Душевное равновесие

      Сегодняшний день отныне отмечен чёрным в календаре. И мало того, что все идёт так, будто последняя нервная клетка решила уволиться: отменяются долго планировавшиеся встречи, нужные люди оказываются вне зоны доступа, от комплексов поступает какое-то неимоверное количество звонков, будто каждый уважающий себя учёный предприятия сегодня забыл, как выполнять свою работу. Так ещё и непосредственное начальство подняло ни свет ни заря.       Сеченов выглядел бледнее поганки на дешёвой бумаге ботанического атласа — скорее всего, просто не спал. Сказал только,что его не будет до вечера, в Москве случилось что-то непредвиденное и без его участия остальная когорта не справится. Михаэль не успел и слова сказать, как "Турбина" умчала академика на Землю, оставив его с Предприятием на плечах. К своим обязанностям он привык, но сегодня это было лишнее. Копящаяся пару недель усталость даёт о себе знать: из рук раздражающе всё валится, обязательно с грохотом, чтобы выбесить ещё больше резким и противным гулом. Чужие голоса начинают гудеть где-то в затылке и ушах. Стоило держать себя в руках, оставаться профессионалом и строить из себя достойного замдира, даже если в очередной раз при звонке в кабинет Сеченова на голос Михаэля реагируют с разочарованием.       В свой кабинет спускаться не хотелось. В этом узком и захламленном стеллажами помещении душно. Голова и так тяжелеет с каждой новой мыслью, вдобавок теперь пульсируют виски, сохнут губы, чешутся глаза. Михаэль сейчас — один сплошной дискомфорт.        А ещё чертовски хочется в душ. Чисто по-человечески снять офисные шмотки, смыть напряжение, перестать держать лицо и плечи, свести удавку на шее, убрать напряжение с висков и затылка, почувствовать, как вся сдерживаемая неделями тихая истерика утекает разводами бензина в сливное отверстие.       Но не сейчас. Всё это через три часа — по окончании рабочего дня. Дождаться Сеченова, пересказать события дня, тихо встать, собраться,прощаясь, ускользнуть пешком до дома, успев прогуляться перед сном. Да, свежий едва морозный воздух будет полезен для избавления от бессонницы, заевшей нагло и основательно. В чистоте и уюте упасть в прохладную кровать и забыться во сне на блаженные девять часов.       Внутренняя система оповещает о прибытии света советской науки. Подняться, собрать нужную писанину, натянуть немного улыбки. Все-таки возвращение директора было долгожданным. С присутствием Дмитрия "Челомей" наполнялся смыслом и самой настоящей жизнью — кипящей и жужжащей. Это очаровательно для Михаэля. Плевать на все сплетни о том, какой он подхалим. Быть по-настоящему влюблённым в своё начальство бывает полезным, особенно,если ты и так на хорошем счету и любые обвинения разбиваются о чужое мимолётное одобрение.       — Михаэль, — прерывает мечтания хрипловатый, утяжеленный голос Сеченова. Он звучит, пожалуй слишком расстроенно. — Встретьте меня в моём кабинете. Прихватите медицинское дело Сергея Нечаева. Проект "Плутоний-3".       Михаэль закрывает глаза, чтобы манипуляторы "мысли" не маячили перед глазами. Ну вот. Время — начало шестого, а Академика снова тянет загадочно перелистать старые задумки, которые, и ВОВчику понятно, никогда не будут реализованы по нецелесообразности. Порой такие его пролистывания даровали Предприятию действительно что-то стоящее — грандиозную мысль, идею, основу для работы сотен людей. Но чаще всего это приводило к трёхчасовому изучению отчета перед его последующим уничтожением или откладыванием в долгий ящик. Конечно, с делом агента П-3 все иначе: это едва ли не венец творения гения Дмитрия Сергеевича, его священный грааль, его самое ценное детище.       "ДимСергеич мечтатель, конечно..." — сказал как-то Лебедев, — "... Но уж больно он на волшебника всамделешнего похож в такие моменты: тоже верит, что магия вещей возможна, а человеческого фактора не существует". И Лебедев был прав. Михаэль помнил, сколько сухих слез в нервных судорогах истерики пролил, казалось бы, несгибаемый академик над медицинскими документами Сергея Нечаева после череды крупных неудач. Помнил, как сразу у него самого со спасенным не заладилось: еще будучи в отделении интенсивной терапии Нечаев заехал Михаэлю кулаком по лицу, вскочив с койки при очередном сбое работы неприжившегося модуля «Искра». Злость и страх в чужих, застланных белой пеленой глазах, и несколько агрессивных ударов запомнятся надолго ноющей болью где-то в челюсти.       