Каждый когда-нибудь влюбляется

      Всё начинается, на удивление, довольно невинно.       Да, конечно, невинность почти не фигурирует в их жизни ни сейчас, ни когда-либо ранее, но Нэв и правда хотела всего лишь составить ему компанию. Провести время в тишине и покое, когда никто не пытается их убить. Сыпать колкостями и комплиментами, пока сражаешься с порождениями и венатори, хоть и весело, но им уже слишком много лет, чтобы заниматься этим постоянно.       Удар деревянной ложкой по костяшкам такой лёгкий, что больше похож на ласку.       — Тебе ещё нужно поработать над скрытностью, Галлус, — замечает Луканис, не глядя на неё.       В его устах её фамилия звучит по-другому. Связные и заказчики, другие Драконы Тени, даже Рана, когда злая, прибегают к ней, чтобы удержать на расстоянии.       Когда же фамилию произносит Луканис, та звучит исключительно доверительно.       Только для вида Нэв шипит и подчёркнуто трясёт рукой, чтобы он увидел боковым зрением. И когда Луканис закатывает глаза, она полностью довольна.       — Я просто хотела помочь, — ложь.       — Ты хотела украсть сырые тортеллини. — Бросив ещё один мрачный взгляд на подсолёную воду, которая, по ощущениям, не закипает уже вечность, Луканис поворачивается к ней. — Какая же это помощь?       Он опирается бедром на печь и скрещивает руки. Нэв наблюдает за ним, сидя на столешнице. У него подтянутая фигура, чёткие черты лица, закатанные рукава и обнажённые предплечья, а глаза сверкают как чёрные драгоценности. В том, как он открыто разглядывает её в ответ, есть что-то пугающее и в то же время приятное.       Это зарождающееся чувство между ними, не просто дружба, но пока и не больше... то, чему Нэв не находит — или боится дать — имя, преследует ее мысли, несмотря на попытки выкинуть лишнее из головы, и заявляется без приглашения, едва она ослабляет бдительность.       Нэв возвращается в реальность. Луканис так и не отвёл взгляда. Он всегда казался ей привлекательным, но сейчас, когда она постепенно влюбляется (ну вот, призналась), это определение играет совершенно новыми красками.       — Контролирую качество, как ещё, — самоуверенно отзывается Нэв, садясь прямее.       Тёмные глаза прищуриваются то ли от недоверия, то ли от веселья. Определить сложно, но Нэв готова поспорить, что уголок его губ дрогнул под бородой.       — Может, с храмовниками твои уловки работают...       У неё чуть опускаются плечи.       — Не так часто, как хотелось бы, — бормочет она.       — ...но я-то знаю, что ты просто воровка пельменей. Потерпи, пожалуйста. Гарантирую, ты не успеешь умереть от голода.       — Ну не знаю, ты вон всё мешаешь мне добыть пропитание.       Луканис оставляет реплику без ответа, разворачивается к пузырящемуся соусу, который распространяет по кухне божественный аромат, и помешивает деревянной ложкой.       — Двадцать минут. Соус должен ещё немного потушиться. — Он проверяет воду, где на поверхность наконец-то — наконец-то! — всплывают пузыри. — Тортеллини сварятся за четыре минуты, так что их мы закинем в воду позже. А потом смешаем.       От того, что в процесс готовки он включает её, теплеет на сердце.       — А можно смешивать буду я?       — Нет, — даже не задумывается Луканис. — Я тебе не доверяю.       — Обидно. — Правда, сопутствующий заявлению смех компрометирует серьёзность обиды.       — Даже в детстве я вёл себя лучше, чем ты.       — У твоей бабушки наверняка была тьма поваров, — прикидывает Нэв, немного неловко опираясь ладонями на стойку за спиной. Места маловато — как минимум потому, что она сдвинула лишние кастрюли и утварь, чтобы поместиться самой. — Не били же они по рукам юного хозяина Делламорте.       — Ещё как. — Отточенным движением Луканис помешивает соус. — На кухне усадьбы Делламорте царила военная дисциплина. Непослушных детей тут же выставляли за порог.       — Дай-ка угадаю: Илларио?       Он точно улыбается, пусть и с горечью.       — Я же с детства ценил вкусные блюда, так что вёл себя безукоризненно.       — Боялся, что больше не дадут попробовать?       Луканис реагирует на провокацию лишь поднятой бровью.       — Меня больше увлекал процесс приготовления. Искусство кулинарии сильно недооценивают. — Он поднимает ложку. Соус такой густой, что обволакивает деревяшку. — Кстати о попробовать.       Мозг ещё обрабатывает все эти новые сведения, в мыслях стоит образ маленького Луканиса, который вертится под ногами толпы поваров, поэтому Нэв с запозданием замечает, что он держит ложку с порцией блестящего соуса, предлагая ей попробовать, а другую ладонь подставил снизу, чтобы никакие капли не запачкали ей одежду. От соуса пленительными завитками поднимается пар, а запах просто туманит голову.       Взгляд Нэв скользит от ложки к Луканису. Выражение его лица — иллюстрация бесстрастности, ни следа лукавства. С другой стороны, ему по профессии положено обманывать людей.       Значит, своеобразный вызов. В душе вспыхивает азарт. Ей почти стыдно за то, как быстро и решительно она решает подыграть. Просто хочется узнать, что случится.       Не нарушая зрительного контакта, Нэв наклоняется и раскрывает губы. Она не играет в соблазнение (слишком просто, да и немыслимо), но конкретно этот жест сложно изобразить невинным. Но если он сломается первым, будет прекрасно.       Луканис же остаётся невозмутим, его взгляд отслеживает каждое её движение с интересом учёного. И тут до Нэв доходит: это же Луканис, который патологически не умеет флиртовать, не выдав себя. И, рассказывая ей о любви к готовке, он говорил серьёзно. Если он и вынашивает какие-то скрытые мотивы, они погребены так глубоко, что обращать на них внимание бессмысленно.       От курьезности положения тянет смеяться. А потом на языке расцветает кисло-сладкий вкус с травяной ноткой и лёгкой остротой, подчеркивающими терпкость густого соуса.       Нэв едва успевает прикрыть рот ладонью, прежде чем выдает:       — Это лучшее, что попадало ко мне в рот. — Она даже не преувеличивает. И это почти злит.       Теперь улыбка у Луканиса, без сомнения, довольная.       — В антиванской кухне иногда изощряются, — рассказывает он, разворачиваясь к плите, — но нет ничего лучше обычного томатного соуса с базиликом.       Нэв всегда оценивала еду только по соотношению цены и вкуса, но тут склонна согласиться.       — Если получается такое вот...       — Думаешь, нужно досолить?       Предложение звучит оскорбительно.       — Даже не знаю, — всё равно врёт Нэв. — Не распробовала.       Наконец, Луканис откровенно смеётся. Так беспечно и естественно, что у неё сердце сжимается, напоминая моменты, когда выходит соединить детали дела, которые подводят к выводу. В груди что-то сворачивается и ухает вниз, как под действием неотвратимой гравитации.       — Считаешь, ты одна такая хитрая?       Он редко давал волю смеху, думает Нэв. Чаще всего просто фыркал, хмыкал, словно не позволял себе или даже не мог выдавить что-то большее. Нэв всё смотрит и смотрит на его ястребиный профиль, резкость которого сглажена теперь близостью. Ей нравится смешить его и разгадывать, конечно же, тоже, но, во-первых, у него наверняка не меньше проблем, чем у неё самой, так что под одним слоем будет скрываться заморочка посерьёзнее, а во-вторых, он проделывает то же самое с ней.       Нэв ухмыляется.       — Дай угадаю: юный хозяин Делламорте тоже не чурался хитрить?       — Стыдно признать, удавалось лучше, чем тебе, — отзывается он, щурясь от смеха.       — А тортеллини тоже надо попробовать? — интересуется Нэв, наклоняясь к чаше, содержимое которой с каждой минутой становится всё соблазнительнее.       — Нет. — Вытерев руки полотенцем, Луканис подходит ближе к стойке, на которой она сидит. На это хватает всего лишь шага.       