Число Данбара

Тони не мог уснуть до рассвета. Думал о том, как все изменить и где, в какой момент все пошло не так. Он ведь не считал себя плохим человеком, по крайней мере, раньше. Он себя называл реалистом и циником, брал то, что предлагают, пользовался теми, кто позволял собой пользоваться — так научил отец, так научила жизнь, так научило детство, проведенное под опекой многочисленных нянь и частных преподавателей. Было немного искренности, любви и заботы - от мамы, бабушки, от крестной, от друзей; ведь, к счастью, друзей он мог выбирать сам в отличие от родственников. И во многом благодаря им ему хотелось становиться лучше. С раннего возраста Тони насмотрелся на своих родителей, вечно занятых работой, и лет в девять решил, что собственная семья ему в принципе не нужна. Может, в тот момент цинизм стал его защитной броней, которая позволяла оставаться на плаву в мире, где каждый был сам за себя, и с самого детства Тони усвоил один урок: жизнь — это игра, в которой выигрывает тот, кто не боится делать ходы первым. Нельзя ждать, пока кто-то тебя опередит — нужно все брать самому. Так что он брал, принимая все это, как должное, а жизнь у него была весьма насыщенной — единственный наследник многомиллиардного состояния, единственный ребенок в семье — сын, «продолжатель рода», как отец говорил. Забитый до отказа график его будней родился вместе с ним — Тони с пеленок разрывался между занятиями с частными учителями, тренерами, наставниками, и где-то до подросткового возраста — пока не шибанул юношеский бунт под руку с максимализмом — был образцовым сынулей образцовых родителей.    Потом, годам к шестнадцати, няньки отпали, мама все чаще уезжала в семейный дом на родине в Италии, а отец колесил по миру с любовницами и командировками, изредка воссоединяясь с семьей в Лондоне, в семейном особняке. Тони наконец-то начали оставлять одного — и тогда наступило веселье. Он месяцами жил один в Нью-Йорке, учебу в престижной академии поддерживал номинально, давно усвоив материал с репетиторами и уйдя далеко вперед. В основном его жизнь состояла из вечеринок — из бухла, легких наркотиков и девушек, которые к нему буквально липли. Тони привык к тому, что представительницы противоположного пола его обожали — он знал, что обладает некоей естественной притягательностью, словно даром, полученным по праву рождения — отец в молодости тоже был профессиональным обольстителем, так мама иногда рассказывала — и Тони умело пользовался тем, что давала природа. Тони знал, как себя вести, что сказать, что сделать — а делать зачастую ничего и не надо было.    Маме это не нравилось, она из Италии читала ему нотации, наставляя на путь истинный, но отец и его друг, Обадайя Стейн — названный дядя, под косвенным присмотром которого Тони и жил один в Нью-Йорке — в основном закрывали глаза. Закончив школу экстерном, Тони поступил в MIT, но через год был отчислен за прогулы, хамство профессорам и разгульный образ жизни. Отца это из себя вывело до такой степени, что он пригрозил лишить единственного сына наследства, и тогда Тони — скорее ему назло — заявил, что пойдет служить в армию. Хватило его на один контракт, после чего он вернулся обратно в Массачусетс слегка повидавший настоящую жизнь и уже с успехом окончил учебу без особых происшествий. Во многом этому поспособствовал его сосед по комнате, Роуди. А может еще и влияние крестной матери. Тони, увидевшему жизнь в армии, еще больше не хотелось раскрывать тайну своей личности - отец усиленно работал над тем, чтобы информация об Энтони Карбонелли не просочилась в общий доступ, где знающие люди могли связать воедино все ниточки и догадаться о том, какую жизнь ведет наследник Старков.     Такой его жизнь и была всегда — он немного поумнел после армии, стал больше работать и вести себя прилично - наверняка сказалось близкое знакомство с людьми, которых Говард Старк боготворил, и несколько армейских товарищей, которые нотации не читали, но своим личными примером втайне восхищали Тони. Там Тони научился доверять, следить за собой, прибираться и даже жарить яйца. После армии очень хотелось стать лучше - ведь Тони осознал, для чего отец муштрует его: большая сила являлась большой ответственностью. Тони с головой окунулся в работу, почувствовав, что вот оно - настоящее. Да, он возненавидел армию, но не мог не осознать, насколько глубже он понимал теперь все происходящее. Оборона любой страны готова была вкладывать огромные деньги в изобретения, которые могли быть полезными, а это означало, что все, что может быть значимым для человечества, должно сначала пройти обкатку в армии. Тони быстро смекнул это, и его привлекало не наличие многомиллионных контрактов, а признание, желание творить, пробовать, создавать что-то новое. Отец и Обадайя были счастливы, что Тони перестал бунтовать и начал вкладываться в семейное дело. Одним из первых успешных запусков был робот-катер, который патрулировал морские границы, оберегая их от пиратов - особенно было важно для судов в Индийском океане. Тони претила мысль, что его изобретение будет убивать людей - бедных, неграмотных, воспитанных в нищете - и поэтому катер только слепил лазером и обстреливал водой из пушек или оглушал акустическими пушками. Электромотор позволял обходиться без подзарядки несколько недель, а потом к комплектации добавились и еще более высокочувствительные камеры, система поиска водных мин и возможность обходиться без экипажа на борту. Зачем рисковать человеческими жизнями, если ты и так создаешь оружие? Водородный беспилотник; специальный черный ящик для оружия; свободная энергия; очки дополненной реальности для ремонта инженерных систем и ракетных; сверхпрочная броня и прочие новинки дорабатывались или находились на разных стадиях, требуя постоянного улучшения - процессы казались бесконечными. После того, как ими занималась армия, требовалось ввести множество улучшений, чтобы, скажем, сверхпрочная броня могла использоваться пожарными или очки дополненной реальности - для ремонта буровых вышек и линий электропередач в удаленных местностях. Там обычно требовались высококвалифицированные специалисты, но благодаря очкам практически любой инженер мог бы восстановить поврежденные вышки в горных деревнях или в Антарктиде. Мак-Мердо уже заинтересовалась разработками в этой области, и Тони надеялся, что в ближайший год он сможет предоставить рабочий прототип для гражданских. Логично, что с учетом секретности как в работе, так и в повседневной жизни, у него никогда не было «особенной» девушки, никогда не было «серьезных» отношений - да ему за один месяц порой приходилось совершать 24 перелета - правда это чуток уравновешивалось месяцами, в которые он оставался в одном месте, чтобы плотно работать. В Нью-Йорке в лабораториях компании или в Лондоне в домашней лаборатории/офисе/кабинете три в одном. В Малибу тоже был этаж для работы, но больше особняк использовался для вечеринок. Тони возненавидел перелеты, но выработал свою систему - сначала он ездил на нужные точки, где проводились тесты и исследования, а затем изучал накопленный материал в Нью-Йорке или Лондоне, потому что не доверял передвижным лабораториям. Он в принципе не доверял никому, особенно персоналу, но зато те, кто заслуживал его доверие, с лихвой получали абсолютно все. Правда и мириться с его странностями приходилось тоже, но Пеппер, Хэппи, а потом и Питер со временем привыкли. Серьезных отношений не было очень долго, за исключением нескольких месяцев в Малибу, когда он увлекся журналисткой с запада - Кристин Эверхарт, но, расставшись с ней, моногамная шелуха превратилась в пыль, да и зачем она была нужна? Его уверенность, смешанная с легкой долей безразличия и пренебрежения, действовала на дам, как магнит. Девушки тянулись к нему, как мотыльки к огню, и Тони никогда не отгонял их — он знал правила игры, освоил их до мелочей. Каждое слово, каждая интонация, каждый взгляд — все было выверено, словно он играл роль в спектакле, где был и сценаристом, и режиссером, и актером в одном лице. Он умел говорить так, чтобы они чувствовали себя единственными и неповторимыми, даже если это было далеко от правды, даже если всего на пару минут. Для Тони это был спорт, где он оставался неизменным чемпионом. Он никогда не прибегал к физической силе — ему это было не нужно. Он знал, как найти ту самую струнку, на которой нужно сыграть, чтобы добиться желаемого. Но это была игра, и Тони всегда это понимал. Он не обманывался, думая, что это что-то большее. Женщины приходили и уходили, ни задерживаясь в его памяти дольше пары минут после оргазма. Он не был жестоким, но и не позволял себе привязываться, потому что привязанности делали людей слабыми, глупыми и уязвимыми.    Понятие любви Тони отвергал в принципе. Для него это всегда было чем-то абстрактным, иллюзорным, лишенным реальной основы — наверное, потому, что в его семье никто никогда любовь не показывал. Может, и не любил вовсе. Мать наслаждалась достатком и возможностью жить себе припеваючи в Италии, отец менял любовниц одну за другой, а брак их был взаимовыгодной привычкой. Так Тони и запомнил — он считал, что любовь была не более чем химической реакцией в мозге, которую можно объяснить с точки зрения науки — лишь совокупностью гормонов и нейротрансмиттеров, которые заставляют людей совершать глупые поступки, терять контроль и идти на поводу у эмоций. Тони, как человек рациональный, привыкший контролировать каждую деталь своей жизни, не мог позволить себе такое. Его мозг был его главным инструментом, и он обязан был держать его в узде, не давая эмоциям брать верх. Да, он видел отношения Сэма, знал, что у Роуди появился кто-то серьезный, брак крестной проходил буквально под его носом, и был рад за них, но понимал: любовь была слабостью, которая делает человека уязвимым, открытым для боли и разочарований. А Тони не мог позволить себе быть уязвимым. Точно не в его сфере деятельности. Для него мир был прост и понятен, как огромная песочница. Для него существовал секс, но не существовало эмоциональной привязанности. Для него существовал контроль — и только в его руках.    А потом появился Баки Барнс.    Когда Тони впервые увидел Баки на вечеринке, что-то будто в мозгу щелкнуло, потому что прежде он парнями не интересовался. Ничего зазорного в сексе с парнем не видел, но никакого любопытства в этом плане не проявлял. Ему нравились женщины — нравились их тела, их голоса, их кокетство, нравились их мягкие бедра, упругие сиськи — в общем, все, как и должно быть. И тут — Баки, потерянно стоящий на крыльце. Послушный, податливый, как нагретый в руках пластилин. Что-то в нем сразу привлекло внимание Тони. Он был красивым — в самом прямом, понятном смысле. Эстетически красивый, как будто из мрамора высеченный — мягкие, выразительные черты лица, серо-голубые глаза, заметная хрупкость, бледная кожа на контрасте с темными, чуть вьющимися волосами. Баки в тот момент выглядел так, будто не совсем понимал, что делает здесь, в этом доме, среди этих людей. Тони, который всегда считал себя стопроцентным гетеросексуалом, заговорил первый. Попросил номер, а Баки его дал. И голос у него был тихим, каким-то потерянным. Потом Тони долго не мог понять, что именно в Баки его так привлекло. Может быть, это была его искренность, его умение быть собой, не притворяясь, не играя роли. Или, может быть, это была его уязвимость — казалось, можно просто взять его за шкирку и утащить к себе, и он даже не стал бы сопротивляться. По крайней мере, в тот момент. Когда Баки ушел, а Тони еще какое-то время стоял на крыльце, держа декоративную трость, еще теплую там, где рука Баки ее сжимала.   Позже, в своей квартире, он вспоминал этот вечер, каждое слово, каждый взгляд. Он ловил себя на том, что думает о Баки чаще, чем хотел бы. Это ощущение напоминало досаду охотника, давшего желанной добыче уйти. Тони впервые за долгие годы стало интересно — впервые с того момента, как он понял, что все в этом мире будет играть по его правилам — только пальцами щелкни — скука сменилась азартом. И, возможно, это было именно то, что нужно.   