Мой светлый мальчик Лёша.

      С Лёшкой мы познакомились в одиннадцатом классе. Он перешел в нашу средненькую школу, когда родители переехали в другой район и наша школа оказалась ближайшая. Как сейчас помню, как он стоял на линейке первого сентября вместе с нами, хлопал голубыми глазищами, время от времени пальцем ковырял ремешок от часов на руке. К нему почему-то никто особо не подходил, даже девчонки, хотя он был красавцем. Просто кукла: глаза большие, губы яркие, высокий и ладный, не смотря на то, что подросток. Он оказалось фехтованием занимался и все движения его тела были четкими словно он всегда на этой их фехтовальной дорожке. Возможно, поэтому к нему никто не подходил, он слишком сиял, простых людей такое смущает. Но не меня. Я хоть и был и пониже, и полохматее, и попроще, подобрался к нему сам. Пока второклашки читали стишки, путаясь в каждом четвертом слове, подвалил бочком, чуть толкнул его плечом, привлекая внимание и подал руку. - Савелий. Можно просто Сева, - улыбнулся я ему, разглядывая новое лицо. Отчего-то я тогда сразу понял, что это будет нечто. - Лёша, - улыбнулся он и словно выдохнул, пожимая мне руку. Вроде на вид весь из себя, а ведь боялся. Ну никому не хочется резко менять окружение, да еще и на последнем году обучения. Сентябрь тогда выдался жарким, а ладонь у него была прохладная. У него всегда руки холодные, что по сей день мое спасение в любой жаркий день.       Не совру если скажу, что с этого момента мы друг от друга не отлипали. На первом классном часу я быстро подсуетился и усадил его за одну со мной парту. Сидели мы в центральном ряду, за третьей партой. Он оказался до слез забавным, шутки шутил на пустом месте; вроде рассказываешь ему историю, а он безостановочно генерирует остроумные дополнения к ней на пару слов, вклинивая их в рассказ, и не перебивая, но просто заставляя любой рассказ, даже скучный и будничный, цвести и пахнуть. На физре бегал быстрее всех, математику ненавидел до пульсирующей вены на лбу, а вот на литературе учительнице в рот заглядывал. У него единственного классная тетрадка для сочинений была не на сорок восемь листов, а на девяносто шесть и к концу года она была исписана от корки до корки. В коллектив он влился органично и без проблем, и чего только так волновался. Очаровал всех и каждого, не нашлось ни одного человека, кто мог бы его в штыки воспринять, как новенького. И то, что девчонки на него не вешались, длилось примерно полдня; как только все оттаяли и началась большая перемена все резко разглядели в нем потенциал и до последнего старались выбиться, так сказать, в дамки перед ним. Однако Лёша был не заинтересован. Он любил почитать книжки, посмеяться во все горло и, неожиданно, обожал играть в танки на компе. Я тоже. Мы с ним были как красавица и чудовище, так, однажды нас назвала Мария Витальевна, учительница по географии. Не нам конечно сказала, а другой учительнице, но я своим ухом любопытным все расслышал. Я тогда сначала оскорбился, но потом понял, что есть в этом доля правды. Он весь из себя, рубашечка кристально белая, стрелки на брюках и носки исключительно черные. Волосы русые всегда причесаны, ручки белые, почерк каллиграфический. А я вечно как из-под кровати вылезший: с копной черных лохматых волос, рубашка заправлена кое-как, а стрелки для меня существовали только у часов и чесночные. По отдельности он выглядел хорошо, а я нормально, но вот когда вместе, на контрасте я подчеркивал его красоту, а он мою неряшливость. Хотя она мне часто оказывала услугу, ведь Лёша так любил пытаться пригладить мои волосы и разгладить рубашку, проводя по всему мне своими ладонями. Вместе мы были всегда и везде, дружба у нас завязалась крепкая, словно мы всю жизнь были вместе. После школы всегда шли то к нему, то ко мне и больше никто нам не был нужен. Мы дурачились, играли в пресловутые танки, делали домашку - он легко и играючи, я стеная и отрывая по клочку волос за каждый прочитанный параграф по истории. Мы примерно через три недели учебы выработали рабочую