Глядя на него, Нэв вспоминает когда-то обронённые Тааш слова про притягательность убийцы магов, про острое волнение, когда чувствуешь себя жертвой. Да, в этой идее есть нечто цепляющее, но лишь в теории, абстрактно. Нэв такая, какая есть, а оказаться побеждённой и загнанной в угол значит умереть. У неё нет никакого желания ни привносить чужие фантазии в жизнь, ни углубляться в эту степь.       Нет, к Луканису её тянет то, что под всеми слоями она видит личность, как и он в ней. Если не брать в расчёт Злость (хотя про демона внутри сложно забыть, но Злость уже старый знакомый, как и сам Луканис, он отражение в тёмном зеркале, тот, кто понимает её. Друг, быть может. До чего докатились, да?), если закрыть глаза на выстроенные стены (есть ли у неё вообще право проникнуть вглубь? Или это всё сила привычки?), если отбросить всё лишнее... Нэв понимает себя хотя бы в том, что ей всегда нравились люди, чей образ мысли схож с её.       Поэтому сейчас, когда Луканис делает шаг, приближаясь, но не наседая на неё, она видит не убийцу из Воронов и не одержимого. Нэв видит мужчину примерно своего возраста, так же потрёпанного жизнью, который открывается ей с прямотой и смелостью, на которые у него непонятно откуда взялись силы. Она старательно пытается ответить ему с не меньшей искренностью, пусть даже приходится бороться против всех инстинктов.       Увильнуть в сторону гораздо проще.       — Интересно, что смогло бы тебя отвлечь, — произносит Нэв и незаметно подаётся назад.       Его брови ползут вверх, и он замирает. «Незаметно» для всех, кроме Ворона, видимо.       — И как бы ты этого добилась?       Ей вдруг ненавистна вежливость в его голосе, которая отдаляет их, хоть он и дразнит её, так что Нэв усилием воли расслабляет плечи и тугой узел между лопатками.       — Ну, — тянет она беспечно, — собиралась просто вежливо попросить, но, наверное, придумаю что-нибудь ещё.       Они не сводят друг с друга глаз. Воздух в Тени всегда был настолько разреженным? Нэв напоминает себе, что нужно дышать, а Луканис медленно склоняется ближе. Ощущение, что она стоит слишком близко к костру, но, наверное, это всё из-за печи. Когда Луканис кладёт ладони по обе стороны от неё, едва не коснувшись бёдер, то отклоняется чуть-чуть вправо. Оставляет ей выход. Символический жест, конечно, но продуманный. Это приятно.       — Ценю твои усилия. — В его весёлом голосе прячется глубокая, обескураживающая нежность. Больше никакой отстранённости. — И что же я сделаю, как думаешь?       В этот раз Нэв готова последовать порыву и податься вперёд. Не отставать от него ни на шаг. Она отдаётся на волю желания.       — Посмотрим. — Нэв прекрасно знает, как у неё распахнута рубашка, сколько открывает, и как он, в противоположность, застёгнут на все пуговицы, одет с иголочки, замотан в слои снаружи и внутри. Знает, насколько они сейчас близко.       Понижая голос до шёпота, говорит:       — Ну как, отвлёкся?       Хорошо, что он не слышит, как колотится её сердце, иначе сразу разоблачил бы представление. Но вдруг может? А если не он, то Злость? Сердце пропускает удар.       Нэв стонет, когда Луканис ловит её запястье, ведь она почти дотянулась до чаши с сырыми тортеллини.       — Я почти достала! — она возмущается лишь для вида, да и Луканис удерживает её руку не всерьёз.       Сложно разыгрывать раздражение, но Нэв не сдаётся. Пытается стукнуть его по плечу, но и вторая рука оказывается в ловушке. Ему опять даже не пришлось смотреть в сторону. Нэв стоит на краю пропасти и очень, очень хочет упасть.       Луканис тянет её на себя, и она машинально съезжает со столешницы. Протез глухо стукает об пол, в колено стреляет неприятным импульсом. Он окидывает её взглядом, но Нэв мотает головой. Бывало гораздо хуже.       На мгновение ей кажется, что вот сейчас её поцелуют, и жаль лишь, что игра закончилась так быстро.       