Лигия и Крампус

Дом был огромный: с несколькими портиками; с собственной винодавильней, маслодельней и большой пристройкой для всевозможной прислуги. С южной стороны дом окружали виноградники, с западной – миндальные сады, а с восточной – оливковые рощи. Крампус прилетел с севера. Приземлившись в портике, который выходил на залив, Крампус надеялся быстро попасть в детскую, но не тут-то было. Пришлось в темноте пробираться по длинному коридору, где на каждом шагу попадались дверные проёмы, прикрытые тканевыми завесами. В том же коридоре Крампус встретил рабыню с фонарём. Прежде, чем она успела закричать, Крампус усыпил её одним движением когтистой лапы. «Какой же я похититель детей, – думал Крампус, – если няньку не усыплю?» Старая дура повалилась на пол, как от удара по голове, и Крампус пошёл дальше. Из коридора он попал во внутренний дворик с фонтаном. Колонны вдоль галереи были увиты зеленью: так римляне украшали дома в честь зимних праздников. Статую в центре фонтана тоже украсили: на очередного Гермеса или Адониса нацепили венок из мандариновых ветвей с плодами. Крампус пересёк внутренний дворик и пошёл по следу. Аромат миндального печенья ощущался явственно, однако запах ребёнка был какой-то странный: не такой, как обычно, а с неприятной примесью… От галереи отходили комнаты: с одной стороны – библиотека, с другой – огромный зал, который связывал внутренний дворик и остальную часть дома. Рядом располагалось ещё несколько помещений; проёмы, как и в предыдущих комнатах, укрывали завесы. Крампус приблизился к одной, к другой, к третьей и – вот оно! – обнаружил то, что искал. Обрадованный, он прислушался: из комнаты раздавался тихий хруст. Крампус резко отдёрнул завесу и ворвался к комнату; жертва уже облизывала пальчики. Увидев Крампуса, она так и застыла с открытым ртом; глаза её расширились от ужаса. Она, вероятно, хотела закричать, но не могла выдавить из себя ни звука. Оглядев жертву, Крампус пришёл в недоумение: создание было милое, хрупкое, но уже совсем не ребёнок. «Неужели опять ошибся?» – пронеслось у Крампуса в голове. Позади жертвы стояли прялка с рукоделием и деревянное кресло. Пряха явно отвлеклась от работы ради лакомства: на столике перед ней лежали крошки и высился кувшин, из-за которого выглядывала металлическая кружка. Не веря своим глазам, Крампус прошёлся по комнате: что, если непослушное дитя притаилось под мраморной скамьёй, укрытой шёлковым покрывалом? Что, если ребёнок спрятался в огромном сундуке у стены? Крампус подошёл и открыл сундук: там лежали только золотые римские монеты, а ребёнка не было, как не было его и под скамьёй. Ошибиться Крампус не мог: повсюду горели бронзовые светильники с разноцветными стёклами, освещая каждый угол. Чуть поодаль виднелся проход в следующую комнату. Воодушевлённый тем, что наконец-таки найдёт непослушного ребёнка, Крампус поспешил туда – но вдруг замер на месте. Из комнаты доносился аромат нарда: один из самых омерзительных запахов, которые только приходилось встречать Крампусу от германских земель до самого Египта. «Гадость!» – подумал Крампус. Ему сделалось так противно, что он не двинулся бы с места, даже зная, что в соседней комнате прячется самый непослушный ребёнок в мире. Тем временем пряха, которая всё это время стояла как вкопанная, осенила себя крестным знамением. Крампус вновь оглядел её: на пальчике блестел обручальный перстень. «Молодая матрона», – сообразил Крампус. – Кто ты? – внезапно спросила матрона. – Ты явился искушать меня? Крампус обомлел: таких вопросов ему ещё не задавали! К тому же, матрона спрашивала будто бы с надеждой, что совсем озадачило Крампуса. – Я пришёл за непослушными детьми, – сказал он. – Тут есть непослушные дети? Матрона отрицательно замотала головой. – В таком