Пойми и прости

Кто виноват ?

Кто был виновен в смерти Нимоны ? Директор ? Машина ? Уклад жизни не менявшихся тысячелетиями ? Может было виновато общество ? Может быть был виноват Институт ? А может, он сам ? Ему каждую ночь снится один и тот же сон. Каждую ночь он просыпается от хаотичных снов, которые кружат перед ним демоническую пляску. Языки пламени, ярко розовые вспышки и она. Она смотрит на него. Эти бездонные глаза, смотрящие в его суть. Душа становится алой птицей, она продается и уходит. Одно и то же. Феникс, горячий до страшных температур от которых кости оказываются вне тела. То чувство странного опустошения, больше нет Нимоны. Нет глупых шуточек. Нету ничего. Только холодная простыня и сброшенное одеяло. Он не может спать вместе с Амброзиусом. Для него кровать слишком мягкая, а вот диван, самое то. Баллистор не рос там, где подушка под щекой это норма, скорее роскошь. Поэтому он до сих пор не может избавиться от этого. Но сейчас он готов отречься от всего прошлого только бы его успокоили. Не важно что он будет выглядеть маленьким ребёнком в глазах избранника его сердца, он не готов не спать до утра. Ему нужно это сейчас. Он заставляет себя встать, поправить футболку с домашними штанами, и нащупать ногами тапочки, прошаркать по небольшому коридору почти на ощупь, представляя будто бы одеяло на его плечах это королевский плащ. Позволяет себе зайти к Амброзиусу и так же ориентируясь только на память присесть на кровать. Шторы задёрнуты дабы рыцарю ничего не мешало спать, хотя в комнате всё равно прохладно, но полутьма даёт разглядеть хоть что то. Видно что любимый спит как уставший ангел, медленно дышит прижимая к себе подушку вместо него. Он не может спать и Голденлойн компенсирует это именно бездушной подушкой. Баллистер закутывается в одеяло и ложится рядом, протез при этом тихо поскрипывает и вибрирует, прорезая темноту ночи серебряным мечом. Благо, подушек у избранника много и он сразу же подкладывает одну пол голову. Теперь спать можно.. Главное досчитать до ста, может быть до двухста. Личный рекорд Баллистора это пятьсот шестьдесят четыре, который он поставил ещё в Институте. - Ты так и планируешь просто уснуть здесь ? - раздаётся голос в темноте, на удивление, достаточно бодрый. Видимо он проснулся лишь от шагов, а может, от гула протеза ? Видимо от всего и сразу. - Ты угадал, удивительная проницательность, сэр Голденлойн. Что то в темноте фыркает, видимо его это раззадорило. По звукам подушка отталкиваться куда то в ноги, и теперь златой рыцарь придвигается ближе. Теперь ему слышно даже его медленное и ровное дыхание. У Амброзиуса на удивление бархатный и спокойный тон, в меру низкий, и заставляющий странные фибры души дрожать от его слов. Он с детства такой, точнее, с того момента как у него сломался голос. - Ты всегда становишься таким когда тебя что то беспокоит. - протез медленно мигает красной лампочкой, видимо пора заменить генератор. Он уже давно не жилец, видимо, это в владельца. - Каким ? - Пубертатной язвой, в которую я влюбился без памяти. - короткий смешок и теперь, рыцарь придвигается ещё ближе. Баллистор чувствует как на него закидывают ногу, а родные руки продвигают его ближе к себе, заставляет уткнуться куда то в ключицу. У него нет сил двинутся сейчас, даже сразу и не скажет, от чего.. - Ты вообще знаешь каким невыносимым ты был в шестнадцать ? - Нет. - Как-то сдавленно отвечает он, проглатывая почему то появившийся, комок в горле. Какие то странные чувства нахлынули. Убитое горе с чем то родным, ощущается жутким коктейлем, который в него насильно вливают. - Ты думал что ты никогда не станешь рыцарем, что весь мир против тебя, и то что ты завалишь переводные экзамены. Рука избранника мягко начинает скользить откуда то с лопаток, аккуратно проводит по позвонкам и наконец, гладит по голове, зарывая её в густую шевелюру. Наверное это последнее что добило Баллистора, напомнив ему что же его сюда привело. - Тебя же что то беспокоит, да Бал ? - голос с хрипотцой ласкает те участки души которые и должны были задеть. Он знает его с детства, знает куда нужно нажимать чтобы дать