Но поцелуя нет. Когда Луканис отпускает её, реальный мир даёт о себе знать, и они застывают на месте. Нэв чувствует его неуверенность, беспокойство, будто бы он давит, торопится. Эмоции угадываются по сменяющемуся выражению лица, которое становится бесстрастным, по едва сгорбившейся фигуре — еще миг, и он отступит с извинениями.       Пока Луканис не успел ничего сделать, Нэв действует сама. Медленно, умышленно показывая, чего ждать, она кладёт ладони ему на грудь. Выпрямляет пальцы, скользя по гладкой ткани дорогого жилета. Там, под ним, учащённо бьётся сердце.       Нэв делает глубокий вдох, за вкусным ароматом соуса чуя, как пахнет сам Луканис. Он повторяет за ней, медленно вдыхая, а выдыхают они вместе. Извинения умирают на кончике языка, он как будто собирается с силами.       Кто-то из них вот-вот не выдержит. От почти стопроцентной уверенности, что не вытерпит она, низ живота прошивает вспышкой.       Не мешкая, Нэв ведёт ладонями от груди к голым предплечьям, и от прикосновения кожи к коже едва не пропадает дар речи. Луканис тёплый, тогда как у неё руки постоянно прохладные. Нэв задвигает мысли подальше, хватает его за запястья и смыкает их у себя за спиной.       Она действует интуитивно, по наитию. Всегда такой была: стремилась приблизиться к тому, что её пугало. Утешает хотя бы то, что можно спрятать лицо, прижавшись щекой к его плечу – идеальный предлог.       Секунда, две, и напряжение тает, как туманная дымка по утру. Нэв не сразу понимает, что напряжена была отнюдь не она, пока не чувствует, как застывший столбом Луканис расслабляется, опираясь на неё так же, как она на него. Его ладони ложатся ей на поясницу как влитые. Нэв выдыхает, мысленно призывая все мышцы расслабиться, и улыбается, заметив, что Луканис повторяет за ней.       Они оба не привыкли к нежности, и всё же стараются выразить её, а главное – принять. Люди приспосабливаются к любым обстоятельствам, если достаточно долго в них варятся, но при мысли, что можно привыкнуть к этому, у Нэв от неверия и нетерпения кружится голова.       Они слегка покачиваются, ища новую точку равновесия, а может, это у Нэв земля уходит из-под ног. По душе расползается чувство полной безопасности, разрывая её между желанием тотчас сбежать или же вцепиться в него.       — Была бы музыка, — негромко произносит Луканис, а мысли Нэв ещё полны приятной неги, и до неё не сразу доходит смысл.       Она тоже обнимает его за талию.       — В Минратоусе есть одно место, — отвечает она тем же тоном, чуть крепче сжимая руки. — Иногда там выступает Сида Сикония. Мне нравится.       Луканис задумчиво мычит.       — Разве она не из «Нитей»?       Нэв прячет улыбку у него на плече.       — Это вообще-то тайна. Ну, я так думала.       Какое странное ощущение — просто быть собой с тем, кто её понимает. И дело не только в том, что с Луканисом не нужно прятать свои неприглядные качества, что он не боится её магии, что понимает, в каких сомнительных местах ей приходится бывать и с какими людьми пересекаться из-за работы, что не осуждает Нэв за то, что она, не поморщившись, испачкает руки ради благого дела.       Просто кажется, что ему всё это... нравится?       Нэв не замечала, какую часть себя скрывала от тех, кто становился близким. Правда, ей особо нечем похвастаться в личной жизни: пара невзаимных влюблённостей, ни к чему не приведший флирт и та короткая история с Тарквином. Теперь они оба делают вид, что ничего не было. (Не верьте журналам и романам: в реальном мире отношения между магом и храмовником не приведут ни к чему хорошему.)       Но в каждых таких отношениях прослеживался лейтмотив: она слишком сложная, слишком много тараканов, просто слишком. И эту мысль вкладывала сама Нэв.       