О плюсах и минусах очевидных намёков

За год отношений Слава вполне смирился со своей участью парня — увы, именно парня, потому что ни на партнёра, ни на мужика он до сих пор не тянет — страшного и почти всемогущего менеджера. Это почти как должность жены солдата, только трагикомичнее. Кажется, вот Дима, бродит рядом почти всё время, решает решения, делает дела, даже не зовёт в переезды по разным военным частям — наоборот, организует поездки в, мать его, тёплые страны, без репетиций корчит такие грозные ебала, что бумажки на визы подписывают сами себя и зарплаты считаются без лишних вмешательств, а Алан передвигается по буткемпу исключительно бочком. Но в то же время он остаётся бесконечно далёк и недоступен — как Полярная звезда, как отпуск, как самая высокоранговая пачка сливочного масла, сотрудниками магазина запаянная в антикражную пластиковую коробку на пять размеров больше нужного. Быть парнем менеджера — это с терпением работника психиатрички сносить, как весь день тебя гоняют во взмыленную шею по делу и без, чтобы только под ночь вспомнить, что иногда ещё с тобой можно по-человечески поговорить. И напоминать, что работа иногда кончается. И шутить тупые шутки, чтобы заставить улыбнуться хотя бы из вежливости. И служить личным диктофоном для записи особо важных дел. И приносить кофе в третьем часу ночи, чтобы получить достаточный по всем внутренним ориентирам, полный нежности кивок. Как кивок может казаться нежным, конечно, осмыслить невозможно, но Дима такой, и сказал об этом честно, сразу после того, как все запятые в скомканном, брошенном куда-то в смятые мокрые простыни «слушай, мы же это ещё ну, наверное, повторим, да?» были расставлены. А Слава это принял, как принимает в жизни всё — легко передернув плечами и поставив себе памятную галочку где-то в пустой-пустой голове. И всё хорошо. Всё охренительно хорошо. Но наступает конец года, время считать все фантики от сожранных батончиков, появляющихся в карманах как будто бы по щучьему велению, корешки от билетов на самолёт, использованные пачки презервативов и отправленные без ответа улыбки — и во внутренней бухгалтерии начинается ад и тирания. Слава знает, что это за время. Все турниры сыграны, все поездки поезжены, а значит, в сухом остатке десяток-другой отчётов, пара выходов на ковёр к начальству, три попытки решить, кто всё-таки будет играть на тройке на квалах в январе — и плов готов, а вот личной жизни в списках на день ещё не значится, её не впихнуть между пятичасовым перерывом на сон и стримами как попытками подышать. Но легче-то от этого кому? Это не боль, конечно. А если и боль, то такая, как от давно посаженного на ноготь синяка — ноет слабо, редко, но иногда как пизданешься этим самым пальцем обо что-то — и хочется реветь. Ну, или снимать видосы из бассейна. Назовите минусы, как говорится, в то время как Славе видно одни плюсы: плюс в медийную копилку, плюс вайб, плюс… Возможно, может быть, если сильно-сильно понадеяться и уверовать — внимание человека, который с большей долей вероятности проверит уведы из Телеги, чем ответит на звонок или стук в дверь. Отправляя кружок, пересматривая его и морщась от того, как дико звучит давший петуха голос, убирая телефон куда подальше и даже заныривая обратно на дно бассейна, Слава не думает толком о последствиях — просто предполагает, что есть шанс напомнить Диме о собственном существовании. А когда на воду падает широкая и густая тень, задумываться и теоретизировать становится бесконечно поздно. — Дим? А ты… Первое, что Слава делает, когда выныривает, цепляется за лесенку и сбрасывает со лба мокрые волосы: оглядывается. Ярик безвозвратно съёб, пока он бултыхался, и Маша тоже куда-то делась, и вообще все, видимо, по-пенсионерски собрались лечь спать в десять часов, животным чутьём