схему, он мне помогал писать дурацкие сочинения и с английским, я помогал ему с математикой и химией. С остальным разбирались сообща и как могли. Угрожающе над головами нависало ЕГЭ, но мы по репетиторам не бегали, не было тогда еще это все так страшно, справлялись своими силами, по методичкам. Каждый раз, когда я начинал грызть от натуги колпачок ручки он громко цокал и говорил всегда одно и тоже "Сев, не грызи, у меня мурашки бегут от того, как ты этот пластик мусолишь". А еще у него были мурашки когда я рвал бумагу, скрипел текстовыделителем и целовал его в торчащий на шее позвонок. Но в последнем случае мурашки были "хорошими".       Началось все зимой. Мы и до этого были крайне близки: и обнимались при встрече, и на одной кровати спали, когда заигрывались допоздна, и переодевались, не таясь. Но вот как-то выключили у него в квартире отопление. А на улице между прочим январь, уже ближе к десятому числу это было, каникулы на исходе, на улице не сильный, но все же минус. А трубы раз и холодные. Мы это не сразу заметили, только когда под вечер стало совсем неуютно валяться на полу. Он тогда потянулся, как змеюка какая-то, дотянулся до батареи ступней, шикнул недовольно и тут же подскочил на кровать, запрыгнул под одеяло, словно дорога была каждая секунда. Я на него недоуменно смотрел, забавляясь от того, как он обворачивается одеялом и никак не мог натянуть его и на нос и на ноги, слишком длинное у него было тело. - Ты чего? - спросил я тогда, поднимаясь и намереваясь его размотать, просто так, веселья ради. - Лезь ко мне, Сева, отопление отрубилось, сейчас начнется ледниковый период. Кто не спрятался погибнет в жестоких льдах нашего паршивого ЖК, - шутливо нагонял он жути. Я посмеялся. Подхватил плед с дивана, залез к нему под одеяло и накрыл нас еще и пледом. На улице уже стемнело, в комнате статично светила только желтая гирлянда на окне, дома мы были совсем одни, а когда я оказался в теплом коконе из одеял мне хотелось визжать и дрыгать ногами от довольства. Было уютно, было хорошо. Настоящее счастье. Лёша, хихикнув, подло засунул мне ледяные руки под толстовку, тут же ловко перемещая их на спину и утыкаясь ледяным носом мне в шею. - Ну ты и вражина, что ж ты такой холодный, - прошипел я, покрываясь колкими, холодными мурашками. - Не понять тебе, короткотелый ты мой, - ответил он тогда, почему-то шепотом. - Тебе нужен какой-нибудь портативный обогреватель. Я слышал есть такие штучки, типа пакетики с какой то химозой, ты их трешь и они нагреваются. Можно в ботинки положить или в карман нагрудный. Японцы вроде придумали. - рассказывал я, теперь тоже шепча, обнимая его в ответ точно так же руками под кофтой, только у меня ладони всегда были теплыми. - Не нужны мне никакие заморские химозные пакетики. У меня ты есть, натурпродукт. Всегда такой горячий. Последнее он тогда натурально выдохнул мне прямо в ухо. Я помню, как меня прошибло от этого, что казалось все кишки в узел завернулись, только приятно. Я и до этого на него заглядывался, но гнал эти мысли, не развивал, не обращал внимания. Дружил от всего сердца и не хотел ничего менять, когда сам не понимал чего хотел и что мне было нужно. Он лишь иногда цеплял мое внимание своим запахом, таким свежим, словно не только его одежду, но и его самого в стиралке провернули с порошком морозной свежести. Привлекал широкой жилистой спиной, когда стягивал футболку, глубоким смехом и яркими, блестящими, гладкими губами; глазами, всегда смеющимися, родинкой еле заметной, прямо под ногтем безымянного пальца. Но все это было так мимолетно и не важно. А тут он вцепился в меня, наглаживая лопатки, шептал на ухо, дышал в шею и словно ластился, играл, заманивал. Я на пробу коротко погладил его вдоль позвоночника, на что он, возможно, излишне шумно выдохнул. - Сев, - позвал он меня, когда я погладил его так еще трижды. - М? - отозвался я, уже зная что сейчас что-то будет. Он отодвинул лицо от моей шеи и глянул в глаза, как то лукаво, игриво и все равно опасливо. Затем глянул мне на губы