Нет, не то чтобы Тони влюбился в тот момент без оглядки. Это было совсем иное чувство. Интрига, желание, любопытство. Прошла неделя, другая, и тогда Тони все-таки ему написал, а потом — первая встреча в кофейне, Баки, ерзающий на диване напротив, как будто пришел на собеседование по работе, их попойка в баре — точнее, попойка Баки, которого сразу же снесло так, что он еле языком ворочал, но все равно умудрился и на бывшего нажаловаться, и на несправедливую жизнь в целом. Тони думал тогда на этом закончить и больше с ним не встречаться, но в итоге не смог. Ему хотелось Баки — вот так просто, — и Тони от него не отстал. Баки не то чтобы был против — на встречи соглашался, сам ему писал, в постель добровольно лег. Секс был хорошим — чем-то новым — и Тони впервые за долгое время ощущал не привычку, а какое-то тупое, примитивное желание обладать и трахаться: схватить, сжать рукой, уткнуть лицом в подушку.    И ведь Баки был обычным — ничего примечательного, ни единой черты, которую Тони не мог бы предугадать, в нем не было. Красивый, молодой парень — слишком молодой, как потом выяснилось — крутящийся по жизни, как белка в колесе, хватающийся за любую работу и существующий в тесной, пропахшей плесенью халупе вместе со своими красивыми друзьями. Иммигрант без семьи и образования, приехавший за золотыми горами и розовой мечтой, начитавшийся в интернете сказок про свободу, демократию и мир-дружбу-жвачку. Тони таких насквозь видел — но ни разу таких не цеплял, хотя они из кожи вон лезли, лишь бы выбиться «в свет». Лишь бы ему понравиться. Лишь бы обзавестись богатым кавалером и заполучить грин-карту. За ними Тони наблюдал с интересом ребенка, нашедшего увязшую в грязи бабочку, и никогда всерьез не воспринимал.    С Баки все было точно так же. В понимании Тони, он лишь отыгрывал свою роль — роль скромного пай-мальчика, которому и подарки не нужны, и дорогие рестораны не интересны, лишь бы «оставаться рядом с тобой». Он не заикался ни про помощь, ни про деньги, а Тони деньгами попусту не разбрасывался, выжидая, когда Баки сам начнет намекать — а они всегда начинали. С девушками раньше это выглядело как-то так: «Ох, такое платье увидела в магазине, такое колье красивое, так хочется чего-то вкусного съесть» — и этот льстивый, полный надежды взгляд попрошайки, клянчившей у прохожего пару центов. На Тони это никогда не работало, а они не бросали надежды, продолжая извиваться, как переоценившие себя проститутки. От Баки Тони ждал того же самого — но тот молчал, на подарки не намекал, хотя во взгляде все равно поблескивала та самая надежда, особенно когда Тони оставил на видном месте подарок для Пеппер, а он нашел, сразу же решив, что это ему. Начал оставлять свои вещи в его квартире, в машине, пока Тони прямо не сказал завязывать — потому что это не было чем-то большим, чем просто секс. Обычная интрижка — одна из многих, только теперь уже окрашенная необычными тонами - все-таки это первый раз, когда Тони позволил себе экспериментировать со своим полом. Будоражило ощущение, что их могут поймать - отец и Обадайя бы взбесились; будоражило ощущение, что можно кончать в этого парнишку - с девушками такого Тони себе не позволял за исключением пары раз. Слишком был велик риск, что кто-то забеременеет - а узнав, кто он, не отстанет, вывалив грязь охочим до скандалов таблоидах. В какой-то степени Тони было просто любопытно — как далеко Баки зайдет в погоне за призрачным шансом на красивую жизнь? Сколько вытерпит, сколько ему позволит? А позволял Баки все — без оговорок и преувеличений. Позволял короткие смски раз в пару дней; позволял исключительно на секс настроенные встречи; позволял выставлять себя за порог; позволял унижать, пользоваться собой, оскорблять, едко шутить — а Тони напирал и напирал, давил и давил, и даже забавно было за этим наблюдать, ведь то, как отчаянно и самоотверженно Баки терпел, было просто до смешного жалко. У Баки будто не было границ абсолютно - он и под столом послушно давился его членом, и в постели соглашался на все. А Тони считал себя хорошим - он ведь не занимался извращением, не делал больно, не был фанатом болезненных практик.   Тони было не стыдно, совсем не стыдно. Но он не уходил, не прекращал общение, не вычеркивал Баки из своей жизни, как делал со всеми остальными, и чем дольше это продолжалось, тем сложнее было напоминать себе, что Баки — просто очередной мимолетный эпизод в его жизни. Тони унижал его — то саркастичным замечанием, то пренебрежительным взглядом, то холодным молчанием. Смеялся над тем, что Баки пишет ему нескончаемые смски, насмехался над его наивностью, над его мечтами, которые казались Тони глупыми и неосуществимыми - детским лепетом, которым тот беззаветно делился. Он изменял ему, даже не считая это изменой, потому что для Тони такие вещи не имели значения. Он жил так, как привык: брал то, что хотел, и не задумывался о последствиях. Может, это был защитный механизм, когда Тони начал понимать, что Баки проник слишком глубоко в его безупречный, лишенный всяких ненужных химических реакций мозг.    А потом Баки позвонил ему и сказал, что чем-то заразился, и рыдал он так, что у Тони в душе похолодело. Тони, конечно, сразу к нему поехал, потащил ко врачу, одному из лучших докторов в его списке — Хелен Чо — которая уже и поставила диагноз — гонорея. И, конечно, это была вина Тони. Да, он трахался с парой других девушек, пока Баки обрывал ему телефон смсками — будто это помогало помнить, что ничего серьезного у него к Баки нет. Тони не любил неизведанных троп — ему нравилось, когда все понятно и предсказуемо, а с Баки так просто не получалось: Тони понятия не имел, что вообще делает. Он никогда не встречался с парнями прежде, да он ни с кем в принципе не встречался — по крайней мере, в том смысле, в котором это обычно понимается. И когда Баки сидел с ним в кабинете врача, такой разбитый, с отчаянием и болью в стеклянных от слез глазах, Тони вдруг осознал, как сильно он облажался.    