В кадре

      — О, да брось, Малфой, ты даже не умеешь им пользоваться, — Гермиона указывает на старенькую мыльницу в его руках, которую Драко совершенно случайно заметил у неё на чердаке среди других таких же пыльных атрибутов прошлого. — И мы так и не нашли наш выпускной альбом, помнишь?       Кажется, увлечённый магловской техникой, Малфой окончательно забывает о причине, по которой этим вечером они решили вскрыть коробки с её старыми вещами.       — Мечтаю ещё раз увидеть твой детский надменный взгляд, — продолжает она, посмеиваясь. — Клянусь, он снился мне в кошмарах на летних каникулах после второго курса.       Малфой издаёт смешок, опрокидывая в себя стакан с виски.       Рабочая неделя в Министерстве выдалась тяжёлой, а их дружеские субботние встречи стали тем, ради чего стоило терпеть с понедельника по пятницу.       — Мы договорились сегодня провести вечер, предаваясь воспоминаниям, — он продолжает крутить в руках свою находку, видимо, всё-таки вспоминая про забытый альбом. — Почему бы вместо этого нам не создать новые?       От внезапности этого предложения Гермиона выгибает бровь.       — Новые?       — Именно, Грейнджер, — он ухмыляется, прислоняя к лицу камеру. И, господи, это начинает выглядеть волнующе. — Итак, какое заклинание активирует эту штуку?       Гермиона подползает к нему, стараясь не засмеяться, и касается кнопки включения на фотокамере.       Малфой хмурится, что она находит ещё более забавным.       Он становится очаровательным, когда чувствует себя расслабленно. Увы, таких моментов почти никогда не бывает. Словно после восстановления режима и победы Ордена Драко живёт в постоянном ожидании ножа, который приставят к его шее из-за спины. Даже спустя пять долгих лет после того, как ему вынесли оправдательный приговор.       — Теперь отодвинься, — он указывает пальцем на дальний край её постели.       Наверное, будь в ней чуть меньше виски, Гермиона бы смутилась из-за того, где они в данный момент расположились. Но терпкость алкоголя всё ещё ощущается на языке, поэтому ей всё равно.       — Вот так?       — Да. Теперь не шевелись.       Драко делает кадр, улыбаясь. Очевидно, он доволен собой.       Гермиона любит, когда он улыбается. Это всегда так… контрастно. Как будто на самой высокой горной вершине начинают таять ледники, согреваясь с приходом плюсовой температуры.       Что-то в груди пульсирует, не давая ей покоя, поэтому Грейнджер чуть меняет положение, облокотившись на локоть.       Лямка на её плече падает вниз, но она не придаёт этому большого значения.       — Так хорошо? — Гермиона смотрит на него из-под опущенных ресниц. Не может ничего с собой поделать.       Его кадык дёргается. Она замечает.       — Да, — спустя секундную заминку отвечает он.       Щелчок.       Ещё один кадр.       А он всё так же невероятно красив. Может быть, он посещал её сны в детстве совсем не из-за их давно забытых конфликтов?       — Может быть тебе…       — Вот так? — опережает его Гермиона, чуть отклонившись назад.       Ещё одна лямка спадает с плеча. Грудь всё ещё остаётся прикрытой, но в любой момент это может измениться.       Малфой замирает. Его челюсть напрягается, и она может заметить это даже несмотря на то, что половина его лица скрыта за камерой.       До этого она никогда не пыталась кого-то соблазнить настолько наглым образом.       Но Драко никогда бы не стал тем, кто бы первым переступил эту грань. Он бы не позволил себе.       Не то прошлое. Не та сторона. Не то настоящее.       Он прочищает горло.       — Да, — его голос звучит более хрипло, чем минутой ранее.       Щелчок.       Кадр.       Верхние пуговицы на его рубашке расстёгнуты, обнажая выступающие ключицы. Она ведёт по ним взглядом, переходя к рукам, которые, как и его губы, расплывающиеся в редких улыбках, она любит.       Гермиона любит их на своей талии, когда он учтиво придерживает её на скользких ступенях у дома. Она любит их на своих собственных руках, когда он заверяет, что больше никогда не допустит её слёз. Когда он извиняется в тысячный раз.       