Её пальцы впиваются в мягкую ткань и крепкие мышцы на спине Луканиса, и она внезапно понимает, что низкие вибрации его голоса служили фоном для её размышлений.       — Говори, — подталкивает она, когда Луканис замолкает, и наслаждается звучанием его смешка, как наслаждалась бы букетом дорогого вина, которое он непременно заказал бы, окажись они в «Мощёном лебеде».       — Тебе скучно? — интересуется он с насмешкой, а его пальцы — аккуратно, с осторожностью — поглаживают её по спине, очерчивая край нижних рёбер под тканью рубашки.       Нэв заставляет себя сосредоточиться на настоящем: на тепле, на прикосновении, на ощущении, что только он не даёт её разрозненным мыслям и чувствам разбежаться.       Слишком серьёзная власть в руках одного человека.       Мелькает мысль сбежать, но Нэв уверенно её отбрасывает.       — Задумалась. Прости.       — Не стоит извиняться. — В таком положении его губы находятся в опасной близости от её уха. — Наверняка ты привыкла к другим развлечениям.       — Давно не проводила вечер так прекрасно, — тут же отвечает она чистую правду. А потом, больше для себя, добавляет: — И мне не хочется, чтобы он заканчивался.       — Даже ради тортеллини?       — Как хорошо ты меня знаешь. — Втянуть воздух до предела, медленно выдохнуть. Зачем она вообще старается? Всё равно не помогает. — Сколько ещё?       — Пять минут.       Пять минут объятий, строго одёргивает она себя. Ничего больше. Она просто побудет здесь ещё пять минут.       — Откуда ты знаешь?       — У меня обострённое чувство времени. И шестое — в отдельности на тортеллини.       Сложно сказать, где заканчивается шутка и начинается правда, но Нэв оставляет эту загадку на другой раз. Представляет, каково провести в подводной тюрьме год, считая каждую минуту, час, день, месяц, и эти мысли тоже откладывает в долгий ящик.       На новом выдохе позволяет себе приникнуть к нему теснее. Мужские руки обнимают её бережно, но крепко, не как стеклянную статуэтку, скорее как драгоценность. Низкий напев вырывается из горла самовольно.       Луканис точно реагирует, но, не видя его лица, сложно судить, как именно. И всё же, пока Нэв не видит его и наоборот, что важнее, ей хватает сил оставаться здесь дальше. Их тела покачиваются на месте под мелодию, исполняя собственную песню. Осмысленную, но при этом смутную, спонтанную, без правил и формальностей.       Наверное, из этого вечера нужно что-то вынести, какую-то мораль. Но Нэв обещала себе просто побыть вот так пять минут, так что подумает о смыслах позже.       Когда мелодия затихает, трудно вспомнить, каким был мир до этого момента.       Никто из них не выпускает другого из объятий. Нежно, аккуратно его губы задевают краешек её уха.       — Ты такая красивая.       Слова на самой грани слышимости. Нэв сразу понимает, что будет помнить их до конца жизни. Может быть, стоит сказать ему то же самое или отодвинуться и остаток времени просто целоваться.       Ничего из этого она не делает, зато предупреждает:       — Ты не знаешь, во что ввязываешься.       — Но я так хочу, — отзывается Луканис совсем мягко. — А ты сама понимаешь, во что ввязываешься, Нэв?       На сердце наваливается свинцовая тяжесть. Нэв с показной беззаботностью продолжает:       — Уже поздно убеждать, что это ужасная ошибка.       — Как скажешь.       — Мы всё пытаемся убедить друг друга, что это плохая идея, — говорит она дальше, а в голос просачивается холодок, — хотя никто из нас, очевидно, не собирается прислушиваться.       Она морально готовится к неизбежному разочарованию, к отчуждённости. К «почему у тебя всё так сложно», к «я так больше не могу».       Кожу щекочет борода — Луканис оставляет на её виске поцелуй.       — Два сапога пара, правда?       Шаг в пропасть. Вот почему люди сравнивают влюблённость с падением, мелькает отстранённая мысль, пока сама Нэв выбирается из объятий, но лишь для того, чтобы поймать его губы своими.