случае, – проговорил Крампус, – я тут по ошибке. Тебя, наверное, не так давно можно было бы назвать ребёнком, вот я и обознался. Старею… – А сколько тебе лет? – внезапно спросила матрона. Крампус ощутил ещё бо́льшее изумление, чем прежде. Несостоявшаяся жертва, похоже, оправилась от шока и теперь смотрела на гостя спокойным, заинтересованным взглядом. – Я старше, чем горы, – ответил Крампус. – А ты что же, совсем не боишься меня? Смотри, какие огромные у меня рога! И он демонстративно потряс головой. – Рога – это ничего, – засмеялась матрона. – Если, конечно, тебя не привязывают к ним голую перед несколькими сотнями человек. Тут Крампус и вовсе остолбенел: какая, однако, странная молодая особа! – Знаешь, – продолжала матрона, – я видела в жизни много такого, о чём страшно даже подумать. Меня едва ли напугаешь очередным сатиром – к тому же, ещё и трезвым. «Как это она поняла, что я трезвый?!» – мысленно возмутился Крампус. Хотя на самом деле оскорбительно было то, что молодая женщина беседовала с ним на равных, без тени испуга и почтения. – Не обижайся, – сказала матрона, сообразив, что задела гостя. – Ты, правда, немного похож на сатира, но совсем чуть-чуть… А зачем тебе непослушные дети? – Я наказываю тех, кто плохо себя вёл, – объяснил Крампус. – Запихиваю в мешок и уношу в своё логово. – Я очень плохо себя вела, – неожиданно призналась матрона. Потрясённый, Крампус умолк. В сиянии светильников он заметил, как её щёки залились пунцовым. – Иногда мне кажется, я хуже всех на свете, – продолжала она. – Все думают, я такая благочестивая и добродетельная, но это совсем не так… Ты же демон, тебе я могу рассказать? На самом деле во всей Империи едва ли найдётся женщина более развратная и похотливая, чем я. О, какая же я грязная! Прав был насчёт меня Крисп! Теперь, наверное, он восседает в сиянии одесную Христа, пока я тут придаюсь разврату и целыми днями о разврате думаю… О как же это всё грешно и сладостно! Матрона прикрыла глаза и сделала глубокий вдох; она говорила с таким чувством, что Крампус не понимал, сожалеет она о своей порочности или, наоборот, ею наслаждается. «Эта дура что, помешанная?» – подумал Крампус. Он снял мешок со своего плеча и бросил его на пол перед матроной. – Полезай, – сказал Крампус, указывая на мешок, – раз ты такая плохая. Матрона захлопала на него большими голубыми глазами. – Нет, – спокойно отозвалась она. – Вот и не придуривайся, – проговорил Крампус, подбирая мешок, чтобы повесить обратно. – Думаешь, нашла свободные демонические уши? О том, какая ты похотливая, инкубам будешь рассказывать. А у меня, знаешь ли, специфика другая. С этими словами он хотел уйти. – А это тебе зачем? – вдруг спросила матрона. Крампус посмотрел туда, куда она указывала: на поясе у него висела плеть. – Сама догадайся! – раздражённо воскликнул Крампус. – Я догадываюсь, – тихо произнесла матрона, и глаза её заблестели. – Дай взглянуть? – Ещё чего! – запротестовал Крампус. – Ты хоть знаешь, что это такое? Она из кожи самого Кайзервольфа, древнего божества Чёрнолесья. – Ну пожалуйста! – взмолилась матрона. – Видишь ли, мы отказались от пути насилия, больше не наказываем рабов, и теперь у нас дома нет ни плетей, ни розог. Но, знаешь, иногда мне так хочется, чтобы нашлась хотя бы одна плеть… Она вновь прикрыла глаза и сладострастно вздохнула. Крампус молчал: ему было не по себе. Тем временем хозяйка деловито приблизилась к мраморному столику возле стены, открыла шкатулку, вынула оттуда небольшой свёрток и направилась к выходу. – Конечно, есть плети в конюшне, – сказала матрона, разворачивая ткань и укладывая её на полу под завесой. – Но, если их кто-нибудь возьмёт, это сразу заметят. К тому же, они такие грубые – а твоя будто игрушечная… – Что ты делаешь? – перебил её