Сорная трава

Её разбудил мотылёк. Лёгкий и беспокойный, он топтался на месте и то раскрывал, то складывал бархатные крылья. Щекотно. Она хотела раскрыть глаза — но глаз у неё больше не было. Звенело в зените солнце. Хмельно и сладко парило от разогретой земли. Иглы травы прокалывали сухие прошлогодние листья и тянули их вверх за собой. Под ними, во влажном сумраке, сплетались телами, как влюблённые — пальцами, бледные дождевые черви. Была весна. Когда он убил её, снег ещё не выпал. Точно. Солнце лежало на её листьях большими тёплыми ладонями. По стволу, то и дело путаясь в ворсистом пушке, карабкался муравей — искал тлю. Она стояла посреди весеннего сада, покачивая тяжёлыми соцветиями. И она же — другая она, прошлая она, — лежала в земле, нагая от собственной кожи, с набитым чёрными комьями ртом. Она закричала. Крик разлился в пронизанном солнцем воздухе густым медовым запахом. Мотылёк вспорхнул, описал над ней неровный круг и вновь сел на цветок. * * * — Ничего себе! Это ты посадил? — Я? Скажешь тоже… Сорняк, ветром надуло. — Красивый для сорняка. Такой богатый, сочный цвет. Цепляя репей на длинную шерстяную юбку, маленькая женщина сошла с тропы. Её пепельные волосы были заколоты чуть ниже затылка — не шпилькой, а распускающейся веточкой. К груди она прижимала букет из свежесрезанных цветов. Гиацинты, ирисы и фиалки. Они покачивали головками в такт шагам, источая предсмертную сладость. Жена. Его жена. У него есть жена, и она ничего не знает. Шевельни та, прошлая она, пальцами под землёй — и нащупала бы закруглённый носок её туфли. Но мёртвые не могут шевелиться, а цветы не могут кричать. — Отойди!! Женщина вздрогнула. Путаясь в траве, шагнула назад. — Ты… ты чего? — Там пчелиное гнездо, — сказал он. — Не надо туда лезть. Давай я сам сорву, если тебе так надо. — Пчелиное? Тогда не надо, не ходи… ну я же сказала, не ходи! Он закрыл собой солнце. От его пота разило страхом. Пчелиных гнёзд здесь не было, и он это знал. Ещё он знал, что закопал тело плохо — второпях, неумело, кое-где едва присыпав землёй. Он не убивал никого раньше. Её — первую. Он был испуган и взвинчен, и плохо представлял, что ему делать. Иначе не зарыл бы её здесь, в сотне шагов от собственного крыльца. Большая ладонь потянулась к стволу, и она вспомнила всё. Только не заново, так нельзя, это несправедливо! — но никто не слышал её, ни тогда, ни сейчас. «Заткнись». Он стискивал её горло и повторял: «Заткнись, заткнись, заткнись», даже когда она уже замолчала, даже когда перестала дышать. Она не заслужила такого снова. Ей дали второй шанс. Она должна была цвести и… Влажный хруст. — Милый, — сказала женщина с тревогой, — пожалуйста, уйди оттуда. — Всё в порядке. У твоего рыцаря сапоги до колена. Отряхнув от земли выдернутый с корнем цветок, он протянул его жене с шутливым поклоном. Пятна пота расползались по белой рубахе. Цветок запрокинул к небу янтарные соцветия на тонких стебельках. Их было много, казалось — не меньше сотни, и кайма лепестков была светлой и яркой, как ореол свечи, а внутри томился тёмный оранжевый мёд. Хихикнув с облегчением, жена уткнулась в лепестки лицом. — Спасибо. Он роскошный, так и не скажешь, что сорный. Ещё и пахнет хорошо. * * * Она кричала. В этом не было толку. Но она и при жизни, как ей говорили, не отличалась благоразумием. Почти все цветы, что стояли с ней в вазе, засохли. Ирисы побурели. Загнутые лепестки гиацинтов стали похожи на скрюченные пальцы. Фиалки, сухие и шуршащие, казались сродни сомкнутым крыльям мёртвых бабочек — глядя на них, никогда что не поверишь, что это было когда-то ярким. И ей пора было отцветать, но она всё тянула воду обрезанным наискось стеблем. И