Он осознал, что совершил непоправимое, и его охватило чувство, с которым он не был знаком долгие годы, — жгучий, всепоглощающий стыд. Он смотрел на Баки, горько рыдающего в машине, видел, как его тело колотит будто от боли, и его слезы были такими пронзительными, что у Тони глотку сдавило. Данте писал, что девятый круг ада — для тех, кто предал доверившихся, и вот туда Тони попал бы с билетом в один конец. Себе он оправдывался, доказывал что не виноват и это просто случайность, да и ничего такого страшного не произошло — чего комедию ломать, вылечится — но вслух ни слова не сказал. Слова казались пустыми и совершенно бессмысленными. Новость о гонорее, которую он передал Баки, стала как удар ножом, разрушившим все, что было между ними. Уже на следующий день после приема врача Баки сидел за его столом — он не кричал, не обвинял, хотя должен был — и тупо смотрел перед собой — плакал, и звенящее молчание было хуже любых слов. Тони видел, как его глаза теряют привычный блеск, будто что-то внутри него гаснет, и это выводило из себя — потому что Тони ненавидел ошибаться. Ненавидел признавать, что ошибся. Ненавидел чувствовать себя уязвимым, а именно таким его делала вся эта ситуация. Он огрызнулся на Баки, и Баки снова разрыдался — и Тони ощутил себя полнейшим, конченым мудаком.    Он боялся, что Баки что-то с собой сделает. Первые дни, что они жили вместе, эта мысль преследовала Тони, как кошмар, от которого невозможно проснуться. Пару раз ему снилось, как он вынимает Баки из петли или вытаскивает его тело из ванной. Тони об этом никому не говорил, но за Баки следил, как надзиратель — пытался быть рядом, предлагал помощь, но тот отстранялся, будто Тони стал для него чужим. Его безучастность была страшнее всего. Раньше Баки был живым, эмоциональным, он смеялся, шутил, злился, но теперь он был словно пустой, словно тень самого себя, и Тони не мог с этим смириться. Он видел, как Баки теряет интерес ко всему, как его движения становятся медленными, а взгляд — отсутствующим, и Тони уже в тот момент чувствовал, что все меняется. Как раньше уже не будет, а Тони хотел все наладить.    Неделя, которую они провели вместе, стала для него неожиданным глотком спокойствия и уюта, особенно когда Баки более-менее отошел от потрясения и перестал постоянно реветь. Тони всегда был против того, чтобы с кем-то съезжаться, с кем-то жить — во-первых, он не доверял никому, даже персонал на уборку и готовку не нанимал, опасаясь, что станет сенсацией в желтой прессе (а такое вполне могло случиться). В основном он доверял Пеппер убираться самой или Хэппи или на худой конец нанимать раз в неделю доверенных людей, чтобы убраться в квартире — сам этого делать пусть и умел, но не любил, а бардак образовывался как-то сам по себе. Никому из своих интрижек он тем более не позволял расхаживать по квартире и трогать свои вещи, да и когда Баки попытался ему «помочь», Тони на него наорал, о чем потом жалел. Во-вторых, Тони считал свой дом своим убежищем: он был собственником и эгоистом, и жить с кем-то вместе в его понимании было пыткой. Но с Баки все почему-то сложилось иначе — сложилось хорошо — Тони чувствовал себя уютно, комфортно, как будто наконец нашел что-то, чего ему так давно не хватало. Баки был рядом, и этого было достаточно. Его присутствие не требовало слов или действий — оно просто было, тихое, ненавязчивое, но ощутимое. Тони замечал, как Баки проявлял заботу, не говоря об этом напрямую. Это выражалось в мелочах: в том, как он аккуратно складывал вещи, как приносил чашку кофе, когда Тони работал допоздна, или просто сидел в его кабинете, читая книгу, чтобы быть рядом. Это было тепло, которое Тони не мог не заметить, и которого, наверное, боялся.   Баки вообще оказался чистюлей — не разбрасывал свои вещи, его сторона кровати всегда была идеально убрана, как будто там никто не спал. Он аккуратно складывал всю одежду, убирал мыльные принадлежности в шкафчик, никогда не оставлял свою кружку или тарелку на столе. Все было на своих местах, как в гостиничном номере, где каждый гость старается не оставлять следов своего пребывания. Баки явно помнил его слова про «не метить территорию» и очень тщательно их соблюдал. Тони видел, как Баки буквально растворяется в пространстве, стараясь не отсвечивать, не привлекать к себе внимания. И казалось бы, Тони должен был радоваться, но ничего, кроме неприятного привкуса горечи, это не вызывало. Баки стал тенью, которая всегда рядом, но при этом — несоизмеримо далеко. Тони чувствовал, как он избегает любого проявления своей личности, словно боится нарушить хрупкий баланс, который между ними появился.    Тони понимал, что сам стал причиной такого поведения. Его резкие слова, его страх перед близостью, его нежелание делиться пространством — все это заставило Баки отступить и больше не пытаться его исправить. И хотя Тони не признавался в этом даже самому себе, ему начало не хватать тех маленьких признаков того, что Баки здесь, что он рядом. Начало не хватать его попыток «приручить», как Тони это видел. Может, где-то глубоко в душе он и сам хотел, чтобы его наконец-то приручили, ловил себя на мысли, что хочет видеть следы присутствия Баки — его кружку на столе, одежду на стуле, даже разбросанные носки. Хотелось, чтобы Баки чувствовал себя свободно, чтобы он не боялся «метить территорию», но Тони не знал, как это сказать. Слова в принципе никогда не были его сильной стороной — гордость, страх перед уязвимостью мешали признать, что он допустил ошибку. И так они жили неделю — бок о бок, но не вместе. Тони наслаждался тишиной и порядком, которые принес Баки, но в глубине души чувствовал, что чего-то не хватает.   