Мы останемся друг для друга

Ручкой что-то вырисовывается на полях тетрадки. Карие глаза уже не сосредотачивались на бумаге, а мозг не воспринимал информацию которую говорила учитель. Никаких мыслей, только знание того — что все и всё надоело. Ненависть ко всему и всем — пожирала, отравляла с каждым днём, ещё больше одолевала – когда не получала сопротивления, тот давно поддался ей. Пустой взгляд начинает всматриваться сквозь окно, в ясное голубое майское небо, такое просторное. Облака на нём свободные, казалось сами принимают решение какой формы им быть, в какую сторону лететь.

Свободу. Жажда свободы.

Совершенно наплевав на взгляды в классе, рука вытаскивает телефон, быстро набирая пальцами сообщение – единственному человеку от которого не было противно или после которого не хотелось вызывать рвоту. Наоборот. Миша мог сравнить его: с леденцовой карамелью Halls в чёрной пачке, после которого, воздух приятно охолождал полость рта; мог сравнить с чапманом, который они вместе выкуривали по пачке в день; мог сравнить со снегопадом, снежинки которого так весело было ловить в детстве; как и с самим детством мог сравнить — беззаботным, простым, ненапрягающим. Да, Даню он сравнивал именно со всем этим. Любимые. И что, что идёт всего второй урок? Ему здесь быть не нужно, никому из них двоих — здесь быть не нужно. Они сами это знают, без обсуждений. Планов на будущее – нет. Планов на жизнь – нет. Обратное сообщение не заставляет долго ждать, отправлено в ту же минуту. Где-то, среди соседних классов, сидит парень, что также не придаёт внимания ни кому кроме одного человека. Это не пойти грабить банк, если кто-то из них предложит; это не пойти на край света; это не смотреть в одну сторону жизни; это не договаривать предложения. Больше, это куда больше. Это смотреть в глаза – по особенному; это чувствовать чужое сердцебиение как своё; это выделять лишь одного его; это когда других людей не существует кроме одного; это на подкорке понимать все действия, читать мысли как открытую книгу, видеть всё на сквозь; это не должно и обсуждаться, ведь как запрограммированные друг под друга; это умереть. —Можно выйти? Я не хорошо себя чувствую, – поднимая руку чтобы сразу заметили, Тимофеев придумал очередную причину чтобы уйти. Вздохнув, учительница оборачивается смотря недовольно, —И который раз за эту неделю ты себя плохо чувствуешь? Что на этот раз болит? «Ебать вас не должно, из-за чего я себя плохо чувствую и что у меня болит» – быстро проносится мысль в голове, также быстро парень хватает портфель и выходит из кабинета, направляясь к выходу из здания. Он уже отпросился и причину сказал, а почему и зачем – волновать не должно. Мог и не спрашивать, ведь так уже делал – просто молча уйти. Ламбарди ещё не вышел, значит отпрашивается, поэтому ожидает его, облокотившись о школьный забор, наугад ощупывает нижний отдел рюкзака, он достаёт пачку сигарет шоколадного Чапмана. «Чёрт, последняя. Выкурят напополам. Придётся дожидаться.» Открывает их переписки, в многочисленный раз прослушивает голосовые, одно из которых даже скачано в плейлисты на ряды с общей любимой музыкой, которое никогда не должно включится в общее прослушивание, снова прослушивает хоть и знает все слова наизусть. Даня всегда был нежнее, а когда решил «по правильному» признаться в чувствах записывая всё в голосовом сообщении, от этого даже Миша был в своеобразном шоке. Тимофеев ничего не ответил на это. Он бы и сейчас не сказал что-то о «влюблённости» и не задумывался об этом. Зачем? Пошла нахуй эта серьёзность и осознанность, эти обдуманные действия и решения. Тот и сам знает что он его любит. Признаваться, чтобы что? «Отношения» – ему не нужны, всё и так устраивает.

Нет! Конечно нет! Он просто путаться в этом не хочет. Сложно. Это – не страшно, это – не стыдно, это – «ну... ааа... ага» Но запись то, прослушана много раз, ему то это нравиться слушать, приятно знать что человек из «тех самых» тебя любит. Именно поэтому, тяжело вздыхая и вспоминая об «ответственности» за это, он устало улыбается.

Думать об «отношениях» – сложно.