На деле Штокхаузен не был лечащим врачом Сергея. Его медицинской квалификации оказалось недостаточно, пусть он и так был в узком кругу посвященных. Оставалось только подхватывать все то, что физически не вывозил Сеченов, боровшийся за жизнь тогда еще лейтенанта днями и ночами.       А после нагрянуло чудо — «Восход». Харитон Радеонович молча записывал результаты имплантации, бесстрастно диктуя Штокхаузену коды. Сеченов же выглядел так, будто вынырнул из забытия, сидя рядом с койкой спасенного солдата, с нервной улыбкой впитывая каждый писк пульсометра, поглаживая стыки спасенных конечностей и ведя совсем тихую беседу с Сергеем, наконец очнувшимся в здравом уме.       Память к солдату не вернулась. Зато привязались вредные привычки. И если с курением и «ебучими пирогами» можно было как-то смириться, то с «мерзким фрицем», «нацистом ебучим» и «арийским ублюдком», то и дело приходящим провести ряд медицинских манипуляций вместо занятого Сеченова, мириться не хотелось из гордости. Взаимная тихая ненависть и откровенное желание Плутония уничтожить «таких как ты, предатель картавый» не давали их общению и шанса быть мягким.       Поначалу Шток терпел, неистово скрипя зубами, потом стал устало огрызаться, затем откровенно зло требовал прекратить издевательства. В какой-то момент они даже не брезговали открыто собачиться при Сеченове, который обескураженно пресекал перепалки в своем присутствии.       Михаэль иногда позволял себе наглость: говорил с П-3 на немецком. Вычурно, с нажимом, полным злости и высокомерия от обиды и неуважения. Тот злился и бесился, плюясь раздраженным: «Иди в баню, Шток, я тебя не понимаю», после отмахиваясь, как от надоедливого насекомого. В сердцах гордый зам огрызался: «Ну и вместе пойдём, я-то тебя прекрасно понимаю»… И дальнейшие поползновения останавливались тяжелым вздохом академика, откровенно уставшего от словесных притирок агента и подчиненного.       Заслужил ли он такое отношение со стороны не только Нечаева, но и коллег? Нет. Подозрения навевались сами собой: Михаэль никогда не распространялся о своем прошлом, не допускал даже самых тонких сплетен, ловко затирая каждую байку о себе нерушимым авторитетом хорошего начальства. Но все это отнюдь не для сокрытия тайн нацистской принадлежности, а просто потому что сердцу и памяти из раза в раз все больнее проходиться по черной линии жизни. Но Шток никогда не жаловался — стискивал зубы, сжимал за спиной кулаки, вздыхал поглубже и бесстрастно смотрел на обидчика.       Но сегодня на это ужасно нет сил. Пальцы трясутся и перебираются по толстенной картонной папке с надписью «Дело №...», в висках начинает ныть мигрень, а видеть незадачливого солдата до тошноты ужасно не хочется.       Стоит ему отказаться на пороге внушительного кабинета, как захотелось несдержанно поматериться куда-то в стену. Сеченов, толком не снявший черное пальто, стоит, по-отечески сжав в руках плечи высоченного солдата, обращаясь к нему одной из своих самых теплых уставших улыбок.       Необходимость контакта отвратительна. Ноги сами не гнутся, приходится переставлять их не на природном автопилоте, а вручную, мысленными ходулями.       Пара голубых глаз моментально темнеет, когда из-за спины вышагивает тонкая фигура немца. Михаэль совсем тихо проговаривает устный отчет, уточняет что-то для академика и предоставляет тому документы. Дмитрий даже не смотрит на него, лишь одобрительно кивает, все рассматривая своего агента, как то, что стоило его гораздо большего внимания.       Большой ошибкой было даже на секунду просто встречаться глазами с Сергеем. Тот совершенно не умел держать язык за зубами, если дело касалось «фрица всея Предприятия».       — Чего такой недовольный? — Выдал майор, давно перестав сиять Гагаринской улыбкой. Он был явно недоволен тем, что их разговор с академиком был прерван.       — Вас это не касается, товар'ищ золдат, — механически выдал замдир, перебирая в пальцах непослушные бумаги, не желавшие разлепляться на отдельные, нужные для представления академику листы. В конце концов он помял их кончики, но всё-таки достал. Скорее бы закончить доклад...       — Меня касается безопасность ДимСергеича, а ему не слишком безопасно находиться в обществе фрица. — Плутоний говорил тихо, но с явным пренебрежением, сложив крупные руки на груди, как охранник генсека.       — Серёжа! — Наконец вмешался директор. Неприятно находиться третьим лишним при накале чужих отношений, но не отчитывать же их как октябрят и не ставить в угол. Нужно заткнуть с чувством мало-мальской этики. Но если солдат притих после замечания, то нервный Шток, и до этого выглядевший в глазах директора тревожно нездоровым, все-таки уязвленно ответил.       — Вы, товар'ищ майор', пр'едставляете для академика опасность ничуть не меньше.       — С чего это? — Возник Нечаев, теперь почти игнорируя замечание Сеченова.       — С того, что солдафоны вр'оде вас р'азлагают в обществе здр'авые идеи междунар'одного сотр'удничества отвр'атительными стер'еотипами и яр'лыками, — голос Штокхаузена на секунду истерично угас — он нервно сглотнул.       — Нацисты остаются нацистами. И по твоей продажной шкуре всё кристально видно. И доверия к тебе никакого. — Сергей сделал к замдиру шаг. Будучи почти равными ростом, Михаэль не отступил, но нависший над ним вояка заставил скривиться и машинально прижать к груди скомканные пальцами бумаги.       — Таких как ты, мои сослуживцы в войну без разбора вырезали, намек понял?..— Сказал П-3 ему в лицо, недобро сведя брови. — Следить за твоими махинациями — моя работа. Так что заткнись и не рыпайся.       Злость, перемешанная с обидой, желанием справедливости и кулака в чужом лице захватили и упрятали куда подальше здравые мысли. Во рту ужасно пересохло, корень языка вообще опустился куда-то глубоко, не находя сил двигаться, дыхание против воли хозяина тела окончательно сбилось. Ответить он не успел: Сеченов стянул с плеч пальто, нахмурившись слишком сурово для собственного привычно мягкого выражения, пресекая нарастающую ссору ладонью, буквально встав между оппонентами.       — Агент П-3, прекратите устраивать сцену в моём кабинете. Я запрещаю вам поднимать эту тему при мне и при товарище Штокхаузене, если не хотите получить выговор. Да, Михаэль, — Он вдруг виновато смягчился, пройдясь глазами по напряжённой фигуре заместителя, смотрящего куда-то в пол, — вы можете идти. Да, документы оставьте. А нам с Сергеем надо поговорить.       П-3 выглядел так, будто провинился перед отцом. Взгляд в миг стал щенячим, руки упали вдоль тела. Никакой больше напыщенной злости и угроз, просто маленький мальчик,которого отчитывают за поведение. Так ему и надо. Пусть и детский, но всё же воспитательный процесс ему будет полезен.       Шток главу предприятия сейчас в сердцах благодарил. Нужно было срочно выйти из комнаты, что-то шло не так. Его обдало кипятком, в висках застучала вскипяченная кровь. Мужчина не помнил, как именно положил планшет с бумагами на чужой стол, не помнил, как на негнущихся ногах вышел за массивные двери, но помнил, как прижался к их спасительному металлическому холоду горячей спиной. Сквозь шерстяной материал пиджака этот контраст был ужасен. Пробило на озноб.       Дыхание так и не вернулось в норму: каждая попытка вздохнуть выжигала из лёгких всё без остатка, зажимала сужающимися, давящими рёбрами, затягивала удавку на шее. Закружилась голова и подогнулись ноги. В конце концов Михаэль оперся рукой о стену, сжимая ладонь в области сердца. То стучало звонко и быстро, насиловало собственные артерии перегонкой крови по жилам, наровило довести Штока до обморока. Штокхаузен сипло промычал сквозь сжатые губы. Легко было узнать то ужасное состояние власти дикого страха и паники, от которого не сбежать, не скрыться.       Рука нервно шарит от области сердца до собственной шеи. Адреналин расползается по крови слишком быстро, буквально выжимает из его и так уставшего тела остатки резерва. Конечности мелко трусит. Глупо было пытаться куда-то идти, но всё лишь бы подальше от кабинета Сеченова, от дуболомного Нечаева, который своей нелёгкой рукой сдвинул Михаэля за грань самоконтроля.       