Крампус. – Зачем ты положила кусок ткани у порога? – Это отрезок одеяния святого Петра, – объяснила матрона, возвратившись к Крампусу. – Ты теперь отсюда не выйдешь. Крампус похолодел: последняя фраза показалась ему дурной шуткой. «Нежели какая-то тряпочка помешает мне покинуть это проклятое место?» – подумал он с нервным смешком. Крампус сделал несколько шагов к дверному проёму – и вдруг, почти у самого выхода, его ноги будто окаменели, а горло сжалось само собой… Крампус едва сумел отступить; понемногу судорога ослабла. Обезумев от ужаса, он принялся набирать воздух в лёгкие, чтобы отдышаться. – Видишь? – спросила матрона. – Ах ты погань! – вскричал Крампус. – Я сейчас возьму эту плеть и буду хлестать тебя до тех пор, пока ты меня не выпустишь! – Зачем? Я сама себя отхлестаю. От неожиданности Крампус осёкся. «Точно помешанная!» – пронеслось у него в голове. Попутно он осмотрел комнату: где-то должен был находиться ещё какой-нибудь выход. Однако в помещении, как и во многих комнатах римских домов, не было окон. Тогда Крампус взглянул на завесу, из-за которой проникало зловоние… Отчаявшись, он готов был броситься даже туда. – Там спальня, – подсказала матрона, – окошко совсем маленькое, ты не пролезешь. Крампус вперился в неё взглядом, полным ярости. – Я тебя выпотрошу! – воскликнул он. – Не советую приближаться ко мне с таким намерением, – отозвалась матрона. – Смотри. Она взяла со столика кувшин, налила оттуда в кружку и брызнула Крампусу на грудь. Крампус не сразу почувствовал боль и запах жжённой шерсти, а когда почувствовал, в ужасе принялся бить себя, чтобы потушить. – Что это?! – заорал Крампус. – Святая вода, – ответила матрона. – Видишь ли, я всегда молюсь, когда занимаюсь рукоделием, а рукоделием я занимаюсь постоянно – особенно, когда от плотского томления в глазах темнеет и в животе болит… Но не могу же я вот так запросто сказать об этом супругу! Он точно решит, что я распутница! Хотя он, конечно, знает… Ну и вот, я целыми днями начитываю, пока он хозяйством занимается, а кувшин рядом стоит. У меня этой воды ещё много. Место, куда попали несколько злосчастных капель, болело. Осмотрев его, Крампус увидел, что там появились язвочки, которые будто бы увеличивались. Поражённый, он так и стоял, содрогаясь от гнева и ужаса; хотелось подойти и оторвать матроне голову, но двинуться Крампус не смел. Матрона была даже не ведьмой, а чем-то похуже. – Ах ты гнусная дочь Йормунганда! – вскричал Крампус. – В следующий раз я приду к тебе с целым полчищем злобных ветте, и мы вырвем твою печень! – Ты, наверное, обижаешься из-за ожога? – спросила матрона, обнимая кувшин. – Мне просто показалось, ты собирался напасть на меня, вот я и брызнула. Но, если ты не собирался напасть, то извини, пожалуйста… Если хочешь, я дам тебе мазь. – Будь ты проклята, позорная роггенмеме! – не унимался Крампус. – Немедленно отпусти меня, иначе пожалеешь! – Ты хочешь уйти? – удивилась матрона, и лицо её сделалось печальным. – Не уходи, пожалуйста! У нас так редко бывают гости… В эту глушь даже Карринат не доехал. Давай лучше я тебе что-нибудь расскажу? Говорят, нужно проповедовать слово божье даже недостойным тварям. Хотя кто я такая, чтобы проповедовать? Я и сама недостойная тварь! О, какая же я нечестивая… – Заткнись, подлое отродье Уробороса! – оборвал её Крампус. – Пускай твои рабы тебя выслушивают, а я не собираюсь! – О, нет, – возразила матрона. – Рабы думают, я всегда в религиозном экстазе: вроде как праведница. Не могу же я их разочаровать! Хотя, если честно, я с этой праведностью так извелась, когда мы только-только сюда переехали... С другой стороны, конечно, и Марка можно было понять: как ему сношать мученицу? Но, слава богу, он у меня с приветом, так что теперь всё в порядке. Крампус