ли разница в температурах тел кунари и человека?       Вопреки ожиданиям, Рук отпустила Луканиса и сделала пару слепых шагов назад, ближе к дивану, находящемуся посередине комнаты. Ее крупные руки потянули за красный кушак на собственном поясе; ткань податливо заструилась сквозь пальцы прямиком на пол.       — Вот как? — в голосе кунари отчетливо был слышен вызов. — Тогда вперед. Делай то, ради чего пришел. Извиняйся.       Луканис даже представить себе не мог, насколько легко снимается серая роба, купленная командой, кажется, у торговца Драконов Тени («исключительно потому, что она удобная и не колется!») еще до нападения на Минратос оскверненного дракона. Ему потребовалось прочистить горло, чтобы сбить собственное напряжение, однако отвести взгляд у него не получилось.       — Что ты делаешь?       Обнаженное кунарийское тело было целиком и полностью в зрительной доступности Луканиса. Рук, как ему показалось, не ощущала ни грамма стеснения от положения, в которое она поставила их обоих. Наоборот, ее властность подчеркивалась уверенной позой и словами, больше похожими на приказ.       — Жду извинений.       Луканис привык к флирту на грани фола на редких светских приемах, на которые Илларио вытаскивал кузена для выполнения заказного убийства и, реже, отдыха. Привык к звону бокалов игристого, хорошеньким улыбкам за маскарадными масками, намекам и прикосновениям, редко ведущим к продолжениям даже на одну ночь.       Рук была полной противоположностью всего этого.       Рук была конкретной, была открытой, была прямой. Как взмах топора. Как удар молнии. Никаких «если» или «может быть», только «да» или «нет».       Вызов был принят.       Луканис мгновенно сократил дистанцию и лихорадочно встал на цыпочки, дотягиваясь до лица Рук. Поцелуй вышел коротким, совершенно не удовлетворившим требующее выхода желание, и только обжег губы. Кунари удержала Луканиса за плечи, моментально осадив его. Делламорте слышал только то, как бешено колотится его сердце в грудной клетке, и видел чужие глаза, говорящие ему: «это то, зачем ты пришел на самом деле».       На губах Рук играла легкая усмешка. Ткань его жилета коснулась ее кожи, и Луканис мигом ощутил исходящий жар.       Ладони кунари надавили сильнее, буквально впечатывая Ворона в пол. Ему не оставалось ничего, кроме как рухнуть на колени — кажется, это вышло громче необходимого — и посмотреть на Рук снизу вверх, несмотря на то, как сильно у него горели щеки.       — Я слышала, что никто из дома Делламорте не преклоняет колени, — голос Рук заметно дрогнул на последнем слове — Луканис прижался губами к низу ее живота.       — Из каждого правила есть исключения.       Это был тот небольшой момент, в котором Луканис мог хотя бы на мгновение перенять главенствование, и он им воспользовался. Правда, ненадолго — ладонь Рук, легшая ему на голову, проникшая в длинные волосы, намекнула ему на необходимость скорейшего принесения извинений.       — Мне казалось, ты не из болтливых, — его пальцы слишком быстро оказались там, где ей больше всего хотелось — и потому тяжелый выдох, переросший в стон, сдержать не вышло.       — Как и ты, — парировал Луканис, очерчивая взглядом фронт работ.       По ощущениям, тело кунари и вправду было горячее, чем тело любого человека или эльфа с учетом его скромного опыта. Впрочем, строение ничем не отличалось, так что Луканису не понадобилось множество времени, чтобы понять, что именно от него требуется.       Преодолев губами растительность на лобке, он неспешно скользнул языком между половых губ, собирая выступившую влагу. Ее пламя дурманило разум; сразу два пальца без труда проникли внутрь под шумный выдох, исходящий от Рук сверху. Собственное возбуждение до боли сдерживалось плотной тканью штанов — голова стала ватной, а внутри нее впервые за долгое время отсутствовали мысли. Даже реплики Злости не мешали ему наслаждаться моментом, чему он был смутно благодарен.       Отдаться процессу ему не давала ладонь Рук, то и дело возвращавшая его к реальности: ее настойчивые пальцы путались в волосах, указывая и направляя его действия, каждым движением напоминая, кто здесь по-настоящему главный. Луканис добился от нее искреннего стона, стоило согнуть пальцы внутри, а языку скользнуть по чувствительному клитору.       Луканис усилил нажим, наконец прикрыл глаза и потонул в ощущениях до тех пор, пока тяжелые выдохи вперемешку со стонами не участились, а короткие ногти Рук не стали грозиться снять с него скальп.       Его имя кунари прорычала вместе с дрожащими после оргазма ногами.       Рук трясло; ладони и колени не слушались, рот был открыт, грудная клетка вздымалась часто-часто, будто она пробежала кросс. Луканис отодвинулся, дыша так же тяжело, как и сама кунари. Они пересеклись взглядами, и Рук похабно улыбнулась, заметив, как в свете аквариума блестят его борода и усы.       Она степенно наклоняется к Делламорте, гладит по подбородку, вынуждая приподнять его; целует жадно, по-кунарийски, как в последний раз, запускает язык в его рот, чувствуя солоноватость собственной смазки, и отпускает в тот момент, когда Луканис мычит что-то нечленораздельное в ее губы.       — Извинения приняты, señor.       И в тот момент, когда Луканис готовится к большему, Рук подчеркнуто обходит его сбоку, подбирая с пола одежду, и принимается одеваться на ходу.       — Жду тебя на площадке через двадцать минут, — отчеканивает она тоном, не терпящим возражений. — Кажется, тебе понадобится снять напряжение.       Рук беззлобно усмехается, задержавшись в дверях, чтобы завязать пояс. Она выглядит так же уверенно, будто это не ее большие кунарийские ноги минуту назад содрогались в послеоргазменной судороге.              — Ну и реванш взять, si?              В комнате для медитаций Луканис остается наедине с отголосками усмешек Злости. Каменная плитка морозит ноги, и Делламорте задумывается, что было бы неплохо в следующий раз отыскать на рынке Тревизо для Рук какой-нибудь ковер.       А еще вспоминает, где же, кроме войны, хороши все средства.       В любви.