кричала. Кричала. Кричала. — Не видела ещё цветов, которые так долго стоят. Узнать бы, что это… У нас нет ботанической энциклопедии? — Выдумаешь тоже. Он говорил с женой ласково, как с больным ребёнком. Потакал её прихотям — хоть и цокал строго языком: не закрывай окно, милая, этот сорняк пахнет на всю комнату, у тебя заболит голова. Её звали Елена. Она была младше его на двенадцать лет и совсем недавно опубликовала свой первый роман. Он никогда не поднимал на неё руку. Пока что. Я мертва, я совсем рядом, услышь меня. Я здесь. Я теперь всегда буду здесь. Моё тело кишит жизнью, земля подо мной пьяна, её почти тошнит от азота. Никто не знает, где меня искать. Услышь. Пожалуйста. — Может, всё дело в сахаре? Я случайно его просыпала в вазу. Хотела пол-ложечки, а вышло… Он запечатывал ей рот крепким поцелуем. Цветок в вазе исходил горькой медовой сладостью. * * * В день, когда Елена отправилась на первую в её жизни встречу с читателями, он срезал в саду розы. Белые, плотные, ещё не успевшие до конца развернуться. Он достал бутылку вина из погреба и сдул пыль с граммофонных пластинок. В ста шагах отсюда, в сырой от дождя земле, жемчужная личинка майского жука выбралась из своей колыбели внутри разверстого рта. Пора было выходить в большой мир и отращивать крылья. Цветок в вазе засыхал. Он всё ешё пах отчаянно сладко, но нельзя было не заметить, как подвернулись, чернея, края его лепестков. Некоторые бутоны осыпались, и стол под ним смотрелся неряшливо. Её время закончилось. Снова. Она почти не слышала его шагов, не видела протянутую руку. Она задыхалась в запахе собственного угасания. Смяв в ладони увядшие соцветия — они отозвались едва слышным хрустом — он собирался бросить сорняк в корзину для мусора, но ладонь вдруг кольнуло болью. Маленькой, неглубокой болью. Горячей и оранжевой — словно он затушил и без того угасающий свечной фитилёк. Умеют ли цветы жалить? Выронив сорняк на пол, он раскрыл ладонь. Да: рядом с запястьем, где вздувались синеватые вены, во влажноватой коже виднелась тёмная точка. Пчела! Копошилась в цветах, а он не заметил. Окно распахнуто… Дрянь. Ничего. Сейчас разберёмся. Он попытался вынуть жало, но оно обломилось внутри кожи. Подцепить его ногтями никак не выходило. Ладонь распухала на глазах. Значит, потом. Плевать на жало. Главное — таблетки. Они наверху, в спальне. Нижний ящик шкафа… Подняться по лестнице… Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Сердце заколотилось часто, дробно, и будто бы без толку — он больше не ощущал ни рук, ни ног, только горячую боль в ужаленном месте. Зря терял время, нужно было сразу наверх!.. Держаться за перила не получалось: распухшая рука отдавала горячей, невыносимой болью. Одна ступенька. Две. Три. Воздух стал густым и с трудом проходил сквозь горло. Он рванул воротник рубашки. Пуговица, весело подпрыгивая, поскакала вниз по лестнице. Вдох… выдох… н-ну же!.. Дышать!.. * * * Была весна. Маленькая женщина шла по тропе в саду, не замечая репьев, что засели в подоле её длинной шерстяной юбки. Впервые за долгое время она снова надела что-то, кроме чёрного. Сад зарос за год. Одичавшая мята забила почти все травы, ограду было не разглядеть под пышной шубой девичьего винограда, и — она замедлила шаг — янтарно-оранжевые соцветия поднимались над серебрящимся на ветру морем зелени, такой яркий, что глазам было больно. Наверное, кусочек корня всё же остался в земле тогда. Сорнякам хватает и этого. Они живучи. В прошлогодней траве у её ног запутался облетевший цветок. Казалось, тронь — обожжёт пальцы. Цветок успел подвянуть, но она всё равно наклонилась, чтобы поднять его и вложить в записную книжку, новенькую, пока ещё пустую.