умолк, обессиленный. Таких, как эта матрона, он ещё не видел. – Отпусти меня по-хорошему, – вновь произнёс Крампус, но уже надломленно, без всякой надежды. – Я не буду слушать твой больной бред! – Я вижу, ты всё-таки сердишься из-за ожога, – сказала матрона. – Хочешь, я в качестве извинения подарю тебе кратер вина или масла? – Лучше бы непослушное дитя! – воскликнул Крампус. – Дитя не подарю, – засмеялась матрона. – Ты забавный. А вообще, тебе ещё мало досталось – не так, как тому бедолаге с кладбища! Мы с мужем пошли гулять однажды вечером, и на нас напало какое-то существо. Марк, понятное дело, бросился меня защищать, а у меня фляжка была с собой – ну, я и вылила… Тогда-то я и узнала, что вода святая! Мы существо добили, потому что оно сильно мучилось. Я этим, конечно, не горжусь… Хотя мясо у него вкусное. Рабыни так испугались, когда мы принесли его на кухню! Даже готовить не хотели. Но мы заставили их помолиться, и они послушались. Я, как из тюрьмы вышла, всё ем: рада любой трапезе, посланной господом к столу моему. Крампус нервно сглотнул; беднягу вновь охватил ужас. Ему вовсе не хотелось оказаться на столе у безумных супругов, которые запросто убили и сожрали какую-то местную нечисть. Внезапно он ощутил такое отчаяние, что не было уже сил ни потрошить матрону, ни даже с ней пререкаться. – Тебе нравится плеть, верно? – глухо спросил Крампус. При слове «плеть» матрона вскинула на него глаза и покраснела. – А можно взять потрогать? – робко спросила она. Крампус ей не поверил: казалось, матрона обязательно оставит плеть себе, как только та окажется у неё в руках. – Ты хоть знаешь, какой ценой мне досталась эта плеть? – воскликнул Крампус. – Я победил дракона Фирнекрага, чтобы добыть проклятое золото, а потом предстал перед самой Хель! Он, конечно, умолчал о том, что на торце рукоятки плети была вырезана руна, которая защищала держателя от любой нечисти. А поскольку Крампус и сам являлся нечистью, он знал: обладая плетью, матрона сделается для него в несколько раз опаснее. – Ну пожалуйста, – тихо сказала она. – Я понимаю, эта вещь дорога́ для тебя, но обещаю быть аккуратной. – Ты же не просишь её в обмен на мою свободу? – уточнил Крампус. Матрона изменилась в лице: на нём отразилось праведное удивление. – Что ты такое говоришь? – произнесла она. – Мне, конечно, очень нравится плеть, но не могу же я заниматься вымогательством! Не этому учил Христос. «Может, и вправду рискнуть? – подумал Крампус. Матрона, вне всяких сомнений, была самым извращённым, безумным и коварным созданием из всех, кого он встречал в своей жизни. Однако она вела себя дружелюбно: предлагала мазь, вино и масло. К тому же, несмотря на больной, изощрённый ум, в этой молодой патрицианке ощущалась странная наивность. – Хорошо, – согласился Крампус. – Я дам тебе плётку посмотреть, а ты меня за это отсюда выпустишь. Идёт? – Конечно! – воскликнула матрона. – Не собираюсь же я держать тебя тут всю ночь! Да и муж совсем скоро вернётся из терм. Крампус отстегнул плеть. Матрона сделала шаг вперёд и протянула руку. В какой-то момент Крампус понял, что может схватить её, но не решился: во второй руке матрона держала кувшин. Глаза её горели, как у ребёнка при виде корзины сладостей; совершив над собой усилие, Крампус вложил плеть в протянутую ладонь. Матрона улыбнулась. Она отошла немного, поставила кувшин на столик и принялась восхищённо разглядывать добычу, пропуская плеть между большим пальцем и остальной кистью. Крампус наблюдал эту сцену, едва дыша: только бы чокнутая на него не набросилась! Однако матрона, похоже, и вовсе забыла о его существовании. Ещё некоторое время она любовалась плетью, как иная женщина любуется шёлком или драгоценностями; потом она взяла плеть в правую руку и перекинула через