Хотелось бы чтоб всё было проще...

Как тогда, всё резко понять.

Проснувшись в обнимку с унитазом (блевали в одно место), в неизвестной квартире, где на полу валялись тела. Спали. Кто-то спал друг на друге, они как и квартира пропитанные дешёвым алкоголем. Для Миши с Даней это был первый действительно перепитый случай. Два мальчика подростка, наверное, должны казаться редкостью на подобных «слётах на хате». Ключей не было, а искать хозяина квартиры – пустая трата времени, повезло с первым этажом. Ранним, ещё холодным сентябрьским утром, скитаться. Найти магазин 24 часа, закупиться дошираком, с трудом вернутся через окно обратно на «слёт на хате» чтобы добыть кипятка. Встретитить ужасно пьяного парня, которого стошнит в раковину. От отсутствия желания видеть пробуждение пьяных тел, снова выйти через то же окно, подоконник оставит на себе след изношенных кросовок. Забрать с собой вилку и делить её на двоих. Если бы взяли две, было бы слишком много, они не настолько «зажрались», чтобы от наглости две взять, а пропажу одной никто не заметит.

А воспоминание начиналось с прилепшей щеки к сидушке унитаза, хотя до сих пор тепло вспоминается...

*** Прошло двадцать минут, если не больше, наконец-то из школьных дверей быстро выходит Даниэлиус, завидев парня, он направляется в его сторону сменяя быструю ходьбу на медленный шаг. —Ой, блять... От неё хрен отпросишься, – на выдохе Даниэлиус ворчит на причину своего опоздания. —Ты у меня прям правильная принцесса, – любя даёт нелепое прозвище. Но можно ли Ламбарди назвать правильным, если он, всё же сбежал со следующих уроков? Нет, но всё же правильней, —Меня тоже не отпустили, я молча встал и вышел, – «нашёл чем гордиться». Миша, пафосно затыкает приоткрытый рот парня зажжённой сигаретой. Тот закатывает глаза, не придавая внимания гордости Тимофеева за себя, но придаёт внимание его внешнему виду. —Ты себя давно в зеркале видел? Хотя мне кажется ты в нём уже не отражаешься, – придерживая сигу зубами, Даня ели внятно выговаривает. Ложа ладонь на щёку и чуть оттягивая кожу, чтобы лучше рассмотреть синяки от недосыпа под глазами, —Тебя как-будто неделю пиздили. Ты как машина с фонарями ходишь. Живой вообще? —Ой, да блять, – протягивает. Не в первый раз он это слышит в свой адрес, и точно не в последний, —Опять нотации читать будешь? Пошли уже. С наигранной злобой откидывает от своего лица руку парня, Миша забирает сигарету тут же затягиваясь, его очередь. *** —Давай ко мне? - предлагает Даниэлиус. —А родители? —Опять в свой колхоз умотали, никого нет. —Ты прям взрослый мальчик, тебя родители уже одного оставляют? – растрепав мягкие волосы на макушке парня, Миша посмеивается со своей же шутки. На лице Дани тоже виснет улыбка, он любит, может и глупые, но милые прозвища. Снег шумно хрустит под ногами, а ноги приятно слегка проваливаются в него. Зима хорошее время года. Холодно, но чья-то теплота, делает жарче чем в аномальную жару лета. На улице ещё светло, солнце ярко слепит, заставляет щурится и глупо растягивать улыбку. Люди торопятся, почти бегут и осуждающе смотрят, стараясь за несколько метров обходить шумных и как маленьких толкающихся в сугробы «взрослых» парней. И кто придумал подростков называть «взрослыми», так ещё и ругать их за глупое хулиганство?

«станьте хмурыми и серьёзными, будьте сдержанней!» — ну уж нет!