заподозрив, что вожак где-то близко, — у него одного, дебила, «водичка больно хорошая». — Ты чего тут? Дима — исполинское воплощение дурацких картинок, которые лепят на кружках для директоров под надписью «Суровый, но справедливый». Руки у него сложены на груди, брови сведены так, что ещё немного, и можно задуматься, скольких костей будет стоить попытка подойти с пинцетом; менеджеровый менеджер в естественной среде тих, брутален и опасен так, что хочется поджать хвост, но хвоста нет. — Я думал, ты опять в бумажки свои закопался, и хрен тебя достанешь вообще. Так тоже с нами позвал бы, вот, ещё бы и пива взяли, но не знал же. Тут, кстати, Ярик ещё был, и ты… Дима говорит: у всех нормальных людей может быть, максимум, неконтролируемое мочеиспускание, а у него — речеиспускание, и это, конечно, правда. Но попробуй тут не поречеиспускай, когда тебя ментально ощупывают как у хирурга перед операцией. Или у маньяка перед разделом на крылья, голени и прочие куриные детали. — Ты зачем так смотришь? — Ну ты же хотел, чтобы я смотрел. Вот, смотрю. Или для кого ещё тут видосы-то записывал? Становится неловко. Обычно, — Слава хорошо это про себя знает, — он перед Димой слаб: слова, взгляда, признака внимания любого достаточно, чтобы он поплыл и потёк. А сейчас жгуче хочется разве что вдруг превратиться в Морфа и в виде водички смешаться с другой водичкой — той, что вокруг. Жиденький получится туман войны, но, может, так его Дима не найдёт? — Для тебя. А что, ты, ну… злишься? — А ты вылезать собираешься? Слава не собирается. Нет, нет и нет: пока по лицу Димы, застывшему в каменном подозрительном прищуре, не понятно, планирует он его сожрать с потрохами, не подавившись даже цыпленочьей косточкой-вилочкой пониже горла, или сделать что-нибудь более человеколюбивое, доброе и гуманное, никакого «вылезать» не будет. Вместо этого он всплёскивает водой, отталкиваясь от борта, и на всякий случай отплывает ещё на пару метров назад, не высовываясь больше, чем по подбородок. — Надо, что ли? Может, ты лучше сюда? Раз уж пришёл. Говорят, плавание, вообще, нервы успокаивает, релаксировать, вот, помогает, стресс понижает и… — Слав. Это плохо. Очень плохо и не очень понятно, в чём конкретно его, Славы, косяк, а когда не понятно, то и не известно, какую именно чушь нужно нести. — Ну что? Я просто тебя хотел… Мозг подыскивает слово: отвлечь — стрёмно, потому что работа важнее, развлечь — самонадеянно, увидеть — тупо. А правда одна, она же вот, сказана уже. Он Диму просто хотел, как и для чего — не так важно. И метод выбрал дурацкий, понятное дело, но какого-то результата, походу, умудрился добиться вопреки всему и вся — стоит же теперь Дима перед ним. — …порадовать, короче. А ты почему-то не радуешься. — Да чему радоваться-то? Тому, что ты голышом там вертишься, и на тебя все смотрят? Дима басит, хрипит, насыпает в голос камней от души, и где-то внутри делается совсем виновато и паршиво. Так, что собственная глупость смущает, и бултыхание в воде — тоже, и невольно пускающая по лицу трещины улыбка, возникающая при виде одного конкретного человека, как слюни у многострадальной собаки Павлова. Слава под весом чужих слов вдруг до конца осознаёт жалкость и ребяческость своего идиотского положения. Опускает глаза. — Ничего такого, между прочим. Просто поржали все, и над Яриком тоже, и ты бы тоже мог. И вообще… Щас. Как отруганный родителем и отправленный перемывать посуду, он игнорирует удобные ступеньки, потому что они рядом с Димой, весь зажимается и кое-как, скользя и шипя, подтягивается на кафельный край чаши бассейна. То самое мемное «я же не договорила» чувство не оставляет его, но гордость тоже есть какая-никакая — оправдываться дальше просто не хочется. — Забей, ладно? — скомканно бросает он, стряхивая с лица лишнюю