Иногда она представляет его руки на себе в других ситуациях. В тех, в которых они ещё никогда не оказывались на ней.       Изящные, в меру грубые, сейчас его руки обхватывают камеру, а пальцы белеют от напряжения.       — Мне кажется, нужно изменить ракурс, — так же уверенно заявляет Гермиона, хотя внутри всё сжимается далеко не от уверенности.       Скорее, это страх. Адреналин от того, что она делает что-то совершенно запретное.       — Грейнджер…       — Мы же создаём новые воспоминания, разве нет? — отвечает она на его предупреждающий тон.       В груди уже не то что пульсация. В ней взрывы, подобные тем, о которых пишут в новостях.       Малфой сглатывает, но не останавливает её. Не возражает.       Гермиона меняет положение, оказываясь ближе к нему. Собирая в себе всё имеющееся мужество, она перекидывает ногу через его бёдра, усаживаясь сверху.       Малфой глубоко вдыхает, словно в ближайшие минуты ему придётся только мечтать о кислороде.       От его расслабленности не остаётся и следа. Она трансформируется во что-то иное, заставляющее воздух между ними искрить.       — Я думаю, если ты чуть отклонишься назад, — Гермиона касается его груди, надавливая. Твёрдость на кончиках пальцев обжигает. Её колено ползёт вверх, прижимаясь ближе к его бедру, — мы получим красивый кадр.       Она думает о том, как камера ещё не треснула в его руках. Настолько сильно он сжимает её.       Ей даже приходит в голову мысль остановиться, чтобы удостовериться в наличии у Малфоя признаков жизнедеятельности.       Она обхватывает его пальцы, лежащие на кнопке затвора.       Не сводит с него глаз.       — И…       Щелчок.       Последний кадр.       Малфой отбрасывает камеру на кровать, и уже через долю секунды его рука оказывается на её затылке, рывком притягивая к себе.       Голод, с которым он смотрит на неё до того, как их губы сталкиваются, превосходит всё, что она могла себе представить в своих фантазиях.       А ещё он чертовски хорошо целуется.       С таким отточенным мастерством, с такой жгучей необходимостью, что начинает кружиться голова.       Его губы захватывают её собственные, сминая в самом ярком поцелуе в её жизни. Руки находят её бёдра и прижимают плотнее к себе, выбивая из Гермионы резкий выдох прямо в его губы.       Она чувствует его. Чувствует своё давнее, наконец-то нашедшее выход в этой внезапности, желание. Чувствует горечь виски.       Внизу начинает тянуть. Пульсация в груди распространяется по всему телу. Гермиона издаёт тихий стон, чувствуя его эрекцию под собой.       Почему-то в её мыслях вероятность того, что он когда-нибудь захочет её, всегда была слишком мала. Они давно переросли все детские обиды и предрассудки, но настолько явная близость с образом, который возникал в голове Гермионы, когда кто-либо произносил его имя, неизменно была на грани невозможного.       Что-то слишком сюрреалистичное.       Он никогда не позволял себе даже флиртовать с ней. И было совершенно неважно сколько прошло лет, сколько было высказано слов или выпито бокалов.       Будто его совершенно это не интересовало.       Конечно, у него были девушки. Но это никогда не длилось долго, если не заканчивалось ещё раньше — всего несколькими проведёнными вместе вечерами. И Драко, в свою очередь, не особо сильно любил говорить об этом, даже если Гермиона интересовалась.       Как будто этого и не было. Что-то слишком незначительное даже для обычного повседневного разговора.       Внезапно Гермиона останавливается, сбитая собственным круговоротом мыслей.       Если другие не были достойны даже упоминания в их диалогах, почему она думала, что с ней будет иначе?       — Если ты не вспомнишь об этом на утро…       Серебристые глаза впиваются в неё жёстче сотен игл.       — Я планирую провести эту ночь так, чтобы никто из нас точно не забыл об этом, Грейнджер, — шипит он, сжимая её волосы на затылке сильнее.       