Так и не добравшись до дома одного из них, парни отправились на реку. Идти до неё не долго, менее получаса. В январе, после зимних каникул, лёд ещё твёрд. Это также доказывают около пяти мужчин среднего возраста, что приходят рыбачить. Они будто живут у этих лунок, а не приходят к ним, это бы объяснило почему каждый раз кто-то здесь есть. «Словно маленькие дети» ментально понимая друг друга, Даня и Миша начинают лепить небольшого снеговика. Руки без перчаток сильно краснеют, мёрзнут до такой степени что пальцы согнуть сложно, но всё это в процессе не важно, даже приятней что-ли. —Жаль без носа получился. Моркови то нет, – любуясь общим творением, Тимофеев вновь находит к чему придраться. —Ну, почему нет, есть одна, но она не для снеговика, – глупо лыбясь Ламбарди за плечо приобнимает, ждёт реакцию, которой конечно же добивается, в виде резко изменившегося выражения лица. Уже успело стемнеть. Не стоит забывать ещё одно погодное явление зимы — ночь длиннее дня. Но это больше плюс чем минус. Серые панельки домов, свет из окон, светящиеся искрами сугробы, пар сигарет кажется больше, потому что выходит вместе с дыханием, рядом идёт любимый человек, всё это добавляет чего-то особенного, чего-то своего. Они ещё подростки, но точно умнее многих взрослых, как-бы абсурдно это не звучало. Они есть и останутся друг у друга, чтобы не случилось. «То» – что происходит между ними – не идеал и уж точно не то к чему уверенно стоит стремится, но всё познаётся в сравнении, тогда-то, сомнений не будет что «то» – не в самых нижних рядах из возможных. Они проходят в квартиру вместе с уличным холодом. Низкая температура, оставила свой след на лицах – в виде красных от мороза щёк и ощущения льдинкок где-то внутри. На всякий убедившись, что в квартире кроме них никого нет, с облегчением проходят. Данил по опыту знает – Миша домой не хочет, даже не то чтобы не хочет – на это нет причины, здесь успело всё стать родней и привычней, потому протягивает для него домашнюю одежду, снова делясь своей. Свет так и не был включён, только через несколько минут загорается экран телевизора, канал которого отображает какой-то детский мультик. Тимофеев мягко падая уваливается, близко прижимается, от него чувствуется ещё не успевшее согреться тело. Смотрит в глаза, не в первый раз словно изучает лицо, рассматривая весь рельеф кожи и черты. Медленно приближается, аккуратно прикасается своими губами к его, чуть зажимает их, чувствует пересохшие, чуть потрескались от холода. Отвечают с ещё большей инициативой, желая приблизиться так – чтобы и миллиметра не было. На столько близко – что нижнюю губу сильно прикусывают, зажимают. Ещё ближе – носы ударяются; ближе – сравнимо со страстным танцем. Поцелуй – это искусство, жажда – которую невозможно утолить. Это – их. Они смотрят друг другу в глаза. Миша выдыхает, и в выдохе читается многое – уверенность в надёжности, защите, спасении, благодарности, утешение. Он утыкается лбом в грудь, не в силах держаться, доверяя расслабляется. Тело немного ноет, как после изнурительной тренировки. В квартире темно, но свет включать не собирается. Зависимость разбудила ранним утром. Курить. Накидывая куртку на лёгкую футболку, Миша выходит в подъезд, спускается по лестнице к окну. Там, уже привычная пепельница – пластиковая упаковка из под сливочного сыра. Смотрит в окно: чёрное и без звёзд небо, из него валит снегопад, снежинки хлопьями спускаясь танцуют вальс. Затягиваясь, табак неприятно отдаёт в голову, так и мысли неприятно отдали в голову воспоминаниями. Тимофееву сложно спать. Может уснуть «за компанию», но не по собственной инициативе. Пару часов, не больше. С Даней они гуляли по ночам, обходя весь город, играясь, валяясь в сугробах или на песке, в зависимости от времени года. Вместе встречали рассвет, вместе провожали закат. Как и сейчас... Дверь квартиры открывается, из неё выходит Данил, спускается по лестнице, каждый шаг издаёт ширкающий звук от каждой ступени. Тимофеев протягивает новую сигарету, поджигает. —Помнишь как мы выкурили первую сигарету? – Даня проводит рукой по грязному поддоконику, обводит пальцами трещины и там где слезла краска. —Помню. Но моя первая была до нас, лет в семь