Холодно

      Холодно. Очень холодно. Очень больно. Очень обидно. Очень стыдно. Последний раз было так холодно в ноябре 2010-го года. Было страшно, больно и обидно.       Навредить самому себе можно всегда и абсолютно любым способом. Однако, иногда это бывает неосознанно, когда хочется сбежать, спастись, сделать свою жизнь лучше. Хочется убежать от родного человека в неизвестность, смертельный мороз и пустоту, лишь бы он не бил. Лучше бояться наедине с собой и сугробами снега по колено, чем бояться тяжёлой, трясущейся от водки руки папы.       «Не бей, папа, не бей меня», — папа, может, сжалится, а ледяные глыбы даже не услышат хриплый крик замерзающего в поле ребёнка, если только не проделать им палкой дырки в качестве ушей. «Папа найдёт, папа будет ругаться, папа меня убьёт», — единственные мысли, способные образоваться в затуманенном холодом разуме. Зубы стучат, в глазах темнеет с каждым шагом, замедляющимся то ли от высоких снежных горбов, то ли от изнеможения. Тёмные, почти чёрные кудряшки покрыты инеем, отчего уже вовсе и не кажутся такими тёмными. Ресницы заледенели, щёки болят так, будто их обожгли раскалённым металлом. Но нужно идти дальше: лишь бы папа не нашёл.       Покрасневшие руки, не защищённые перчатками или варежками, потрескались до крови, стоило лишь немного почесать их. Дотронуться ими до крошечных льдинок представало ядовитым соблазном, создающим иллюзию ожога на коже. Голые ладошки стали опорой, спасающей от падения лицом в сугроб. Холодно. До боли и жжения холодно. Дыхание замедляется, замерзает. Минусовая температура, казалось, уже достигла крови в венах и та застыла.       Кровь. Кровь не может застыть; она ведь прямо сейчас обильно вытекает ручьём из вены по запястью. Глубокая рана, сделанная хорошо заточенным канцелярским ножиком, выливает из тела всё тепло. Очень-очень холодно. Тёмно-красная струя медленно вытекала из повреждённой руки, усыпанной недавними порезами и старыми шрамами. Голова гудела так, как в тот вечер при ударе затылком о чугунную батарею.       Холодно. Жарко. Снова холодно. Знобит. Больничная кушетка мокрая насквозь от растаявшего снега, льда и мокрой одежды. Ледяные капли капают на пол. Одежды нет. Медсестра перемещалась по кабинету, подготавливая лекарства. Женщина-волонтёр с блокнотом стояла рядом, задавала какие-то вопросы. «Папа убьёт, папа убьёт, он будет ругаться», — всё, на что хватало хриплого голоса и стучащих зубов. Стук в дверь, вход, резкое тепло, сжимающее всё мокрое и перенимающее весь растаявший лёд на себя. Папа. Папа волновался.       Громкий поворот ключей в замочной скважине. Нежный женский голос. Нежный, затем напуганный и дрожащий. Успокаивающее «Душенька» пробирается сквозь темноту, помутнение и страшные воспоминания. Пораненная рука сжимается чем-то тёлпым, приятным на ощупь, до боли. Мягкое прикосновение к щеке. Мама. Мама спасла.

«Что же ты делаешь, Душенька? Почему не бережёшь себя?»

«Где тебя носит, блядь? До инфаркта отца довести хочешь?»

«Мама, я в порядке». «Пап, ты плачешь?»       Мама. Папа. Тепло. Холодно.