Первым попавшимся местом для сокрытия собственных эмоций оказался открытый балкон. Ноги сами вынесли его туда как можно скорее: постыдный побег от страха. Шток с трудом дышал прохладным воздухом, опираясь тремором рук на перекладину перил. Пальцы стянули галстук и запихали его в карман. Влажные волосы с испариной разбились на пакли кудрей ветром.       Надо попытаться дышать снова. Такое ведь было с ним раньше. Вдох. Выдох. Вдох, черт возьми. Выдоха не будет. Злость кипела и бурлила вперемешку с паникой. Воспоминания слишком свежие, чтобы просто выветрится из головы и не раздражать своим существованием.        Собраться не выходит. Михаэль опускает голову и сдаётся, терпя подступающий к горлу ком, жар в щеках и холод в ладонях. Нервная система решила перезагрузиться, раз по щекам текут слезы. Всего две и больше не будет. Плечи подгибаются в беззащитном положении, всё так же дрожа. Несколько нервных всхлипов, и Михаэль проводит рукой по лицу, закрывая пальцами губы.       Рядом раздаётся щелчок зажигалки и тихий шаг к перилам рядом. Харитон Захаров зажимает губами сигарету, безучастно оглядывается на то, как Штокхаузен вздрагивает и в полуобороте отстраняется от него. "Бедолага",— думает Харитон,понимая,что напугал. Оправляться немец не стал — зачем, если весь твой вид кричит о том, насколько всё не в порядке. Харитон молча затягивается почти что со вкусом, отстраняет сигарету от губ и внимательно проходится глазами по высокой фигуре немца, спешно вытирающего щеки. Смысла в этом стыдливом жесте было ноль, Харитон изучающе бродит по его сгорбленной спине, а после перехватывает одну его руку, прижимая пальцы — считает пульс. Михаэль, в чье пространство так внезапно ворвались, выдыхает шумно, с остатками слез, но наконец вдыхает полной грудью. Паника медленно собирается из груди где-то в лопатках, проваливается в желудок, вызывает тошноту. Сердце всё ещё пляшет, заставляя Харитона нахмуриться и отпустить чужую холодную ладонь.       Учёный вздыхает и тянется к карману, раскрытой пачкой сигарет обращаясь к чужому помощнику. Михаэль щурится в темноту недоверчиво,его плечи передёргивает слишком заметно. Под пиджак пробрался вечерний холод, холод небесного "Челомея". Но так лучше, чем задыхаться. Он обращает внимание на пачку не сразу, но нетвёрдой рукой выуживает одну, закуривает.       — Бери глубже — полегчает, — как-то совсем заботливо отзывается Харитон, возвращая зажигалку себе. Шток послушно затягивается крепче и сглатывает горечь. Пара таких затяжек, и в голове расползается приятный сигаретный туман, расслабляющий мысли. Нужно взять себя в руки.       Замдир опускает плечи и разжимает пальцы на перилах. Чужая ладонь в неожиданном жесте ложится на плечо, так же возвращая с эмоций на землю.       — А я говорил Диме, что он тебя доведёт, — выдохнул Захаров, потягивая без энтузиазма, глядя на вечерний "Челомей" Со всеми его огонечками, статуями, аллеями...       Михаэль находит в себе силы повернуть на учёного голову и вникнуть в разговор. Говорить ему совершенно не хочется — язык непослушно прикован к нëбу. Но он мотает головой один раз и упирается глазами в перила.       — Но ты же знаешь,что Дима вредный. Ничего не слушает ведь, самый умный,понимаешь...— ещё более безразлично выдаёт Харитон, убирая наконец руку с чужого плеча и, видимо от холода, укладывая её на свое предплечье. — А что про Нечаева...У парня ещё не все дома после травмы. Я бы тоже вёл себя, как собака, если бы мне оторвало голову, а потом ещё какие-то люди жить заставили.       Харитон говорит насмешливо, немного хрипло, совершенно спокойно, размеренно и почти театрально. Его расстановка расслабляющая, немного убаюкивающая. Необычно, как, по слухам отстранённый от всего мирского, человек способен сейчас быть сострадающим товарищем. Тиски в груди Михаэля разжимаются, заставляя нервно вздохнуть. Он будто снова встал на ноги, его перестало трясти. Миша затягивается в последний раз уже спокойнее, держа сигарету ровнее, не стряхивая пепел из-за тремора себе же на лицо.       — Чем он лучше тех, кем называет меня? — Голос немца слишком хриплый, приходится прочистить горло. Он не смотрит на учёного, просто глядит куда-то, лишь бы не чувствовать стыда за откровения. — Чем он не нацист, если ненавидит меня пр'осто за факт р'ождения не в то вр'емя, не в том месте?       