или в восемь, может вообще в пять, – не отрываясь от наблюдения за снегопадом, Миша на выдохе говорит. Не докурив до конца сигарету, Ламбарди тушит её об оконную раму, выкидывает в пепельницу. Обходит сзади, обнимает. Позволять обнимать себя со спины – признак доверия, от понимания которого приятно, «тебе – доверяют». —Такой холод ужасный. Пойдём домой, отгреешь меня... – Тимофеев не видит, но Данил уперевшийся лбом в его плечо, наверняка опять по своему лыбится. —Не нужно было выходить ко мне без куртки, – вдыхая в последний раз, выкидывает окурок. С трудом сдерживает такую же глупую улыбку, – Пошли, замёрзший, отогреваться будешь. *** Нет выбора. Они вместе – не раздельно. Они – не должны, но будут вместе в любом случае. Они – не должны, но пойдут на каждую глупость и для них – это не будет глупостью. Они – вместе. —Поехали. Я взял деньги, – Миша резко заходит в комнату, говорит, и также быстро выходит и обувается уже в коридоре. «Куда?», «Зачем?» – вопросов нет. Автобус едет. Он их увезёт на окраину города. Подальше отсюда. И минуты больше не хочется здесь находится. Яркие лучи солнца светят, чётко отображая вид окон на полу. Автобус пустой, специально для них. Телефоны лежат дома, на прикроватной тумбочке, они им больше не нужны. Поле. Бескрайнее поле зелёной травы – май же. Место, где видно как солнце заходит за горизонт. Выскакивая из автобуса, бегут по этой поляне. Они не вернуться. Желание почувствовать себя свободными – сбылось. Они бесятся, играются – всё как дети, катаясь по траве, обнимаясь, плетя из стебельков что-то незамысловатое, громко крича. Как собаки, которых вечно держали на привязи, как дикие кони, которых отловили и держали в стоилах, как малые дети. Падая на землю от бессилия, тяжело дышат, смотрят на почти ушедшие солнце. Это было последнее. Тяжёлое, спутанное дыхание от быстрых, рваных поцелуев, целоваться как слепые, наугад проходясь по гумам, щекам, подбородку. Руки сжимают плечи и спину, другие сжимают предплечья. Тени почти как в незамысловатом танце, сливаются, освещаются на удивление яркой луной. Только на едине друг с другом, они действительно могут по настоящему быть счастливыми. —Дань, я знаю, что этого не говорил, я тебя люблю. Теперь, я точно могу быть в этом уверен, – Миша целует. Берёт Ламбарди за руку, сцепляется пальцами, поднимает вверх, перехватывает за запястье. В глазах глубоких тонет. Пора. Они оба об этом знают. Знают что сделают это, знают что наслаждаются друг другом в последний раз, знают что любят. Этот мир слишком мал для них. В этом мире для них нет места. Эта жизнь слишком коротка для них. —Ты знаешь, я тебя люблю не меньше, – кивнул, дал согласие, Миша достал канцелярский нож. Правой рукой держа запястье парня, левой готовясь делать порез, медлит, —Давай. Чего ты? —Не хочешь выкурить последнюю сигарету? – Тимофеев нервничал, но пытался этого не показывать. Это из-за него они сейчас здесь, это из-за него он держит в руке нож, это из-за него всё началось. Он мог предотвратить «это»! Ничего бы не было! Кого ещё винить, если не себя? —Миш, успеем ещё. Давай. Он просит, просит сделать это! Не стоило во всё это лезть, ничего бы не было! Конечно, можно сказать что он передумал, что он не будет этого делать, но всё зашло слишком далеко для того чтобы остановливаться, их уже не вернуть обратно. Не сделает Миша – Данил сделает это сам. Прерывисто выдыхая. Смирился. Лезвие глубоко впивается, режет как масло. Кровь из руки выступает. Даниэлиус морщица, глубоко выдыхает, —Видишь? Не сложно. Заканчивая порез почти на локтевом сгибе, он резко переключается на себя, закатывает рукав синего свитшота, делает такой же глубокий порез себе, —Да. Не сложно. Руки переплетаются, кровь сливается, капает на зелёную траву. Даня смотрит на лицо Тимофеева, в глаза, —А ты, до сих пор выглядишь как зомби. Так и не успел выспаться... Два тела найдут не в самом лучшем виде. Среди безграничного зелёного поля, их тела будут лежать в обнимку. Им точно на всё уже будет всё равно, за это можно не волноваться. Похуизм – дошёл до предела. Любят не сердцем, а мозгом, мыслями, действиями, привязанностью, самодовольствованием, не сердцем. Сердце не любит, а бьётся в твоём теле.