левое плечо, дотронувшись до лопатки. – Какой удобный хват! – воскликнула матрона. – И размер, что надо! – Ты что делаешь? – спросил Крампус. – Ты когда-нибудь слыхал об усмирении плоти? – отозвалась матрона. Крампус умолк: для него это было как-то чересчур. Тем временем матрона продолжала развлекаться: примеривалась, докуда может достать… «О да, я такая грешная! – бормотала она. – Изыйдите, нечистые помыслы!» «Когда уже эта бестия угомонится, Хель её подери? – думал Крампус. – Ну что за полоумная дочь бруннмига?» Однако матрона, казалось, только входила во вкус: её щёки разгорались, а глаза сияли всё ярче. Крампус начал бояться, что плеть она уже не вернёт. Пока он размышлял, матрона придумала кое-что новое: в какой-то момент она остановилась на несколько секунд, а потом вдруг размахнулась – и ударила по мраморному столику со всей дури… От неожиданности Крампус вздрогнул. – Лежи смирно, язычник-насильник! – сказала матрона, будто бы к кому-то обращаясь. – Я научу тебя молиться и каяться! Она ударила во второй раз; Крампуса опять передёрнуло. Пока матрона делала вид, что хлещет себя, Крампус ощущал стеснение; теперь же ему стало совсем жутко. – Вижу, ты не только свою плоть укрощать собралась, – заметил Крампус. Отвлекшись, матрона устремила на него взгляд и слегка улыбнулась. – Не только, – призналась она. – Тут есть ещё кое-кто, кому следовало бы преподать урок смирения. До Крампуса, наконец, дошло, что говорила она о собственном супруге. «Тот самый «Марк с приветом», – догадался Крампус. – Все они тут с приветом!» – А он, этот язычник-насильник, сопротивляться не будет? – уточнил Крампус. – Конечно, будет! – засмеялась матрона. – Он всегда сначала сопротивляется, такой уж человек. Но в конце концов он сделает всё, что я скажу. Она произнесла эту фразу весело и спокойно. Крампус даже немного пожалел бедолагу Марка: тот, видать, был совсем уж блаженный дурачок. – Ты хотя бы стоп-слово для него придумай, – посоветовал Крампус. – Зачем? – удивилась матрона. – Я сама решу, когда он дойдёт до нужной степени кротости, чтобы я вознесла его в обитель райскую. Крампус умолк, содрогаясь от того, какие глубины безумия могут скрываться внутри симпатичной женской головки. Тем временем матрона, потупившись, тихо продолжала: – Помпония научила меня кое-чему… Я раньше и помыслить не могла о такой мерзости! Как мне теперь славить имя господа этими же устами? Да и сложно поверить, что Помпония – благочестивая, добродетельная Помпония! – занималась таким непотребством… Теперь-то понятно, почему её муж Авл Плавтий на других женщин не смотрел. Марк потом перед ней на коленях ползал, чтобы она меня ещё чему-нибудь научила… Она виновать потупилась. Крампус догадался, что матрона говорила про вполне себе невинные ласки, которые почему-то казались ей верхом распущенности. – Могу представить, – сказала матрона, – как вопиют небеса о моём разврате, с какой печалью и гневом взирают на меня мученики! Крисп, наверное, так и радуется: «Я вам всегда говорил, какая она блудница вавилонская!» – А вы погасите свет, – посоветовал Крампус, – чтобы эти ваши друзья вас не видели. – Ну уж нет, пускай смотрят! Мне тогда ещё более стыдно и сладостно… О, какое же это бесчинство: предаваться греху в ночь светлого праздника, когда всё в мире славит имя господа! Она умолкла, теребя плётку ногтем. Крампус хотел сказать, что можно просто не предаваться греху в ночь светлого праздника, но прикусил язык. Если это решение так и не пришло матроне в голову, то уже и не придёт. Действительно: нельзя же просто взять и не отстегать мужа плетью в ночь светлого праздника… Ерунда какая-то! Внезапно до Крампуса дошло: матрона просто придуривалась. – Слушай, – обратился к ней Крампус, – все эти твои завывания о порочности… Это