Если бы я тебя любил

Ключи с грохотом приземлились на журнальный столик. И именно этот звук разрушил ту хрупкую, почти невидимую опору, что позволяла Стиву ещё хоть как-то держаться. На плечи навалилась гранитным надгробием усталость, ноги подломились — и наплевать, что до дивана осталось всего три шага. Всё. Стив больше не мог. Не хотел. Даже выть, стиснув зубы и сжав ладони в кулаки, не получалось. Вокруг пустота, нет никого и ничего, да и внутри так же черно, глухо и воняет палёным. Стив проглотил горечь и скривился. Странное такое чувство. Уже даже не болело ничего. Глаза не пекло от невыплаканных слёз, грудь не рвало хрипом, то, что осталось от сердца, не кровило, но и биться не пыталось. Не осталось на всё это сил. Никто не смог бы, и у Стива не получалось… Когда тяжёлые комья земли падали на деревянную крышку гроба, происходящее казалось чьей-то идиотской шуткой, небывальщиной, дурным окончанием не самой лучшей книги, где герой вместо того, чтобы измениться, умирал. Даже когда на плечо Стива упала ладонь Сэма, он всё никак не мог понять, что происходит, почему пришлось обрядиться в чёрное и как он вообще оказался на кладбище. И лишь садясь в машину, окунаясь в запах знакомого до последних нот освежителя воздуха, сжимая в ладони кожаную оплётку руля, начал распадаться на части. — Ничего личного, Кэп… Ну да… кроме купленной напополам квартиры в пригороде. Ленивых выходных, пахнущих карамельным попкорном и ненастоящим наигранным осуждением. — Мне нельзя эту хрень, а ты! Ты меня разлагаешь! — Ещё раздеваю! Растягиваю! И трахаю прямо во время Суперкубка! Кроме общего счёта в банке, планов на будущее и щенка лабрадора, уже оплаченного, но слишком маленького, чтобы вот так сразу забрать его от матери. Зато уже можно было потихоньку готовить квартиру к новому жильцу, закупаясь всем самым лучшим в невероятных количествах, словно они решили забрать весь питомник. — Вот как ты собрался заботиться о собаке? Ты меня вон запустил совсем! — Где именно? Давай исправлять! Здесь? Здесь? Или вот в этом вот месте? — Роджерс! Щекотка — это совсем не весело! — Говори за себя! А так да, совсем ничего. Стив уронил лицо в ладони и замер так, без возможности даже разрыдаться. — Мистер Роджерс, примите, пожалуйста, наши соболезнования в связи с вашей утратой… — Роджерс, знаешь, что хорошо перезагружает? Алкоголь и секс! У меня и первого, и второго в избытке! Хочешь, могу поделиться? — Стив, вы… это тяжело терять, когда такое происходит. Даже таких людей. — Он мудак, Стив. Урод и предатель! Ты же сам всё знаешь, так что плюнь и иди дальше. Мужиков вокруг… — Перемелется, друг мой Стивен, и станет муко́й… Получилось только зубами заскрипеть от злости. Скорбеть не выходило, а вот злиться получалось просто отлично. На всех вокруг, на себя и на… И на него тоже. Но люди не понимали и продолжали приходить, звонить, слать сообщения, имейлы и простые письма с одним и тем же смыслом. Слушать сухие формальные фразы Стив не мог, не хватало терпения. Алкоголь не лез в глотку, а о сексе и подавно думать было противно. От присутствия чужих незнакомых людей мутило, да и про му́ку кому другому Стив мог рассказать много всего интересного. Тут не перемолоть. Не пройдёт. Не перегорит. Не отпустит. Стив всё это прекрасно знал про себя, потому и не пытался справляться. Бесполезно. — Он тебя не любил, Стив! — в один голос вещали доброжелатели, те, кто упорно называл себя друзьями и метили на место семьи. Стив только усмехался и качал головой. Какая любовь? Бред. Только не у них, не между ними. Никогда. — Если бы я тебя любил, то переехал бы в чёртов пригород, Роджерс! И разбил огород на заднем дворе, понял? Вот только в чёрной кожаной папке, Стив точно знал, её ему вручили после оглашения завещания, лежали документы на участок земли в несколько акров с почти выплаченными взносами за него. И даже примерный проект дома, нарисованный рукой того, кто клялся, что никогда не покинет города. — Если бы я тебя любил, то попытался бы приготовить эту блядскую лазанью, а не вез её по пробкам из ресторана, что тебе в прошлый раз понравился. Вот только Стив не знал, что теперь делать с привычкой есть на завтрак горячие оладьи с кленовым сиропом откуда-то из провинции Квебек, чуть подгоревшие тосты и обязательный поджаренный до хруста бекон? Как не принюхиваться к доносящийся с кухни ароматам? Не посмеиваться над тихой руганью? И не умирать от щемящего чувства без определенного названия в груди? — Если бы я любил тебя, Роджерс… И ещё тысячи таких вот «если»! Невозможных, невыполнимых… Но в спальне всё равно висел лёгкий полупрозрачный тюль вместо плотного блэкаута только потому, что Стиву нравилось, как рассветные лучи солнца по утрам разукрашивают стены. В их