воду. — Просто прикололся неудачно. Не хотел тебя отрывать от… чё ты там делал, я не знаю. Извини, окей? Даже вглядываться в лицо Димы, чтобы проверить, окей ему там или не окей, нет никакого желания. Да и себя показывать тоже: знает ведь, что и глаза красные от хлорки, и сам весь похож на дрожащую мокрую крысу, только что вылезшую из сточных труб, а Диме если что и положено, то всё самое лучшее, красивое, не ебущее мозги. Слава спешно отворачивается, делает шаг, другой — где-то тут должен валяться его телефон, полотенце, но оказывается остановлен и пойман. Пальцы на локте шершавые, грубые и не соразмеряющие дурную богатырскую силищу, но от них всё равно подкатывает позорный комок к горлу. Ну как баба совсем, что ли? — Не суети, слышишь? — вибрирует Дима где-то под ухом. А потом обхватывает второй рукой поперёк живота, дёргает на себя, прижимает к груди, не давая поскользнуться, и по-звериному шумно тянет воздух у шеи. — Чего завыебывался-то сразу? Я же… так, для острастки. Если бы Слава не знал Диму так хорошо, то ни за что бы не угадал в неотесанных, шероховатых словах притаившуюся осторожность и бережность. Но этого недостаточно, не сейчас, не здесь, когда предел осознаваемой жалкости уже достигнут. — Отпусти, Дим. — Зачем? Ты ж сам хотел, чтобы я пришёл. — Не хотел. То есть, хотел, но не чтобы пришёл, а чтобы хотя бы вспомнил, что я… Блин, да просто отпусти, ладно? Славе не хватает чувства самосохранения, чтобы не дёрнуться снова. Он пытается и ожидаемо оказывается притиснут ещё крепче, до нехватки места в лёгких для полноценного вдоха. — Нет. — Я мокрый. — И что? — Ты теперь тоже мокрый. — От этого умирают? — Нет, но… — Сла-ва. Ох уж это ебучее слово. Дима зовёт его так по-разному: коротким, почти собачьим окриком «Слав», когда злится, нахальным «Славунтий», когда хочет побесить, «Славка», когда отчитывается за успехи медийки, «Вячеслав», когда в третий раз пытается уговорить не расставлять все тюбики, банки и склянки с кремами по его ванной. Но вот это тихое, раздельное «Сла-ва» — оно особенное. Оно как с разбегу в холодную воду, как «вот твоё письмо из Хогвартса», как «мы дарим тебе квартиру в Сербии просто за то, что ты такой сладкий пирожок», как тысяча признаний, аккумулированных в одно ничего не имеющее к важным словам сочетание букв. Слава затихает, согласно расслабляет плечи, откидывается Диме на грудь. Так ему тоже не позволяют стоять слишком долго: руки крутят его и вертят, любимое щетинящееся в любое время дня и ночи лицо оказывается перед глазами, тяжёлая ладонь опускается на затылок — что бы Дима там ни говорил, но всё-таки не любит он, когда на него смотрят сверху вниз даже виноватыми щенячьими глазами. Вот на равных — самое то. — Успокоился? — Ты когда-нибудь видел, чтобы от этого вопроса люди успокаивались? — Резонно. А что тогда делать с тобой будем? У Славы в голове тысяча разных вариантов ответа, и ни один из них нельзя назвать приличным. Поэтому он молчит: ещё выставит себя подростком озабоченным, и как дальше потом позориться? Нельзя же сразу все козыри скидывать из рукавов. Он не хочет вот так сразу сдаваться, мириться, слушаться. Велит рукам и дальше демонстративно висеть плетьми вдоль тела. Даже бормочет долгое, мирное и извиняющееся: — Прощать и понимать. Ну, как в той передаче, помнишь? Я долбоёб, ты знаешь. Больше так не буду. Наверное. Может быть. Но Дима выдыхает: — Я же знаю, что будешь. Кому ты пиздишь? И тянет к себе, заставляя ткнуться губами в губы. Всегда так: Дима не подаётся к нему сам, не зовёт к себе первым, не навязывает своё присутствие рядом от слова «никогда», но дёргает, волочет и подтаскивает ближе, раскрывается, позволяет, отодвигает свои личные границы каждый раз ещё чуть дальше. И Слава стонет, конечно. Приглушенно, слабо и жалобно, но всё-таки