Спать с Баки без секса оказалось неожиданно приятно. Это было что-то новое, что-то, чего Тони раньше не испытывал. Они не лежали в обнимку, их тела едва соприкасались, но все равно было тепло: декабрь, на Лондонских улицах завывал ветер, бросая в окна мокрый, неприятный снег, смешанный с грязью, а ему было тихо и спокойно вот так, в одной кровати с Баки. Поразительно было то, как один человек мог все так поменять. Тони слышал его дыхание, чувствовал, как его тепло обжигает правый бок. Он не всегда мог уснуть по ночам — в голове было шумно, мысли роились как рой ос, — и иногда он просто лежал и думал, как дошел до жизни такой. Как он, человек, привыкший к добровольному одиночеству, к постоянному движению, оказался здесь, в постели с парнем, который просто взял и перемял его жизнь вдоль и поперек, сам того не понимая. Иногда Тони чувствовал непреодолимое желание встать и работать, сбежать из постели и спрятаться в своем кабинете. Его привычка к постоянной занятости не давала покоя, но потом он смотрел на Баки, спящего рядом, и это желание постепенно угасало — будто прежний Тони все еще воевал с новым. И когда прежний сдался, он просто слушал дыхание Баки — прерывистое, сбивчивым, словно ему снился кошмар. Тони видел, как Баки морщится во сне, как его пальцы судорожно сжимают простыню, как его дыхание становится частным, как яблоки глаз бегают за опущенными веками. Тони вспомнил детство, давно забытые моменты, будто из другой жизни — как мама дула ему на лоб, когда он болел или плохо спал. Ее дыхание, легкое и теплое, казалось, уносило с собой все страхи и тревоги, и поэтому каждый раз, как Баки снились кошмары, он наклонялся и дул ему на лоб, как когда-то делала мама. На удивление, способ работал — Баки переставал дергаться, его дыхание становилось ровным, а лицо, искаженное гримасой тревоги, наконец разглаживалось — делалось спокойным, умиротворенным. Тони так делал почти каждую ночь — как только Баки начинал вскрикивать на незнакомом языке или судорожно дергаться, он просто дул ему на лоб, успокаивая. Это было что-то маленькое, почти незначительное, но для Тони стало важным ритуалом, способом показать, что он рядом, что он заботится. Потому что он хотел заботиться. Впервые в жизни заботиться о ком-то, кроме себя самого.   Тони не знал, как все это расхлебывать. Он не привык к доверию, но чувствовал, что должен быть рядом, что должен помочь Баки справиться с тем, что сам же и натворил. Иногда они разговаривали, но чаще просто лежали в тишине, слушая, как ветер бьется в окна, как снег шуршит по стеклу. Это было странно, но в то же время приятно — никакого сексуального подтекста, только они вдвоем. Засыпая вот так с Баки в одной постели целую неделю, Тони лежал и думал, что, может, он это и искал, сам того не зная — не страсть, не острые ощущения, а просто тихая, спокойная близость, дарящая утешение. Наверное, ему просто стоило смириться, что он тоже человек. Что он тоже может привязаться.    В один из таких дней, когда за окном опять выл ветер и моросил то снег, то дождь, Тони решил затопить камин. Он никогда раньше этим не занимался, но тут почему-то захотелось создать уют. Огонь разгорался медленно, но постепенно комната наполнилась теплом и мягким светом, а Баки сидел на полу, укутавшись в плед, и смотрел на пламя — лицо было спокойным, но в глазах мелькало что-то, что Тони не мог разгадать. Они так и не поговорили тогда обо всем: о том, что между ними, о том, что теперь делать — и потом Тони об этом жалел. Чертовски жалел.    Их неделя вместе закончилась, Баки вернулся в свою захудалую квартирку. Подступало Рождество, и было понятно, что Баки хочет встретить его вместе, но Тони впервые в жизни струсил. С Баки многое для него было впервые. Тони не готов был пока знакомить его с друзьями и тем более семьей — во-первых, потому, что сам не знал, как друзья это воспримут — хотя гомофобией среди них никто никогда не страдал, а армейские друзья были и би — а во-вторых, потому, что это все сделало бы очевидным. Настоящим. Подтвердило бы то, что Тони пока не решался признать — что нашелся все-таки человек, запустивший в его мозгу очень уж ненужные и неправильные химические реакции.   Тони поступил, конечно, как последний трус. Не сказал даже Баки, где будет на Рождество, а тот возьми да найди его — пришел к его дому с пакетом подарков и самодельного печенья в руках. Тогда у Тони перед глазами как будто развилка появилась, как в интерактивных играх на PlayStation — два варианта развития событий. Либо он собирает себя в руки и признает, наконец, что Баки для него не просто интрижка на пару раз, либо отмалчивается с надеждой, что тот вновь спустит все ему с рук. И когда Баки уходил, исчезая в белесой стене мелкого снега, Тони из окна буквально увидел высветившуюся перед глазами плашку: это решение изменит историю. Но опять ничего не сделал. Не сказал важные слова вслух. Гордость и скотский характер не позволяли — признавать свои ошибки было очень неприятно, но он начал понимать. Начал понимать, что не замечал настоящего Баки — наивного, доброго парня, который оставался таким, даже когда Тони этого не заслуживал. Баки пытался заботиться о нем, пытался выслушивать, поддерживать, быть рядом, хотел ему ужины готовить, пытался сделать его жизнь чуть теплее, несмотря на всю холодность, к которой Тони так привык, что с нею сросся. Он был нежным, и эта нежность была такой искренней, что сейчас Тони не мог понять, как не увидел ее с самого начала. Нет, точнее, увидел, но проигнорировал. Принял за льстивость и желание подлизаться. А в реальности все было проще, чем казалось — Тони с его проблемами с доверием просто не верил, что Баки мог остаться добрым и заботливым в очень недружелюбном мире. Баки был живым и настоящим — не стеснялся быть мягким, когда хотел, не боялся высказывать свое мнение, даже если оно шло вразрез с тем, что говорил Тони, и это вызывало уважение, хотя Тони не признавался в этом вслух. Чего только стоило, когда Баки ему пакет с чужими безделушками в лицо кинул — тогда эта выходка, конечно, Тони разозлила, но потом получилось заставить себя признать, что Баки был прав. Правильно сделал, что психанул — потому что в такого мудака, как Тони, мало было пакетом кинуть.    