долгим взглядом и снова к глазам, мол "Понял, что я имею в виду?". Я тогда конечно не до конца, но кажется понял, но все равно как дурачок просто дальше на него смотрел. Затем он мимолетно клюнул меня в уголок губ и снова глядит, читает будто, гадает. Я на этот поцелуй не успел никак ни внутренне, ни внешне отреагировать. Мне только так легко стало в душе, словно раз и все сложилось. Можно больше не смотреть тайком и не пихать поглубже случайные сладкие мысли. Я тогда подумал очень четко: "Так выходит мне можно его любить?". На лице у меня видимо ничего написано не было и Лёша уже вытащил руки из под моей толстовки, явно начиная паниковать и расстраиваться. Но я наконец-то оттаял и понял, что нельзя сейчас медлить, а то момент уйдет, потом неловкость, страхи, муть и жуть. Прижал его руками к себе посильнее, чтоб он понял, что я его не отпускаю и не прогоняю. Затем улыбнулся, показывая, что все хорошо и поцеловал его сам. Он сначала видимо тоже не прогрузился, замер, но когда я, не получая ответа на прикосновения, заигрывая лизнул его в губы, он вздрогнул, шепнул с каким-то надрывом "Севочка", запустил мне тонкие пальцы в волосы и поцеловал так, как того хотел. А хотел он ой как пылко. У меня аж за ушами трещало от удовольствия, когда он начал искусно меня не то что целовать, а просто вылизывать. Язык у него был гибкий, скользкий и длинный, он им мой не просто гладил, а вытворял там какие-то удивительные комбинации. У меня такого никогда не было (хотя чего там вообще может быть не у самого красивого паренька в семнадцать-то лет). А тут, горячие губы, напор, дикость какая-то в каждом его движении и просто невыносимо пошлые постанывания на каждом выдохе, словно Лёша не мог просто выдохнуть, словно ему было и хорошо и плохо одновременно. Пальцы в волосах так настойчиво и одуряюще их потягивали, царапали кожу, холодили, привлекали много внимания к себе. Я без намека на удивление понял, что стоит у меня так, что уже больно. Притянув Лёшу к себе поплотнее я, снова без намека на удивление, понял, что у него ситуация такая же. На пробу двинув бедрами ему на встречу и откровенно потеревшись о него он сразил мое сознание жалобным, отчаянным всхлипом, завершившимся очередным "Севочка". Действовать нужно было немедленно, так как еще немного и казалось сердце встанет. Я залез ему рукой сразу под белье и чуть не заскулил от того, как там было жарко и мокро, как это было лестно, как это было возбуждающе, ново, запретно, приятно. Подростковые тело и ум в тот момент были в таком шоке, что казалось вот-вот разорвет на части. Пока я гладил его, ласкал, сжимал и изучал он продолжал дергать меня за волосы, вызывая электрические разряды до самой поясницы, мычал, зарываясь носом в мою макушку. Кончил он тогда достаточно быстро, зубами впившись в собственную костяшку указательного пальца. Он уже хотел было потянуться ко мне, только за таким фейерверком он совсем не заметил, что я оказался еще быстрее и мне снесло башку окончательно, когда он начал сам толкаться ко мне в руку, а давление его бедра между моих ног не оставляло мне никакого шанса. Мы тогда наскоро обтерлись уголком одеяла, не вылезая из нашего кокона, долго смотрели друг на друга; гирлянда была за моей спиной, и так она красиво мерцала в отражении его, чуть более чем обычно, влажных глаз. Он целовал меня в кончик носа, улыбался чему-то, а потом, на грани сна шепнул, что я самый настоящий лучик света. Я ему ответил, что люблю его. Все это было так искренне, хоть нам и было всего по семнадцать. Жизнь с того дня потекла быстро, как это свойственно, когда ты взрослеешь. Дни шедшие за днями внезапно обернулись в годы, но даже сейчас, спустя тринадцать лет, когда он оставляет мне записки на холодильнике, он в конце всегда прибавляет "Лучик мой". А когда ложимся спать он всегда засыпает первый. И перед тем, как удобно свернуться, щекой прижавшись к его лопатке, я шепчу в нежную родинку под ней одну и ту же несменную истину, что я люблю его. Так сильно люблю моего светлого мальчика Лёшу.