Серебро и кармин

Хлопнула дверь Министерства, и по коридорам с гулким эхом разнёсся уверенный шаг Рональда Уизли. Его лицо было искажено смесью показной боли и тщательно выверенной тревоги. Он натянул на себя маску отчаянного мужа: бледность, осунувшиеся черты, растрёпанные волосы, будто ночь не спал. Но внутри него бурлила ярость. Глухая, раскалённая злость, грызущая изнутри, подобно яду, который он давно перестал сдерживать. — Простите… — голос дрогнул, когда он обратился к первой попавшейся коллеге. — Простите, вы случайно не знаете… где сейчас Гермиона? Она… она пропала. Я волнуюсь. Ушла из дома… не объяснив ничего. Это не похоже на неё. Он говорил с натянутой искренностью, с каждой фразой делая паузы, как будто слова давались ему трудно. Пальцы дрожали — или он хотел, чтобы они дрожали. Взгляд — затуманенный, будто на грани слёз. Люди сочувственно переглядывались, кто-то пожимал плечами, кто-то качал головой. — Я… я думаю, с ней что-то сделали, — прошептал он, доверительно склоняясь к пожилому аврору, — она стала… другой. Как будто не она. Это не моя Гермиона… кто-то её надоумил… кто-то заставил её подать заявление. Мы ведь были счастливы… ну, иногда ссорились, да, но это же брак! А она… она сказала, что я… — он выдохнул, прикрыв глаза, — что я поднял на неё руку. Вы можете в это поверить?э Сотрудница из отдела магических связей состроила лицо, полное сострадания, и покачала головой. — Никто не знает, где она? Ни малейших зацепок? — настойчиво допытывался он, голос дрожал, но теперь уже иначе — в нём нарастал металл. — Слышала, кто-то из лазарета говорил, что она зачастила к Малфою, — негромко сказала одна из писарей, с видом человека, которому нравится быть в центре сплетен. — Кажется, даже обсуждали с ним переезд… или что-то вроде того. — Малфой? — Рон приподнял брови, и на миг не смог скрыть вспышку ярости, сверкнувшую в глазах. — Драко Малфой? Серьёзно? — Ну, не знаю… это, может, просто слух… — быстро отозвалась она, почувствовав перемену в его тоне. — Они вроде как… дружили. Или не дружили? Теперь уже чёрт их разберёт. Он благодарно кивнул, проглотив ухмылку. Расправил плечи, сделал последнее усилие, чтобы снова напялить маску обиженного мужа и пробормотал: — Спасибо. Правда. Мне просто… нужно знать, что с ней всё в порядке. И, не прощаясь, вышел прочь из здания, а внутри всё кипело. Она у него. Она у Малфоя. Сначала заявление. Потом этот слизеринский ублюдок. И теперь она, видимо, живёт у него? Мысли врезались в голову с оглушительной силой. Он едва не закричал. Сердце стучало, как барабан. В висках пульсировала ярость. Грязная, неблагодарная… Он так старался быть хорошим мужем. Он прощал её высокомерие, занудство. Она должна была быть рядом. Должна была быть благодарна. А вместо этого — заявление. Унижение. Побег. А теперь Малфой. Всё внутри Рона сжалось. От омерзения. От обиды. От желания отомстить. Он не позволял себе выглядеть слабым, когда был один. Напротив — с каждым шагом по гулкому полу его решимость становилась стальной. Найду. Верну. Разрушу всё, что она решила построить заново без меня. Он выпрямился, лицо его вновь стало спокойным, даже мягким. Ложь — это был теперь его второй язык.