Харитон смотрит на него хитро и задумчиво. Он почесывает свой лысый затылок и отвечает не сразу.       — Все мы ненавидим друг друга, когда нам больно или страшно. Люди вообще, ты знаешь, глупы в этом отношении. Любят — и ненавидят, ненавидят от того, что любят, ревнуют и откровенно пакостят друг другу за любовь. А на деле ни один из этих индивидов так и не понял, что можно не обременять друг друга любовью или ненавистью. Только вот так жить, как понимаешь, им слишком скучно. — Он развёл руками и затушил окурок, складывая замёрзшие руки в карманы халата.       — И вы думаете он из любви меня так... Ненавидит? — Михаэлю эта мысль противна, он кривится от собственной иронии и кусает губы. Учёный перед ним усмехается.       — Нет, всё прозаичнее: он ревнует Сеченова. Отбираешь у него, видите ли, отцовскую фигуру. И всё, в его сознании ты "враг". А поскольку сознание слеплено из обломков его прошлой личности,то враг — это образ недавней войны, а ты, раз уж так совпало...       — Я понял, — перебивает его Миша и смотрит обречённо. Слишком несправедливо по отношению к нему, к тому, сколько он искренне вложил в "Предприятие 3826". Эта обида почти что детская, оттого яркая и нерациональная.       Под чужим взглядом Михаэль вздыхает поглубже, будто понимает, что ему советуют успокоиться. Недавний стресс отзывается в организме бесконечной усталостью и тяжестью в веках. Табак осел во рту и улёгся дымом в лёгких. Противное ощущение тошноты от пережитой паники клокочет где-то в горле, но медленно сходит на нет, успокаивается, расслабляется.        Запоздало становится слишком стыдно перед именитым учёным за то, как незрело было предстать перед ним в таком состоянии. Но оттого и не меньше вопросов почему тот стоит с ним рядом, терпит холод, смотрит незаинтересованно, гордо, но не уходит.       Проснулось ли в нём сострадание и все-таки ничто человеческое ему не чуждо?... Нет, все-таки это чушь. Если бы Харитон не вышел в тот злосчастный коридор, то Михаэль бы так и остался рыдать в стенку. Не более того. Ему просто совпало пойти покурить именно в минуту Михаэлевой слабости.       Немец приобнимает себя за плечи и опускает голову, в последний раз проводя по лицу тыльной стороной ладони, чтобы убедиться, что на щеках нет слез. Наконец-то приступ паники улёгся и растекся по телу, оставляя оболочку выжатой пульсирующей пустóтой.       — Выпей-ка глицинчику, — посоветовал Харитон, выуживая из кармана халата помятый блистер, протягивая сразу три штуки притихшему Мише. Лёгкие похлопывания по плечу и горечь под языком. Наверное это высшая степень поддержки, на какую способен Харитон Радеонович. Поступиться своей мизантропией, быть участливым при чувствах человека — наверное это стоит слишком дорого. И становится от этого невыносимо благодарно.       Харитон вздыхает, всё в той же манере советует идти домой,если не хочет пропускать работу по бюллетени от мороза и разворачивается. Михаэль оборачивается на уходящую фигуру ученого.       —Danke schön, товар'ищ Захар'ов, — совсем тихо выдаёт немец и ненароком давится мыслью о том, что он жалок. Тёплый взгляд из-под прямоугольных очков убеждает в том, что минуты самокритики нужно оставить до дома.       — За что это? Диме я и так сейчас пропишу за недосмотр за ценным сотрудником, а Нечаев... Ну он скоро снова укатит куда-нибудь Родину защищать. С глаз долой, из сердца вон. — Он описывает глазами круг и негромко кашляет. — Идите домой, товарищ Штокхаузен. Нечего слезы на морозе лить.        И как бы не хотел Харитон скрыть своё небезразличие, Шток воспринял всё правильно. Хоть для кого-то, кроме академика, он здесь не просто "фриц", а как минимум "ценный сотрудник".       Ещё немного Михаэль стоял на балконе Челомеевской высотки пока не замёрз окончательно. Покалывание носа, щёк и пальцев окончательно отрезвило его, привело мысли сумбурного дня в порядок, излечило обрывки лопнувших нервов. Теперь уже не важно сколько там на часах времени — он идёт домой в собственную тишину и покой, где уже глубоко вечером примет извинительный телефонный звонок Сеченова.