квартире никто никогда не ходил в обуви: ни гости, ни, упаси Господь, хозяева. В холодильнике кроме пива и протеина всегда можно было найти что-то из овощей и фруктов, а сельдереевый сок уже не воспринимался как кара за веселую пятницу. Именно потому, что они друг друга не любили, Стив научился быть тихим по утрам, уходя на пробежку, а потом и вовсе отказался от этой привычки в пользу более поздних подъёмов и «галимых гейских обнимашек». Научился разбираться в уходовой косметике и не ржать над шапочками для душа. Даже нашел партию с вариантами расцветок в виде резвящихся корги и разнообразных моделей гранат. — Если бы он не любил меня, — прошептал Стив, едва удерживаясь, чтобы не раздавить в ладони чёртову флэшку, из-за которой отчасти всё это дерьмо и случилось, — он бы не дал мне уйти ещё в лифте! Последнюю фразу хотелось проорать Романовой в лицо. Уж она-то как никто должна была знать, сколько раз их просто отпускали, отворачиваясь, отводя глаза, просто направляя людей в совершенно другую сторону. Ведь он не мог не знать, где сейчас Стив. Трудно, имея конкретную мерцающую на карте точку, не идти по следу, ведь чёртов брелок так и болтался на ключах. — Он мог просто велеть мне остановиться. — И ты бы послушался? Вот так вот просто? — Да! Я бы остановился! Поднял руки и сдался бы! Да! И что осталось теперь? Оплавленные жетоны на чёрном бархате вместо тела? Чужие разговоры совершенно не о том человеке, которого никто, кроме Стива, не знал, не удосуживался узнать? Дыра в груди размером с надгробную плиту? Пустая квартира… земля, где никогда не будет стоять дом… машина, на которой Стив не сможет ездить, но и не продаст… собака, их ребёнок, которого они так хотели, чуть не разругавшись по поводу клички… Горло сдавило, тугая пружина в груди критически сжалась. Ещё немного, одна капля, самая маленькая — и рванёт! Распрямляясь, уничтожая всё то, что больше не имело никакого смысла. Ещё чуть-чуть — и Стив не сможет отговариваться идиотским «он бы этого для меня не хотел», а прижмёт к виску холодный металл дула и закончит так же по-идиотски. Глаза защипало, щеки рассекло обжигающе-горячими росчерками, горло деранул хрип. — Я не могу без тебя, — просипел Стив, наткнулся взглядом на забытую на диване футболку, дотянулся до неё и уткнулся носом в мягкую ткань, судорожно втягивая родной запах. — Я не могу… не умею… разучился, Брок… Все вокруг твердили, что надо жить дальше, отпустить, смириться с потерей. Кто-то пробовал напомнить о сотнях жертв, напомнить о том, что у них тоже были семьи и их кто-то так же ждал домой. Но Стиву было плевать. Его горе не перевешивалось ни долгом, ни чужим здравым смыслом. Возможно, потому Стив и не обратил внимания на гуляющий по гостиной сквозняк, на человека в кресле. Не понял, что не один, когда боль всё-таки прорвалась слезами, ослепляя, оглушая настолько, что весь окружающий мир стёрся, погружаясь во тьму. Только когда кто-то опустился напротив, уронил на плечо ладонь и очень знакомым голосом спросил: «Я твой друг?», Стива вытянуло обратно. Тьма схлопнулась, слишком ярко обрисовывая закатными лучами мебель, стены и стоящего рядом на коленях человека из очень далёкого прошлого. — Баки, — только и смог выдохнуть Стив, боясь пошевелиться, протянуть руку, попробовать коснуться и обмануться, снова оставшись в одиночестве. — Я твой друг? — упрямо повторил морок, качнулся вперёд, прижался своим почти нестерпимо горячим лбом ко лбу Стива. — Я твой друг? — Друг! — уверенно повторил Стив. — Помоги! — взмолился Баки. Стив мгновенно оказался на ногах, готовый мчаться в любом направлении, свергать правительства, зачищать бункеры, лишь бы… лишь бы морок никуда не делся. Лишь бы не слышать растерянное «на камерах пусто, Кэп, ты уверен, что это был Баки?». Стив не мог сейчас снова потерять, лишиться якоря. — Веди! Через два часа, наполненные почти предельной скоростью, воем ветра в ушах и страхом очнуться всё в той же гостиной, Стив растерянно толкнул дверь обычной палаты одного из госпиталей в пригороде Вашингтона, готовый к чему угодно, только не к тому, что увидел. Человека на больничной койке лишь условно можно было назвать живым, слишком много вокруг безнадёжно пищащих приборов, слишком страшно выглядят пропитавшиеся сукровицей плотные бинты, закрывающие большую часть тела, слишком знакомо… слишком… В груди стало горячо-горячо, воздух словно ударом под дых выбило. И ведь поверить страшно, обмануться, принять желаемое за действительное. Ещё страшнее не поверить! Решить, что действительно всё! Что нет места в жизни чуду! — Если бы… если бы ты меня… любил… — прохрипел Стив, падая на колени рядом с койкой, даже не пытаясь сдерживать рвущиеся из груди рыдания. — Люблю… — раздалось отчётливое в ответ.