После Рождества Баки пропал. Тони звонил, писал, пытался встретиться, но тот либо не отвечал, либо говорил короткими, отстраненными фразами. Его голос, всегда такой мягкий и теплый, теперь звучал холодно и безжизненно, как будто он смирился и принял безысходность в их отношениях, а Тони не хотел, чтобы это закончилось вот так.   Перед новым годом он все же сумел до Баки достучаться — и то только когда подкараулил его у дома и выследил, куда он пойдет. Он выбирал подарки в дешевом сувенирном магазинчике, и Тони его практически выловил там — позвал в ресторан, пообещал сюрприз — да что угодно бы тогда пообещал, лишь бы Баки перестал его игнорировать, потому что когда роли вдруг поменялись, Тони это совершенно не понравилось. В ресторан они в итоге попали — Стив посоветовал — и Тони ни капли не пожалел, потому что увидеть реакцию Баки было бесценно. Сдержанный и молчаливый, он вдруг снова оживился, его глаза загорелись, и Тони понял, как ему этого не хватало. Баки ел, болтал, был почти что самим собой, и только когда Тони ему отдал подарок — браслет в виде оливковой ветви мира — закрылся. Было видно, как он буквально сражается с дилеммой, взять подарок или нет. Тони просто пододвинул его к нему, но Баки все равно ничего конкретного не ответил. Впрочем, Тони сдаваться просто так не привык, поэтому отлучился почти на час, чтобы организовать для него экскурсию по студии «Гарри Поттера». Сюрприз, как и обещал — и вот это было лучшее решение. Баки на глазах расцвел — стал тем самым мальчишкой, каким Тони видел его лишь мельком в первые дни знакомства — робким, но бесконечно увлеченным. Он то и дело трогал декорации, вполголоса комментировал детали, даже позволил себе слегка пошутить над гримом актеров на фотографиях. Тони ловил себя на мысли, что наблюдает за ним, как за диковинным зверьком, выпущенным на волю после долгого заточения. Было странно и на удивление приятно видеть его таким — не закрытым в своей скорлупе, а открытым миру, переполненным эмоциями. Для Тони эмоции и чувства других людей никогда не имели значения, таким уж он был человеком — был придурком, чего скрывать. Но тогда вдруг понял, почему все говорят, что дарить подарки куда приятнее, чем их получать.   После студии они поехали к нему домой — и все снова будто встало на свои места. Они трахались, жарко и быстро, почти яростно. Тони его хотел до звезд перед глазами, готов был его сожрать, лишь бы к себе привязать и никуда не отпускать. Но сразу после того, как все закончилось, Баки снова захлопнулся. Он быстро оделся, избегая взгляда, его движения стали резкими, отстраненными. Он даже не заметил, что Тони его поранил — а Тони в этот момент хотел его в охапку хватать и в больницу везти, пока он что-то про испорченные простыни мямлил. Да плевать Тони было на эти простыни. На все плевать. Он вообще не хотел Баки отпускать куда-то, но тот все равно уехал - пусть и разрешив довезти себя до дома.   И тогда Тони остался один, как и сейчас. Сидел на кровати и думал о том, что опять все покатилось в пропасть. В голове крутились обрывки воспоминаний: вот Баки смеется, пробуя сливочное пиво на студии, вот краснеет, когда официант почтительно называет его «сэр», вот прикусывает губу в момент наслаждения, его глаза теплые, доверчивые... А потом — пустота. Будто кто-то кнопку нажал. Остаток ночи Тони провел в одиночестве, раз за разом проверяя телефон, хотя прекрасно знал: Баки не напишет. На следующий день, как раз в преддверии нового года, который он рассчитывал встретить с Баки вдвоем — может быть, с бокалом шампанского, может, просто в тишине, но рядом —  Тони наведался в его квартиру, обрывая по пути телефон — но там оказалось пусто. Он даже до арендодателя дозвонился, только чтобы узнать, что съемщик съехал и никакой информации не оставил. Вместе с этим Баки закинул Тони в полный игнор, и новый год стал полнейшим разочарованием и катастрофой.    Тони отказывался признавать, что это точка. Он бомбил Баки смс и сообщениями во всех соцсетях и мессенджерах, в которых только его нашел, но ответа не было нигде.   Сначала Тони был в бешенстве. Как он смел его отшить? Как смел взять и кинуть, уехать черт знает куда, ни слова не сказав? Да что он, блять, о себе возомнил? А потом стало как-то пусто, горько и больно. Тони всегда держал людей на расстоянии — за годы жизни в золотой клетке он понял: доверять другим себе дороже. Когда детство проходит под гул разговоров прислуги за спиной, молодость — под щелчки вспышек камер, старающихся урвать снимок их семьи посочнее, деталь поинтереснее про семью великого Говарда Старка. Особенно он не хотел, чтобы о грязных секретах узнал отец — про алкогольные вечеринки, беспорядочные связи, легкие наркотики, которые Тони покупал у проверенных дилеров. Каждый повар, каждая горничная казались потенциальными информаторами, готовым продать интимную деталь его жизни, его семьи, бульварным изданиям, а уж что говорить про тех, кого Тони в постель к себе пускал. К счастью, никаких громких скандалов не было и паранойя Тони был безосновательной - семейные адвокаты обычно перехватывали шпионов с работы и их материалы до выхода в печать, а когда Тони нашел Питера, тот грамотно расставил свою паутину и ни рабочие моменты, ни личные не попадали в сеть. Но осадок оставался. Так что Тони никого к себе близко не подпускал — особенно после инцидента с Беком - и сам контролировал, что и кто о нем узнает — а потом появился Баки. Молодой, простой, как пять центов, с глазами, в которых Тони сначала увидел только расчет. Ведь все чего-то хотели от него — денег, связей, статуса. Он привык к этому, а с Баки вдруг оказалось иначе. Он держался независимо, не льстил, не заискивал, и именно это раздражало Тони сильнее всего. Потому что если Баки не хотел от Тони ничего материального, то что ему тогда было надо?   