же просто кривляние скучающей аристократки, да? Матрона тут же вскинула на него взор. – Как ты можешь обвинять меня в кривлянии? – возмущённо проговорила она. – Я и вправду осознаю своё несовершенство перед господом! – А в чём несовершенство-то? – простодушно спросил Крампус. – В том, что живому существу положено дышать, есть и сношаться? Её красивые черты вытянулись от изумления. – У Павла написано, что соитие – грех, – заявила матрона, – и только по слабости можно жениться и выходить замуж. – Ну ты же вышла. У тебя, получается, всё в порядке. Матрона вздохнула. – Ну, поэтому-то я и не совсем падшая, – сказала она. – Хотя, когда Пётр говорил «Нет греха в любви вашей», он-то не знал подробности… – Я тоже не хочу знать подробности, – признался Крампус. – Не моё это дело. И я не понимаю, почему это должно касаться Петра, Павла и ещё кого-либо, кроме вас. – Апостолы несли слово божье! – То есть ваше божество такое злое, что карает за естественные потребности? – Да нет же! Наш бог добрый, милосердный. Он есть любовь! – Тогда почему, когда речь заходит о том, чтобы эту любовь практиковать, вы кричите, как это богомерзко? – Да не эту любовь! Бог есть любящая доброта! – То есть любящая доброта исключает, что наслаждаться друг другом – это нормально? Матрона осеклась и часто захлопала на Крампуса глазами. – Ты просто демон и ничего не понимаешь, – заявила она. – Возможно, – пожал плечами Крампус. – Но живое всегда будет вести себя, как живое. И сношаться ему не запретит никакой Павел. Матрона сконфуженно притихла, надув губы. Ещё некоторое время оба молчали; наконец, Крампус решил, что пора убираться восвояси: он и так заболтался. – Я, пожалуй, пойду, – сказал Крампус. – Ты уже наигралась с плетью? Матрона пронзительно уставилась на него – так, будто хотела что-то сказать, но не решалась. – Уже уходишь? – робко спросила она. – У тебя, наверное, много дел? – Очень много! – соврал Крампус. – Послушай, я тут подумала… – неуверенно начала матрона и внезапно умолкла. Крампус забеспокоился: матрона мялась, явно не желая отдавать чужую вещицу. Он уже начал мысленно возмущаться людскому вероломству и жадности, как вдруг матрона подошла к сундуку, распахнула его и сказала: – Я подумала, ты мог бы взять деньги. Её фраза возмутила Крампуса ещё больше; то, что матрона предлагала свои жалкие человеческие деньги за плеть из кожи священного Кайзервольфа, показалось ему оскорбительным. «Ах ты богатенькая избалованная дрянь! – подумал Крампус. – Думаешь, всё продаётся и покупается?» – У тебя нет столько золота, – произнёс он с достоинством. – Эту плеть наделила силой сама Хель! Матрона изумлённо приподняла брови, и тут же, сообразив, поспешила его успокоить: – Ты всё не так понял! Я не пытаюсь купить у тебя плеть, а всего лишь хотела бы – как бы это правильно выразиться? – взять её в аренду, понимаешь? Ты оставил бы у меня плеть и пришёл бы за ней, скажем, послезавтра… – Никаких «послезавтра»! – оборвал её Крампус. – Ты что, собралась использовать её в своих нечестивых забавах? Да за такую плеть иная ведьма умереть была бы готова! Матрона заметно опечалилась: Крампус, по-видимому, говорил почти также, как сказал бы один из её почтенных старцев. «Обидно ей, наверное, – пронеслось у Крампуса в голове. – Даже нечисть морали читает!» Однако взгляд его невольно упал на монеты: они поблёскивали в тусклом сиянии светильников, совсем как проклятое золото Фирнекрага. Крампус принялся рассматривать чеканку: на одних монетах изображалось по две фигуры, на других – одна, и все в профиль, в полный рост и в длинном облачении. На некоторых монетах был странный прямоугольник и надпись «IANVM CLVSIT PACE P R TERRA MARIQ PARTA». О том, что это значит, Крампус не имел понятия. «С другой стороны, – думал