"Она пришла из Обычного Мира"

«Лабиринт Незеритавра» Она шла, потому что идти было проще, чем стоять. Её платье — старый фрагмент священного глянца — царапалось о стекла, и звук этот отдавался в воздухе, как удары затвора. Коридор изгибался, и каждое зеркало, к которому она приближалась, отдавало ей взгляд — не её взгляд, а сотни других взглядов, в которых она занимала всегда лишь одну роль: ту фигуру, что «знала», «вела», «оправдывала». Первое зеркало показало деревню. В нём девочка собирала ягоды и смеялась. Рядом — старик, который читал стихи не ради благословенья, а потому, что мог. Они жили просто, как жили люди до того, как её слова стали законом. Мария посмотрела — и в её гордости мелькнула тень: "Вот бы им объяснить, как правильно страдать во славу сына!". Но деревня не слушала. Она жила. Дальше — город. Там женщина, к которой Мария обратилась однажды в далёком прошлом со словами «терпи», выбрала не терпеть, а уйти, взяв ребёнка и птичью клетку с собой. В тонированном зеркале была аналоговая проекция - они шли по другой дороге: смеялись, спорили о том, какую песню спеть и что поставить в огороде. Мария ударилась о стекло рукой; на ладони остался отпечаток, как знак того, что был контакт. Зеркало не треснуло. Оно тихо отреагировало и на его поверхности распустилась крошечная ветвь, словно подтверждение, жизнь не нуждается в её печати. Она шла дальше, и Лабиринт Незеритавра начинал шевелиться. Панели менялись местами, как страницы книги, которая перечитывается сама собой. С каждым поворотом мир становился всё более близким — до того, что в одном из окошек она увидела себя… но другой. Взрослая, уставшая, без той мнимой короны на ушах, она плела корзину и пела ту самую колыбельную, которую когда-то использовала, чтобы убаюкать толпу. И голос её был не лжив, а мягок. Мария зажмурилась, и зеркало отвернуло лицо. Ей стало дурно от того, как легко та «она» принимает судьбу, не требуя символов. В коридоре заговорили голоса. Не стенания и крики, а простые разговоры: голоса тех, кто получил выбор. «Мы выбрали, и нам не стыдно!» — звучало в каждом этом шёпоте. Звуки входили в её сознание, цепляя старые оправдания, рвя их тонкой линией новых переменных. Она хотела крикнуть: "Вы не понимаете! Я давала вам смысл! Я вас спасала!" — но слова, привычные раньше, теперь образовывали пустые шары, напоминающие мыльные пузыри в парке аттракционов "Страна Чудес", которые так резво лопались у её губ, даже близко не достигнув чужих ушей. Часы здесь показывали время, которое для мира снаружи не существовало. Она прошла сквозь бальные залы, где зеркала отражали не платья, а суть. Счастливые дети, строящие лодки; Она шла через библиотеки, где книжные стеллажи разбегались, показывая списки имён — имён тех, кем она распорядилась, когда благословляла запрет. На каждой странице было одно и то же: записи жизней, записанные аккуратно, без её пометок. И именно в этом — её кара: её авторитет девальвировался не к нулю, а к той простой правде, что люди живут, когда им дают право просто жить. Наконец она дошла до зала, где все зеркала сошлись в одну круговую панораму. В центре стоял простой стул с простой оправой, металлический и холодный. На его спинке висела старая ткань (платок), белая как бумага, испачканная от множества слёз. Она села. Зеркала выстроились перед ней в тысячу лиц, и каждое лицо улыбнулось не ей, а друг другу, как будто перед ними раскинулся целый праздник, живой и настоящий. И тогда в её груди что-то треснуло. Не сердце, а... Гордость. Трещина была тихая, почти неслышная, но она дала свободу одному единственному чувству, которое Мария давно выгнала из себя - сожалению. Оно не прорвало её, не сделало мягче. Оно лишь показало масштаб разницы между тем, что она называла спасением и тем, что оказалось жизнью. Лабиринт не выплюнул её из себя и не оттолкнул. Он предложил ей выбор: пройти круг заново или принять один из зеркальных образов и позволить ему войти вглубь идей, пусть на долю мгновенья. Это было и наказание, и спасение вместе: потому что путь назад означал бы отказ от титула, и вовсе не гарантировал бы покоя. Но когда зеркало вновь показало женщину, плетущую корзину, та женщина подняла голову и, впервые, сказала: «Ты можешь пойти с нами, если хочешь». Мария встала. Её рука дрогнула. Она посмотрела на стекло, на отражение, и в её глазах вспыхнуло не понимание, а страх. Страх — не перед мукой, а перед выбором. И в этом страхе была ее наказывающая суть: умение смотреть на мир без собственных оправданий — куда страшнее всякой изощрённой пытки...