Если танцуешь с дьяволом, танцуй до конца песни

В самом начале поставленный перед ним план казался очень простым и легко выполнимым. Отвлекать Рафаила от проектов захвата мирового господства и ненавязчиво сливать информацию обо всех его делах Мефистофелю.  Ничего такого, что не было бы под силу инкубу его уровня. Хаарлеп рассчитывал на очень непыльную работенку, сопряженную с разного рода приятными наградами во время и после ее выполнения.  Дом Надежды утопал в красном, в прямом и переносном смысле этого слова. Навсегда приговоренные души практически мгновенно убирали остающиеся на полах и стенах потеки крови, но тяжелые занавеси, казалось, впитали в себя этот цвет. И иногда, проходя мимо, можно было боковым зрением уловить колышущуюся красную дымку, словно текущий с потолков кровавый водопад. Портреты хозяина в золоченых рамах и неизменных пышных камзолах висели практически в каждом зале. Где-то с распахнутыми крыльями, где-то образ немного скромнее. Однако, скромность - было вовсе не про это место.  Оно олицетворяло собою многие земные пороки: алчность, похоть, тщеславие, гнев, чревоугодие…  Хаарлепу нравилась обстановка. Здесь было мало огня Аверно и много кричащей жутковатой роскоши. Местами вычурной, местами настолько ужасной, что это было аж хорошо. Но все же, некий вкус прослеживался. Вкус на порабощение.  Но первое, обо что споткнулся инкуб - был нарциссизм Рафаила. Нет, безусловно, всем дьяволам в некоторой степени свойственно самолюбование, но здесь речь шла уже самовлюбленности, щедро пествуемой и возведенной в абсолют.  Настолько, что Рафаил не желал видеть любовника ни в каком ином облике, кроме своего собственного.  Это, конечно, сильно удручало инкуба, любящего бесконечные перевоплощения и игры, умеющего примерять на себя тысячи масок всех полов и рас. И их общий красный оттенок кожи, обычно кажущийся таким необычным, надоел ему уже до скрежета зубовного. Хотя он не мог даже принять свой собственный, родной вид.  Но, если требования Рафаила в постели всегда были одинаковы, то его фантазия относительно того, как можно издеваться над другими, не имела границ и вызывала неизменное восхищение. Если бы кто-то спросил Хаарлепа (но его, разумеется, не спрашивали), он сказал бы, что многие правители Аверно уступают Рафаилу в умении хитростью и ложью добиться желаемого.  Он не был первым, кто мечтал получить власть над всеми Девятью Преисподними, но единственным - кто действительно мог это сделать, и беспокойства Мефистофеля относительно наследника имели под собой все основания. Особенно, когда на арене действия появилась Корона Карсуса, похищенная троицей избранных. С тех пор камбион сделался буквально сам не свой, не интересуясь практически ничем так сильно, как перемещением некой группы путешественников в направлении Врат Балдура и их судьбой.  Хаарлеп, конечно, как было велено, отвлекал Рафаила собой во всех позах, но дураком не был и прекрасно видел, что в этом сражении похоть проигрывает жажде власти по всем фронтам с разгромным счетом.  И страсть, и алчность застилали взгляд камбиона одинаково красным отсветом, а подарок не надоедал просто потому, что имел его собственный облик.  Однажды Рафаил даже пошутил, что ему осталось только заключить договор с самим собой, потому что множество прочих достойных душ он уже получил. Хаарлеп, посмеиваясь, ответил, что это будет афёра века, ведь вместо души сына Мефистофеля тот получит душу всего лишь простого инкуба. Это было, наконец, похоже хоть на какую-то новую игру между ними.  Они как раз находились в библиотеке, Рафаил цитировал очередную эпическую поэму из тех, что сотнями заполняли бесконечные ряды полок, уходящих к потолку, а потом просто вырвал из книги лист, с театральным поклоном протягивая его инкубу. - “Дьявол не пишет стихов”, - Хаарлеп посмотрел на обложку. - Это та самая, про поэта, который верил, что душу его возлюбленной можно вернуть силой красноречия, переиграв дьявола в стихосложении?  - Это она. Играй, - Рафаил чуть заметно нахмурился. - Сейчас ты - это я. - Ох… хорошо. И что же ты, смертный, влекомый любовью, готовый платить по счетам своей кровью, считаешь, что рифмы спасенья достойны?  - Знаешь, любовь и кровь рифмовать моветон даже в Аверно, - камбион поморщился.  - Но тут так написано… - Правда? Придется переделать. В конце концов, однажды это будут читать мои верноподданные. Но к делу: я всего лишь бедный поэт, не достигший уровня сказителей, что возносят свои рифмы облаками, плывущими к ушам богов. И я согласен на сделку, - он умоляюще воздел одну руку к потолку, вторую прижал к сердцу, и придал своему лицу выражение бесконечного страдания.   Хаарлеп засмеялся. Невозможно было устоять перед харизмой и артистизмом Рафаила, который умудрялся играть все свои роли так натурально, что ему хотелось верить всем сердцем, забывая о том, кем он является на самом деле. Неудивительно, что столько душ попались на этот крючок и теперь обречены навсегда страдать в доме, чье название - не более, чем очередное издевательство. Он шутливо расписался на листе книги под очередной кроваво-красной рифмой и даже добавил к ней искру подземного огня и завитушку, чтобы смотрелось красивее.  Откуда же ему было знать, что в этом месте иллюзией является не только Пиршественная зала…  Однажды всё обрело свои истинные очертания: пышущие свежестью продукты обратились в гниль; с сидящих за столом облетела кожа, обнажая старые кости. А вырванный из поэмы лист оказался договором с дьяволом.  Умирал Хаарлеп очень долго и очень мучительно, пытаясь выползти из лужи собственной крови, чтобы добраться хотя бы до бассейна с обычной водой в будуаре - он не хотел, чтобы его последним воспоминанием о жизни снова был красный цвет. Он его ненавидел. В конце концов, Аверно - это не только красный. В нем есть место и черному холодному камню, и золотому всепожирающему огню. Хорошо, что после смерти его душа узрит бесконечные бесцветные просторы, лишенные всяких оттенков, любых. - Дорогой мой, к чему столько драмы? - Оскорбленно спросил Рафаил, сидя на диване, обитом алым бархатом и наблюдая за тем, как инкуб пытается преодолеть очередную каменную плиту на полу, оставляя за собой длинный кровавый след.  Закинул ногу на ногу, поиграл терпким вином в бокале:  - Мы же увидимся вновь уже очень скоро. Разве, не ты расписался в том, что твоя душа - моя навеки? Не волнуйся, после смерти ты снова вернешься в Дом Надежды. И не сможешь его покинуть уже никогда. Хаарлеп издал звук, мало похожий на человеческую речь и вцепился когтями в плиту под собой. Бежать было некуда.  - Безобразие, - Рафаил сделал небольшой глоток из бокала, посмаковал вкус вина на губах. - Мой отец держит меня за идиота. Он всерьез думает, что я поверю в то, будто он хотел сделать мне подарок. Ха! Ну, что ж - я никогда не отдаю свои подарки. Дом Надежды становился гробницей для каждого, кто имел неосторожность перешагнуть через порог.