***

Пыльная дорожка между ухоженных живых изгородей шуршала под шагами Гермионы. Она медленно шла, будто пытаясь отмерить своими шагами хотя бы часть того хаоса, что бурлил в голове. Лабиринты сада давно стали для неё убежищем — укромным местом, где можно было перевести дух, не бояться осуждающих взглядов и предательских слухов, шепчущих за спиной. Каждый поворот, каждое перекрёстие в зелёной тиши были как метафора её нынешнего положения — заблудиться легко, а найти выход, если ты не знаешь, где оказался, почти невозможно. Кто это сделал? Кто пустил этот яд? — спрашивала она в сотый раз. Обвинения обжигали, как ледяной ветер — лживые, бездоказательные, но уже пущенные в народ, как ядовитые семена. Кто-то сказал, что она подделала документы. Кто-то — что мстит мужу из-за развода. Что ей оставалось? Кто бы выслушал её — настоящую? Она не была из тех, кто легко просит о помощи. Это чувство жгло гордость, разрушало защитные стены, но именно к Драко она пришла. Потому что он не просто слушал — он слышал. Он не отмахивался, не жалел, не смотрел с высока. В его глазах было уважение, и, что пугало её сильнее всего, — забота. Рядом с ним Гермионе становилось тепло. Спокойно. Безопасно. Но и мучительно противоречиво. Ведь она всё ещё… замужем. Формально. Юридически. И вдруг, как резкий крик в тишине, реальность прорвалась в её укромное убежище. Павлины. Обычно величественные и неторопливые, вдруг всполошились, закричали, замахали крыльями. Они метались по траве, будто чья-то злая энергия ударила по хрупкому балансу сада. Гермиона вздрогнула, инстинктивно подняла голову. Он стоял у калитки. Рональд. Высокий, мощный, выпрямленный от решимости. Лицо — каменное, губы плотно сжаты, глаза... не мигали. Горели. Пронзали. Ненавидели? У Гермионы перехватило дыхание. Словно в горло всунули горячий ком — он давил, не давал дышать. Всё в ней похолодело. Колени стали ватными, руки задрожали, хотя она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он смотрел на неё, как на свою жертву. Как на нечто, что принадлежит ему по праву. Ни капли вины в его лице. Ни капли раскаяния. Только злобная решимость. Только ожидание. Только контроль. Он не имеет права быть здесь. Не имеет права смотреть так. Не имеет права... Она сделала шаг назад — инстинктивно, неосознанно. Страх обжёг её изнутри, как огонь. В груди что-то сжалось. Словно воспоминания о боли, унижении, предательстве снова проснулись и бросились в атаку. Но за этим страхом тут же поднялась другая волна — ярость. За себя. За детей. За то, как он рушит её жизнь, когда сам давно разрушил их брак. Она вспомнила слова Драко, его руку на своём плече, его голос, обещавший: «Я помогу тебе». И эта мысль зажгла внутри искру. Гермиона выпрямилась. Не двинулась к калитке — нет. Она не собиралась подчиняться, не собиралась больше быть слабой. Он шагнул вперёд, не открывая створки, и громко произнёс: — Нам надо поговорить. Её сердце колотилось, но она ответила спокойно: — Мы уже всё сказали друг другу. Я буду разговаривать с тобой только в суде. Он усмехнулся — коротко, зло. — Суд — это смешно. Ты сама всё испортила. Но я исправлю. Слова повисли в воздухе, как ядовитые стрелы. И тогда Гермиона прошептала едва слышно, но с такой силой, словно говорила заклинание: — Уходи, Рон. Пока можешь. Он усмехнулся ещё раз. И остался стоять. Сад больше не казался безопасным. Тишина натянулась, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Всё произошло слишком быстро. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось, когда Рон, словно разъярённый зверь, перемахнул через калитку, едва не сбив её с петель. Его лицо было искажено злобой, в глазах не было ни следа былой привязанности — только безумие и ненависть. Сердце застучало с такой силой, будто готово было вырваться из груди. Она отшатнулась, споткнулась, и, не раздумывая, бросилась к дому, туда, где были дети, Нарцисса, Люциус — туда, где была безопасность. Туда, где был Драко. Но её ноги подводили. Тело не слушалось — каждый шаг казался борьбой. Паника сковала её до самого кончиков пальцев. Она не успела. Рон настиг её всего в нескольких метрах от двери. — Нет! Сильная рука вцепилась в её плечо, резкий рывок — и вот она уже летит вниз, прямо в холодную, влажную землю. Он прижал её, как охотник добычу, и мгновенно закрыл ей рот ладонью. — Молчи, — прошипел он, прижавшись губами к уху. — Молчи, дрянь! Слёзы сами собой хлынули из глаз Гермионы. Она задыхалась под его ладонью, отчаянно извивалась, старалась хоть как-то сбросить с себя его тяжёлое тело. Её ногти скребли землю, пальцы рвали траву, но тщетно. Рон был тяжелым, сильным, одержимым. Он ударил. Снова. В область рёбер — то место, где боль ещё не успела отступить после прошлого… «инцидента». Воздух вырвался из лёгких вместе с глухим хрипом. Она попыталась крикнуть, но только всхлипнула, задыхаясь от боли и страха. — Вот ты и попалась, — прошипел он, нависая над ней, дыхание его било горячим, почти липким. — Как ты посмела… как ты посмела заявить на меня?! Он говорил громко, захлёбываясь собственной яростью. Его голос срывался на визг, лицо багровело. Глаза — те самые глаза, что когда-то смотрели на неё с теплом — теперь были пустыми, чужими, как у хищника. — Ты разрушила мою жизнь! Сука неблагодарная! Я же тебя... Он осёкся, но Гермионе было всё равно. Она больше не слышала слов — только пульсирующую боль, шум крови в ушах и дикий, всепоглощающий страх. Где ты, Драко… пожалуйста... — Она не знала, слышит ли кто-то её мысли, не знала, успеет ли кто-то прийти. Всё, что она знала — она должна выжить. Для себя. Для детей. Чтобы рассказать правду. Чтобы больше никогда не позволить ему касаться её. Но Рон срывался окончательно. — Ты думаешь, я позволю тебе сбежать к нему? Ты с ним теперь, да? Вот оно как! Уж лучше убить, чем отдать! В его голосе звучала истерика. Он начал трясти её за плечи, больно, до онемения. Земля под её спиной стала мокрой от слёз, от боли, от грязи. Она попыталась ещё раз дотянуться до чего-то — хоть до чего — рукой, пальцами... И в этот момент она услышала. Где-то вдали, но приближающийся голос: — Гермиона! Драко. Рон обернулся, лицо его исказилось. В глазах — страх. Не за неё. За себя. Гермиона, почувствовав в себе последнюю крупицу сил перед потерей сознания, прошептала сквозь кровь и слёзы: — Ты опоздал, Рон. Навсегда.