стонет с нулевой, с первого пойманного вздоха. И лезет языком, и лижется, и тихонечко скулит, когда Дима размыкает челюсти и поцелуй становится развязным, откровенным. Такие вот прелести долгих, стабильных, надёжных как еб твою мать при всей эфемерности взрослых отношений — одно лёгкое прикосновение может толкнуть на что ни попадя и куда ни попадя. Конкретно сейчас — на даже на вид хлипкое кресло, кожей отвратительно скрипящее под Димой. Слава добавляет звуков: возится, вертится, обхватывая его ноги мокрыми коленками, шарит ладонями по груди и по шее, ластится, как щен, дорвавшийся до хозяйской ласки, нетерпеливый и несдержанный, задыхающийся от собственной жадности. За неё, за эту жадность, всегда до красных кончиков ушей стыдно, особенно когда Дима начинает ухмыляться и шутить топорные шутки про собаку и косточку на грани фола, но в конечном итоге это только подстёгивает удушливый жар возбуждения — Славе ли не знать, что у Димы от всего этого тоже едет крыша. Вот и сейчас: — Тихо. Тихо, Слав, куда разогнался? — звучит насмешливо, но мягко, будто тёплая занозистая ладонь треплет по голове. Хотя почему «будто»? Она же вот, и правда, треплет: Дима зажимает его лицо в одной руке, зарывается в мокрые волосы другой. Оттягивает, а сам прижимается сухо и скупо куда-то к горлу. Слава колотится пульсом прямо ему в губы и не может с собой ничего поделать: извивается, отирается об ширинку, хнычет, не зная, куда себя девать. — Это так сейчас прощают, получается? — пытаясь снизить градус сумасбродства, выдавливает он, а сам даже не соображает, что за ерунду несёт. — Получается, что так. — Не получается. И-и, — вздох, всхлип, захлёб дыхания; это Дима по-звериному вгрызается в ключицу, — не получится. У меня нет с собой нифига, я же не думал, что ты реально… — У меня есть. Три простых слова. Даже не «те самые». Никаких признаний, сложносочиненных конструкций, даже никаких существительных, блядь, а у Славы всё равно ноги сами между собой пытаются сжаться, чтобы хоть как-то унять возбуждение, бьющее и в пах, и в грудь, и в висок. — Ты… Вот ты, взрослый, серьёзный, работавший человек… — Такой, да. И не просто работавший, а заканчивавший ебейше огромный отчёт, — умудряется и говорить, и сжимать его задницу в ладонях Дима. — Просто взял и спустился сюда с… — С чем? — Бля, Дим! Слава взвивается, ловит ладони Димы на себе и накрепко притискивает к собственным рёбрам, чтобы не отвлекал. Прикладывает усилия, чтобы разлепить зажмуренные глаза, и оказывается вознаграждён: Дима, оказывается, всё это время смотрит на него подозрительно поплывшим образом. — Ты, правда, на меня отвлёкся и поэтому пришёл… — Слово «трахаться» Слава до сих пор освоить не может, как ни старайся. — Пришёл вот этим всем заниматься? — Дурак ты, Слав. В переводе с языка Димы, Славой изученного почти на intermediate, это значит «да». И это «да» почти такое же важное, как другое, самое первое, которое Дима ему подарил, согласившись на весь возможный бардак между ними. Слава кусает губы, чтобы они не дрожали, оттирает глаза запястьями на всякий случай и спрыгивает с колен Димы со стремительностью, которой позавидовал бы и студент, опаздывающий на защиту диплома. Дальше, кажется ему, всё: кое-как удаётся содрать с ног прилипающие мокрые плавки, а с Димы приспустить спортивки, постаравшись игнорировать смущающий шорох упаковок от резинки и смазки, навалиться сверху, зажать широкое и сильное тело между коленями, втянуть в новый поцелуй — и всё станет совсем легко и просто. И вроде бы, так и выходит. Дима грубовато кусается, стискивает пальцы на голых ягодицах, разводит их в стороны, щекочет нежную кожу между, сначала сухими, после и перемазанными вязкой влагой подушечками давит на поджатую дырку. Слава послушно ломается в пояснице, подставляется и