Её губы приоткрываются, но Малфой тут же настигает их вновь, целуя её намного грубее.       Она явно сказала не то, что он хотел услышать.       — Если ты думаешь, что мне всё равно, то ты идиотка, Грейнджер, — шепчет Малфой, рывком стягивая с её груди то, что и так держалось на божьем слове после их импровизированной фотосессии. — Если ты решишь забыть об этом завтра, то ты ещё большая идиотка, раз думаешь, что я позволю тебе это.       Она запрокидывает голову, когда Драко сжимает её грудь, спуская другую руку к талии.       Кровь шумит в ушах, отдаваясь отголосками его слишком правильных слов.       Ей хочется извиниться. А ещё больше, чем рассыпаться в извинениях, Гермиона хочет ещё раз сказать что-нибудь глупое. Только чтобы он продолжал говорить то, что думает, а не то, что должен.       — Малфой, я…       Он переворачивает её на спину одним движением, продолжая настигать её грудь губами и лишая всякой способности говорить.       — Напомню тебе, что ты начала это. Будь ответственной за свои поступки, Грейнджер, ты прекрасно отдавала себе отчёт в том, что делаешь. У тебя было предостаточно времени остановиться. — она снова пытается пролепетать что-то невнятное, на что он сверкает глазами. — И перестань уже, мать твою, говорить всякую херню.       Сейчас в нём было слишком много отличий от того Драко, что она знала эти несколько лет. И она в полной мере понимала, когда эти изменения произошли, — как только Гермиона подошла слишком близко.       Но ей хотелось увидеть всё. Увидеть, как разбивается его сдержанность по отношению к ней, как испаряется вина и сгорает самоконтроль.       И вместе с её одеждой рвутся и запреты, которые он самолично возвёл для себя словно стены, возвышавшиеся между ними.       Домашние фланелевые штаны оказываются стянуты вниз вместе с бельём. Драко выглядит по-настоящему одержимым тем, что видит перед собой.       Она приподнимается и оставляет нуждающиеся поцелуи на его губах, пока расправляется с его рубашкой и ремнём.       — Я хочу тебя прямо сейчас, — шёпотом произносит она, находя в себе оставшиеся крупицы смелости на эти слова.       — Это всегда будет меньше того, чего хочу я, — Гермиона даже не уверена в том, что он сказал именно это. Его голос тихий, и эти слова теряются между их губами, оседая на коже тем горьким подтекстом, что в них есть.       Она прислоняется к его лбу и смотрит в глаза. Пробирается рукой в боксёры и обхватывает его рукой, шумно втягивая воздух.       — Это невозможно, — отталкивая её руку, в бреду бросает Малфой.       Член оказывается прижатым к ней быстрее, чем она успевает осознать его слова. Его тело, наверное, оставит на ней ожоги. Слишком жарко, мокро и необходимо.       Гермиона приподнимает бёдра, не в силах больше терпеть. Её щёки и шея раскраснелись так, что становится неприятно. Волосы на затылки липнут к коже.       — Смотри на меня, — рычит он. Гермиона всхлипывает от сжатия пальцев его рук на своих щеках. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Видела.       И она смотрит.       Смотрит и находит в его глазах столько всего, что пропадает. Он хотел именно этого? Чтобы она сама нашла все ответы? Чтобы не пришлось больше говорить, ломая язык об многолетнюю правду?       — Я вижу, — это последнее, что она произносит, прежде чем Малфой начинает медленно погружаться в неё.       Гермиона цепляется за его плечи, чувствуя давление. Она глотает воздух, но не отводит взгляд, исполняя его просьбу.       Чувствовать его внутри себя восхитительно. Знать, что это не просто потому, что она не смогла сдержать себя, а он решил поддаться, ещё лучше. Потому что всё это далеко не просто.       Малфой спускается пальцами с её щёк к шее, на секунду роняя голову и прикрывая глаза.       — Знала бы ты, как часто я представлял себе…       Он не договаривает. Останавливает себя, чуть толкнувшись вперёд и проронив стон.       — Я тоже, — Гермиона вонзается ногтями в его плечи из-за увеличившегося давления, но отнюдь не из-за этого Малфой резко вскидывает голову. — Я… тоже.       — Расскажи, — он начинает двигаться в ней, чуть сжимая её шею. От этого под её закрытыми веками начинают расплываться радужные разводы, принося слишком много полярных друг другу ощущений. — Я хочу слышать.       — Твои руки, — уже вслух проговаривает она свои мысли, закатывая глаза из-за растущего темпа. — Каждый раз, когда ты касался меня, я думала о том, как прекрасно было бы чувствовать их… Вот так.       Он выдыхает. Тяжело выдыхает.       — Что ещё?       — Твои губы, — продолжает она, уже с большим трудом произнося слова. — Я помню, когда ты первый раз улыбнулся мне, и я…       Малфой втягивает в рот её затвердевший сосок, проводя по нему языком.       Гермиона зарывается пальцами в его волосы. Позвоночник болит от напряжения, ей хочется быть к нему настолько близко, насколько возможно. Она выгибает спину ещё сильнее, срываясь на очередной стон.       — Дальше, Грейнджер. Продолжай.       Продолжать? Она не может продолжать сейчас. Она не…       — Что ты хочешь услышать от меня? — ей приходиться повторить эту фразу дважды, потому что голосовые связки отказываются её слушаться в первый раз.       — Мне нужно всё, — произносит он, смотря в её глаза.       Малфой приподнимает одно её колено выше, располагая её ногу на своём плече. Угол проникновения меняется, вознося её куда-то слишком высоко, чтобы можно было в ближайшее время спуститься.       Темп увеличивается, как и давление внутри. Малфой стискивает зубы сильнее, рука на её шее быстро оказывается на её запястье, которое вскоре он вжимает в постель.       Быстро. Быстро. Быстро.       Почти больно от натиска, но всё равно недостаточно. Она хочет его прямо себе под кожу. Чтобы он только для неё, а она только для него. Чтобы без «если» и «нет». Чтобы только «когда» и «да».       — Я нуждаюсь в тебе. Я хочу, чтобы ты был рядом, — несколько слёз скатываются вдоль её скул и тут же пропитывают постельное бельё.       Грейнджер не выдерживает эмоционального накала. Эти слова давно таились где-то глубоко, и она никогда не смела думать, что они будут произнесены.       Малфой целует её. Поглощает её без остатка. Говорит что-то в ответ, сочетающее в себе части предложений, которые она кое-как разбирает.       «Не мог представить…»       «Если бы когда-нибудь…»       «Ты всё, в чём я нуждаюсь….»       — Блядь, — он сжимает её запястье над её головой чуть ли не до хруста, делая несколько грубых последних толчков. Прижимает пальцы к её клитору и надавливает, не выходя из неё.       Когда она перестаёт сотрясаться, Малфой всё так же смотрит на неё, медленно начиная отступать.       Гермиона успевает обхватить его плечи до того, как он окончательно отстранится.       Сомнения, до сих пор различимые в их мыслях, создают напряжение, пока каждый анализирует то, что произошло.       Но разве в их мире существует стабильность? Разве можно быть в чём-то уверенным до конца?       Нет.       Гермиона бы назвала дураком любого, кто бы попытался убедить её в обратном.       Иногда нужно просто… Быть. Для себя, для других. Находить в этом счастливые мгновения и любить мир таким, какой он есть, — изменчивым и непостоянным.       И она любила свой мир. Несколько лет назад она впустила туда человека, который сейчас делал те же выводы что она, и это вселяло в неё уверенность в своём выборе.       Гермиона поворачивает голову, смотря на свою старую фотокамеру, когда-то подаренную отцом на её двенадцатый день рождения.       Иногда нужно просто создавать новые воспоминания. Те, которые ты не забудешь с рассветом. Яркие, эмоциональные и красочные. Такие, как те, что они создали сегодня.       Начало чего-то нового. Точка отсчёта.       — Ты же сохранишь те кадры, что мы успели сделать на твою магловскую камеру? — с любопытством и надеждой спрашивает Драко, выглядя уже чуть менее напряжённым.       Она улыбается и закусывает губу, делая вид, что раздумывает.       — Вполне вероятно.       И он целует её губами, на которых растягивается её любимая улыбка.