Он злился на себя за то, что в какой-то момент перестал видеть в Баки человека, который может его обмануть. Злился за то, что начинал доверять, а это было чертовски опрометчиво. Хотелось найти хоть одну причину, чтобы Баки возненавидеть — особенно когда тот взял и исчез, буквально послав его куда подальше — но в этом-то и была проблема. В Баки нечего было ненавидеть. В его мире, где каждый шаг просчитывался, а каждое слово имело двойное дно, такая искренность казалась невозможной. Тони ловил себя на мысли, что ждет подвоха — той самой минуты, когда Баки наконец потребует что-то взамен. Но дни шли, а Баки просто был рядом. Он не давал поводов и никогда — никогда! — не лгал. И это пугало Тони больше всего. Ведь если Баки не лгал, то зачем все это было? Все вот это между ними?    Вот, в чем ирония: никто никогда не хотел просто Тони с его мерзким, скотским характером, с его вредными привычками, цинизмом, враньем, снобизмом, лицемерием и высокомерием. Сколько их вообще было — людей, которые хотели его «просто так»? Только самые близкие - кто-то с ним был с рождения, с кем-то он познакомился в армии, кто-то работал на него, и принимал его таким, какой он есть. с этими людьми он чувствовал себя в безопасности, мог поговорить о личном и о работе, они мирились с его выходками, он помогал им безвозмездно, они ведь были с ним в самые неприглядные моменты. Они видели его уязвимым - и он их тоже. Он ставил Роуди уколы в пятую точку, когда тому требовалась помощь, а Роуди защищал его от задир в университете, когда Тони был еще слишком молод и беззуб - пятнадцатилетний среди 18 и старше. Все они любили его и он их, пусть и виделись они нечасто, потому что были разбросаны по всему свету. И вот еще один человек, не из армии, не семья, который принимал его таким, какой он есть. Без вилл на Лазурном берегу, без чеков на круглые суммы, без крутых ресторанов, дорогущих тачек? И когда Тони об этом думал, он чувствовал себя особенно уязвимым — потому что если Баки действительно ни от чего не ждал выгоды, то все это — его терпение, его ненавязчивая забота — было просто потому, что он... что? Хотел вот такого, как Тони? А Тони это взял и просрал?   И это же была просто умора. Он испугался того, что кто-то может хотеть не его влияния, не его кошелька, а его самого — с утренним перегаром, неконтролируемыми вспышками ярости, всей этой помойкой, которая копилась внутри его черепной коробки годами. Впервые за долгие годы Тони почувствовал, что его броня дает трещину. Все, во что он верил, было неправдой. Сколько времени Баки на него потратил? Сколько дерьма натерпелся? И главное — зачем? Неужели кто-то действительно мог вот так, просто так, тратить свои силы на человека, который даже спасибо не скажет? И что все-таки было страшнее — если бы Баки в конце концов оказался таким же, как все, или если бы он и правда был единственным, кто видел в Тони человека, а не ходячую платиновую карточку?   Наверное, второе было все-таки страшнее, потому что когда Тони закрывал глаза, перед ним всплыли те самые моменты, когда Баки улыбался — не из вежливости, а по-настоящему. Когда его глаза светились, а в уголках губ пряталась детская непосредственность, которую не смогли убить ни детдом, ни последующие годы скитаний по жизни. И Тони злился, ругался по пустякам, проверял границы — лишь бы увидеть, когда же наконец Баки покажет свое истинное лицо, потому что страшно было вот так впустить, а он впустил и сам утонул, пока Баки смотрел на него своими ясными серо-голубыми глазами, в которых читалось что-то между смирением и грустью. Когда Баки наконец уехал, сбежал, как и должен был — ради собственного же блага — Тони остался один на один с неудобной правдой: он боялся. Не обмана, не слежки, не предательства — а себя. Боялся того, что начинает чувствовать.   Последующие несколько недель без Баки напоминали ломку — а Тони знал это состояние слишком хорошо. Оно подкрадывалось медленно: сначала — просто раздражение, непривычная пустота в квартире, которая раньше казалась ему слишком тесной. Потом — горечь во рту, настолько стойкая, что даже сигареты и крепкий кофе не могли ее перебить. Единственным спасением стала работа. Он погрузился в нее с головой, будто пытаясь убежать от самого себя. Дни сливались в череду бесконечных встреч, звонков, документов, которые нужно было подписать, проектов, которые нужно было контролировать. Если он работал — он не думал. Если он не думал — он не чувствовал. Но по ночам, когда в кабинете уже невозможно было оставаться, когда стены начинали давить, на него накатывало с новой силой. Он сидел за столом, уставившись в экран, и вдруг замечал, что уже полчаса просто смотрит в одну точку. Кофе в чашке остывал, сигарета догорала в пепельнице, а он все ждал — не звонка, не сообщения, просто хоть какого-то знака, что Баки жив как минимум. Иногда, в редкие моменты усталости, он ловил себя на мысли: а что, если Баки тоже о нем думает? Но тут же яростно тряс головой. Какая разница, что там Баки? Может, они и не встретятся никогда? И черт бы с ним. Черт бы с ним. Плевать.    Потом Тони снова открывал ноутбук. Работа, циферки, буквы, созвоны, бесконечное бла-бла-бла в ушах. Он будто заживо гнил, покрывался плесенью и пылью, а дни шли. Может, именно Баки и научил его тому, что на самом деле Тони был ни черта не всемогущим. Он считал себя хозяином жизни, но на самом деле был пленником своих страхов, привычек и цинизма. Был алкоголиком, прожигал время, здоровье, лечился от всяких зараз после беспорядочных перепихов с кем попало, разбрасывался деньгами, а потом сам же их и жалел для тех, кто таких денег в жизни не видел. А за всем этим упустил что-то важное. Баки был человеком, который мог бы изменить его жизнь, сделать ее ярче, теплее. Сделать ее настоящей. Но Тони, привыкший жить в мире, где все было поверхностным, не смог разглядеть этого вовремя. Тони остался один с воспоминаниями, которые стали его наказанием, и понимал, что больше не сможет вернуть то, что сам и выкинул.     