избраннику сердца просто по человечески выплакаться. - Моя проницательность меня не подвела ? - Ага. - сухо кивает он, теперь без чужой руки придвигаясь к родному телу. - Ты настолько прав что аж бесит.. - Хорошо. Это хорошо. - да, просто замечательно. Прелестно чёрт возьми! Он щас расплачется, но только не от счастья. - И что же тебя беспокоит ? На это не нужен ответ. Амброзиусу не нужно знать почему же сейчас Баллистору нужно чтобы его пожалели, и наплевать что ему уже давно не шестнадцать. И даже не семнадцать. Когда Баллистор плачет, значит что всё и в правду идёт ко дну. Амброзиус так редко видел что он плачет, что ему всегда хотелось прижать его к себе и никогда не отпускать, только бы ни одной слезинки не прокатилось по родным щекам. Но это было раньше. В институте у тебя нету времени на слёзы, а если они и появляются, то это пот от тренировки попал в глаза. За последние два года с падения стены, он кажется уже смог понять что теперь, плачь это не исключение из правил. Это необходимая мера чтобы Баллистору стало легче, чтобы то что накопилось за дни, вылилось хоть куда нибудь. Бесконечно избивать чучело мечом это конечно эффективно, но не настолько чтобы он смог передать всё что думает. А думает он много. Всё начинается с того что ему нужно что то сжать в руках, на данный момент это футболка Амброзиуса. Холодный металл чуть дрожа не понятно от чего, перетягивает ткань на себя. Тело тоже начинает медленно подрагивать, хотя тут скорее дело в том что он импульсивно дышит в попытках обеспечить весь процесс достаточным количеством кислорода. Всё сменяется короткими и характерными всхлипами, и тем, что воротник одежды избранника становится мокрым. Тонкий, надрывный голос вкупе с надрывным дыханием почти сразу же заполняет всё пространство безнодёжностьюстью, хочется стать маленьким, незначительным, помещаться в чьей то ладони. Чтобы алые языки пламени спалили ещё и тебя. Одна единственная слезинка оставившая за собой глубокий след, ознаменует начало маленькой бури. Капли будут обжигать кожу не хуже раскалённого металла, и единственное что остаётся Амброзиусу, это мягко прикоснутся губами макушки избранника его сердца. Горло Баллистора сковывает спазм, и теперь становится ясно почему же он так отчаянно старался как можно больше вдохнуть. Теперь, не будет ничего, кроме холодной кровати, сброшенного одеяла и тем, что сейчас златому рыцарю нужно поддержать любовь его жизни. Проблема в том что он не знает как это сделать, но готов остаться до конца, пока буря не уляжется. Тряска наконец то подходит к концу и уступает место всхлипам. Отчаянным, на последнем издыхании, дышащим не понятно как Балом, слёзы которого блестят в темноте не хуже самых настоящих бриллиантов, или сапфиров. Буря подходит к своему пику когда единственное что доносится из искусанных губ любимого, которая задевает то, что нужно. - Амброзиус пожалуйста.. Хрипло, почти умоляюще. Златому рыцарю больше и не нужно. Рука до этого мирно придерживающая его за волосы, теперь резко дёргает за них дабы он поддался вперёд. Поцелуй для утешения, для того чтобы буря сама собой тихо утихомирилась где то там, ведь сейчас единственное что важно это горячий язык любимого. А вот целовать его Голденлойн любит. Любит до безумия, до дрожи внутри, так что целуется от всегда жадно, не зависит от того какой это поцелуй, первый или нет, он всегда будет его целовать как в последний раз. Будто бы завтра никогда и ни за что не наступит. Влажные щёки Баллистора и сердце как будто бы вот вот выпрыгнет из груди, пару секунд слияния языками ради спокойствия любимого это самое малое что он может ему дать. При желании Бала, он принесёт мир к его ногам. - Полегче ? - интересуется он, кажется даже не отрываясь от того что снова слиться с ним губами. - Немного.. - медленно произносит он, прежде чем его снова затянут в поцелуй. Долгий, жадный, Амброзиус хочет Баллистора всего и сразу, он даже не знает к чему преступить в первую очередь, к небу, зубам или языку ? Лучше всё и сразу, желательно так чтобы он забыл о всех печалях навсегда. Ведь никто не виноват. Особенно ты, любовь моя.