он, смягчаясь, – я что, получается, бесплатно выслушивал всю эту ахинею про Марка с приветом? Надо тут хоть чем-нибудь поживиться!» – А золото проклятое? – уточнил Крампус. – Не знаю, – отозвалась матрона. – Это римские ауресы, так что наверняка проклятое. В крайнем случае, можно кого-нибудь попросить, чтобы прокляли. А тебе обязательно? Крампус опять задумался. – Ладно, – произнёс он, помолчав, – можешь пару раз пользоваться, пока я ещё здесь. – Как это? – удивилась матрона. – Мне же надо раздеться. К тому же… Тут она умолкла и сильно покраснела. «К тому же, Марк с приветом останется без наказания, – закончил её мысль Крампус. – Наверное, расстроится, бедолага!» – Я, кажется, кое-что придумала, – проговорила матрона, и в глазах её вновь засияла надежда. – И что ты придумала? – отозвался Крампус, поглядывая в сундук. – Ты мог бы заказать такую же плеть у того, кто её изготовил, – сказала матрона. – Возьми немного денег для залога и себе за помощь. «Ты хоть понимаешь, что говоришь?!» – хотел вскричать Крампус, как внезапно его осенило: а кто, собственно, с него спросит? Мало ли, какие демоны бывают забывчивые! – Хорошо ты придумала, – похвалил он, – так и сделаем. Крампус хотел, чтобы сперва матрона вернула плеть, но жадность взяла своё. Он подошёл к сундуку, снял мешок с плеча и опустил его на пол. «Уж я-то тебя обчищу, как молочный заяц – глупого крестьянина!» – радовался Крампус. Опустившись на корточки, он принялся загребать монеты обеими руками и укладывать в мешок. – Помочь? – предложила матрона. Она положила плеть на скамью, после чего взяла мешок и, вытянув руки, стала держать, чтобы гостю было удобнее. Крампус хотел выгребсти из сундука всё содержимое – но остановился на середине… Матрона улыбалась так мило, добродушно и радостно, что демону сделалось не по себе. «Хель тебя побери!» – мысленно выругался он. – Пожалуй, хватит, – сказал Крампус. – Я так тебе благодарна! – горячо воскликнула матрона. – Мы предназначили эти деньги беднякам, но ничего страшного, если и ты возьмёшь себе немного. – Я совсем не богат, – подтвердил Крампус, завязывая мешок покрепче. – А когда теперь тебя ждать? – Не знаю. Путь не близкий. – Кстати, откуда ты? – Я германец, моя родина в землях маркоманов. – Ой, да мы почти земляки! Мой папа был вождь лигийцев. Матрона засмеялась. Крампус водрузил мешок на плечо: тот был такой тяжёлый, что с ним едва можно было взлететь. «Хорошо, что больше не взял!» – подумал Крампус. – Когда ты вернёшься, я всё-таки подарю тебе кратер масла, – пообещала матрона. – Там, на севере, олива не растёт. Крампусу сделалось неудобно; ёкнуло в груди. Пытаясь побороть странное чувство, он переминулся с ноги на ногу. Когда только матрона предложила деньги, он боялся, что плётку она может не вернуть; теперь же Крампус видел, что при всей своей извращённости матрона была всё-таки наивная дурочка. «Ну, и что мне теперь делать с этой глазастой скоге?» – размышлял он. В конце концов, можно было бы украсть плётку у любого погонщика скота, обрезать, а потом сказать, что она из кожи очередного священного зверя. Даже руну можно было бы сверху нацарапать! – Знаешь, матрона, я тут подумал… – проговорил Крампус. – Ты, наверное, возьми мою плеть ненадолго… Услыхав его слова, матрона так и просияла. – Спасибо! – воскликнула она. – Спасибо тебе большое! От радости она даже запрыгала и захлопала в ладоши. – Только будь поаккуратнее, – предупредил Крампус. – Не надо хлестать мраморный столик, хорошо? – Хорошо, хорошо! – пообещала матрона. – Я только себя и мужа! – Надеюсь, муж у тебя не совсем дубина, – усмехнулся Крампус. – Не совсем! – заверила матрона. Она вновь схватила плеть и принялась её поглаживать, любуясь. «Как мало надо для счастья замужней женщине!» – подумал