Так началась новая для него жизнь — Тони больше не тянулся к алкоголю, который раньше был его постоянным спутником, и даже мысль о наркотиках, когда-то дающих ему ложное чувство свободы, теперь вызывала отвращение. Это было странно, потому что раньше он использовал все это, чтобы заглушить внутренний хаос, чтобы убежать от себя самого. Но теперь хаос, казалось, утих, и Тони не понимал, что его заменило. Ему больше не хотелось секса, не хотелось закрытых клубов, не хотелось тупых перепихов — это была настолько большая часть его жизни, что он даже удивился появившемуся свободному времени, не занятому похмельем или отходняками.    Алкоголь больше не приносил забытья, лишь вызывал приступы тошноты, после которых приходилось лежать в ванной, прижавшись раскаленным лбом к холодному кафелю, и молиться, чтобы отпустило. О травке Тони и вовсе думать не мог — один только запах вызывал у него волну отвращения. Секс тоже потерял всякий смысл — Тони попытался пару раз, но у него даже не встал. Что там секс — мастурбация, всегда бывшая для него простым способом снять напряжение, теперь стала невозможной. Каждый раз, когда рука машинально опускалась вниз, Тони резко одергивал ее, чувствуя, как подкатывает тошнота. Он начинал жевать жвачку — одну за другой, пока челюсти не сводило, но даже мятная свежесть не могла заглушить этот горьковатый привкус на языке.    Тони думал о Баки постоянно. Он ловил себя на том, что вспоминал его улыбку, его смех, его слова. Он думал о том, как Баки готовил ему ужин — а Тони, мудак, называл это стряпней из страны третьего мира — как смеялся над его шутками, как смотрел на него с нерушимым спокойствием, когда Тони начинал злиться. Тони хотел быть с ним, не просто физически, но и эмоционально. Он хотел отношений, настоящих, глубоких, таких, которых у него никогда не было. Но Баки не звонил, не писал, не искал встреч, не отвечал на его сообщения и звонки, и Тони чувствовал себя глупо, как подросток, впервые столкнувшийся с пресловутой безответной любовью, и чем больше он пытался отогнать мысли о Баки, тем сильнее они возвращались, навязчивые и неотступные.    Особенно четко в память врезался запах Баки. Тони не мог объяснить, почему, но он был одержим этим ароматом, досконально его помнил — смесью свежего геля для душа, тепла кожи и чего-то неуловимого, что принадлежало только ему. Он вспоминал, как Баки пах, когда они стояли близко, когда он наклонялся, чтобы что-то сказать, когда смеялся, и Тони ловил этот запах, такой естественный и притягательный, иногда закрывая глаза, представлял его, пытаясь уловить этот аромат в памяти.     Баки был не просто человеком, а ощущением, которое проникало в каждую клетку его тела, в каждый уголок его разума. Тони хотел быть рядом с ним, чувствовать его, слышать его голос, видеть его улыбку. И то, что Баки рядом не было, стало самым большим наказанием. Тони, привыкший к тому, что все в его жизни подчиняется его воле, теперь оказался во власти кого-то, кто просто забыл о его существовании. Он чувствовал себя уязвимым, как никогда раньше, и это пугало его. Но самое страшное было то, что он не хотел, чтобы это прекращалось. Даже через боль, через стыд, через осознание своей глупости, Тони хотел, чтобы эти чувства оставались. Потому что они делали его живым. Баки изменил что-то в нем, что-то глубокое и фундаментальное, и Тони не мог просто вернуться к тому, кем был раньше.    Он больше не был человеком, способным жить, не задумываясь о других, не замечая их чувств, не ценя их присутствие. Он всю жизнь был один и наслаждался этим, а теперь чувствовал себя одиноким. И Тони снова срывался, снова ему писал — закидывал все его соцсети, голосовую почту короткими «я скучаю», или «я был неправ», или «где ты? давай встретимся». Потом, конечно, жалел, что вообще телефон в руки взял. Унижался, выпрашивал, а Баки там жил своей жизнью, пока Тони мучили мысли о том, как все могло быть иначе. Если бы он был смелее, если бы подумал о последствиях, если бы не позволил своей эгоистичности разрушить то, что действительно имело значение. А теперь было слишком поздно. Тони пытался найти способ искупить свою вину, но каждый его шаг казался неуместным, каждый жест — недостаточным. Он понимал, что никакие слова или действия не смогут стереть ту боль, которую он причинил. Все это казалось замкнутым кругом, а Тони сидел и ждал чего-то. Только сам не знал, чего. 

 

Баки вернулся внезапно. Тони даже не знал, что он снова в Лондоне — то, что он улетал из страны, стало известно благодаря Питеру, с блеском взламывающего любую базу данных. Просто в один вечер на очередное предложение встретиться — которые Тони писал уже скорее на автомате — пришел лаконичный ответ: «Хорошо». Тони пялился на это маленькое слово все последующие несколько часов, пока ждал Баки в своей квартире, пока готовился морально снова его увидеть. Думал, что сказать, репетировал в голове — слушай, я такой мудак был, самому от себя тошно, давай все сначала? Звучало по-идиотски даже в его собственной голове, но Тони намеревался сказать хоть что-нибудь. Впрочем, напрасно — Баки пришел, ничего толком не сказал — они почти сразу переместились в спальню, потрахались, а потом он просто встал и исчез. Тони ни черта не понимал — он и остановить его пытался, и разговорить, следующие несколько дней снова атаковал его телефон сообщениями и звонками, но глухо. Ни ответа, ни привета. И Тони понимал головой, что Баки полное право имел так поступать — потому что это Тони до такого довел — но все равно было плохо. Плохо, пусто и мерзко.    После их долгожданной встречи Баки молчал. Тони писал ему снова и снова на протяжении двух недель — безрезультатно. Когда холодное чувство отчаяния добралось до костей, Тони плюнул на этику и снова воспользовался услугами Питера, чтобы найти любую новую информацию о Баки — где живет, где работает, есть ли у него хоть какие-то деньги. Да, Питер помог - из кофейни Баки его не прогонял, вот они встретились на очередной перепих, и он снова так же лежит в постели один и думает, где и в какой момент все пошло не так и закончилось тем же.