беззвучно сипит, пропуская в себя первый палец, хватается за крепкую шею под руками, чтобы не упасть, отирается мокрым членом об живот Димы, зажмуривает глаза… — А вообще-то, я ещё с тобой не договорил. Блядь. — Нет. Нет, пожалуйста, блин, просто пожалуйста, я… Я всё понял, я больше в жизни не сниму ни один видос, если в скафандр не запакуюсь, хочешь, всё буду тебе отправлять, чтобы ты проверил, только… — Помолчи. Дима не просто требует — подкрепляет слова делом и проталкивает уже два пальца глубже, надавливая легонько на простату. Не трахавшийся нормально несколько недель подряд и все ещё, к сожалению, слишком гиперактивный, Слава уверен, что и от этого сейчас совсем ебнется, но всё-таки не хватает, а большего ему не дают. И приходится затыкаться. — Хотел сказать, чтобы в следующий раз, когда опять решишь, что хуёвые намёки — твой лучший друг, просто приходи. Если бы ты не светил костями на весь честной народ, а просто ко мне завалился и разделся… — В Славе происходит что-то совсем ужасное. Пальцы издеваются, разглаживают нежные складки, вталкиваются внутрь и скользят наружу, оттягивают края входа. Но он знает, что если не будет слушать, Дима будет повторять, и от этого, если честно, хочется орать. — Было бы намного эффективнее. Не люблю загадки разгадывать, понимаешь? Надежда на то, что вопрос риторический, Славу обманывает. Он внимает молча, самым краешком сознания, а Дима перехватывает его удобнее и свободной рукой пересчитывает мурашки на груди, трёт шершавой подушечкой сосок, выкручивает и оттягивает его, выбивая скулёж. — Мявкни хоть что-нибудь, если понял, а? На языке из опций — «Дим», «пожалуйста», «ещё» и «дай». Ничего из этого не похоже на согласие, и Слава просто сдавленно ноет, надеясь, что Дима как-нибудь сам разберётся в его намерениях, мыслях и планах как на ближайшие пятнадцать минут, так и на ближайшие пятнадцать лет. Видимо, этого хватает, потому что в следующий момент Слава убеждается в том, что тело у него все ещё очень лёгкое: руки Димы сдавливают его под рёбрами, вздёргивают выше, заставляют прижаться мокрой промежностью к головке члена. В попытке насадиться быстрее и сильнее Славе почти удаётся заехать ему лбом по носу — так сильно дёргается, и в конечном итоге его просто обездвиживают, вжимая лицом в густо пахнущее кожей и нерезким прохладным парфюмом плечо, растягивают одним плавным толчком. Жевать футболку — так себе занятие, но Слава не разбирается, что именно стискивает в зубах и на чём оставляет мелкий хоречий след: просто вскрикивает звонко и пытается шире раздвинуть ноги, чтобы член прочувствовать глубже. Ему всегда мало, всегда недостаточно, всегда надо ещё чуть-чуть. Дима уже к нему притёрся — упираясь пятками в пол, темп набирает бешеный сразу, без попытки миндальничать, такой, что шлепки кожи о кожу разносятся гулко по всему бассейну и бьются об гладкие стены эхом. Вбивается сильно, быстро, не давая передышки, текущий член обхватывает ладонью безапелляционно, и оргазм выходит таким же, как весь этот секс — быстрым, неожиданным, бьющим по затылку. Тело, превращённое в желе, отказывает Славе даже в самых базовых движениях. Он не считает, сколько времени просто лежит на Диме, пытаясь отдышаться, просто решает, что протекает между ними целая вечность, и размотанно впитывает стыдное ощущение от текущей по бедру струйки спермы. — Опять мне всю футболку измазал, да, свинёнок? — в противовес смыслу слов сыто и довольно хрипит Дима над ухом. — Хрен отстирается же. Покупать новую кто будет? — Я, — еле слышно отзывается Слава. А потом отирается макушкой об щетинистый подбородок, вдыхает мускусный запах тела и улыбается сам себе, легко принимая ещё одну мысль: он купит целый миллион, триллион, бесконечную вечность новых футболок, если Дима и дальше будет так его понимать.