Крампус. Жениться он никогда не хотел, а теперь и подавно не собирался. Кому же охота, чтобы в один прекрасный день его плетью отстегали? «Ищите другого дурака!» – решил Крампус. Как бы в ответ на его размышления, снаружи раздались шаги. Отвлекшись от плети, матрона прислушалась. Крампус догадался: вот-вот явится бедолага, для которого предназначалась экзекуция. – Полезай в сундук! – быстро сказала матрона. – Мы пойдём в спальню, а ты в это время уйдёшь. Она сунула плеть под покрывало и бросилась к выходу, чтобы убрать отрезок одеяния святого Петра. Крампусу вовсе не хотелось в сундук – но потом он представил, что ещё и с мужем разговаривать придётся… «Ну уж нет, полезу!» – решил Крампус. Он запихнул в сундук свою добычу, а потом и сам пристроился; пришлось неудобно изогнуть голову, чтобы поместились рога. Матрона подбежала, захлопнула крышку, и стало темно. Потом хлопнула и шкатулка; спустя пару секунд шевельнулась завеса над входом. – Это тебе, милая, – послышался молодой мужской голос. – Ирисы, мои любимые! – воскликнула матрона. – Спасибо! Судя по звуку, она чмокнула своего идиота. – О Лигия, – произнёс тот, – если хочешь, я прикажу собрать ирисы со всей округи и украсить ими дом! – Это, пожалуй, много, – скромно отозвалась матрона. «И впрямь блаженный дурачок», – подумал Крампус. – Я так счастлив тебя радовать, моя domina! – воскликнул муж. Крампус едва не расхохотался. «Зря он это сказал… Ой, как зря!» – А у меня тоже для тебя есть маленький сюрприз, – проговорила матрона медовым голосом. – Какой? – спросил ничего не подозревающий муж. – Увидишь. Тебе потом обязательно понравится! Наступила тишина: даже этот идиот, похоже, почувствовал неладное. – Давай ты пойдёшь в кубикул, – продолжала матрона ласково и одновременно стыдливо, – а я к тебе сейчас приду? Послышалась пружинистая поступь: идиот всё-таки направился, куда сказали, как послушный телёнок. Ещё несколько секунд было тихо; Крампус ждал, затаившись. Наконец, матрона приблизилась к скамье, зашуршала покрывалом, а потом её шаги уже раздались по направлению к спальне. – Что ты там прячешь за спиной? – отдалённо послышался голос мужа. Крампус приподнял крышку: в комнате никого не было; цветы лежали на мраморном столике. Стараясь не шуметь, Крампус выбрался из сундука, вскинул мешок на спину и засеменил прочь. Он больше не прислушивался к тому, что говорили супруги: в конце концов, не его это дело! В какой-то момент особенно громко звякнули монеты, но Крампус уже был во внутреннем дворике. Запрыгнув на крышу галереи, он поднялся в ночное небо и полетел – подальше от безумных аристократов. «Какие же всё-таки слащавые эти супруги», – думал Крампус, подёргиваясь от омерзения. Прямо сейчас они могли выделывать с плетью такое, после чего её неприятно будет в руки брать… За что, спрашивается, погиб несчастный Кайзервольф? На мгновение Крампус пожалел, что отдал плеть, а потом вдруг решил: да ну её к Модгуд! Ему просто хотелось оказаться дома и напиться пива, а потом завалиться на тёплые шкуры и долго спать. И всё же он не был расстроен. В кои-то веки даже Крампус хоть кому-то принёс подарок! Таковым, конечно, можно было бы считать плеть, за которую Крампус взял недостаточно золота. Однако в то же время он чувствовал: на самом деле матрона получила кое-что намного более ценное, чем просто кусок кожи, пусть и священного зверя. Крампус не мог бы описать это в двух словах; он просто понимал, что теперь, возможно, матрона будет намного менее безумной – а если даже и не менее, то ей с этим будет легче жить. Некоторым людям, чтобы принять себя, необходима рождественская нечисть. На Сицилию Крампус больше не совался. В тех местах до сих пор есть легенда о том, что одна благочестивая ранняя христианка изгнала его своей молитвой.