базаришь?

Любовь для них — с привкусом сигаретного дыма, с горькой терпкостью джина и с болящими от громкой музыки ушами. Это не тихое, теплое и спокойно-сладкое, нет — это сорванный голос, взрыв эмоций и кричащий смех от того, что слишком много у них приколов на двоих. Пока Олег пытается чинно-спокойно допеть мелодичный «Лабиринт отражений», Рома стоит спокойно сбоку, подхватывая его на сложных моментах — вокалом бы заняться не помешало, и Рома не забывает ему об этом напоминать в виде бесконечного стёба. А потом играет первые звуки «Монетки», и делать вид спокойных и уравновешенных артистов не представляется возможным. И если Олег просто тянется к толпе и прыгает на месте, то Рома разлетается по всей сцене, оставляя всем лишь вид на разлетающийся плащ-мантию за спиной. Красиво. Олег не устаёт любоваться им краем глаза, пока вычитывает свой куплет. А потом их диалог, который слышат все, но смысл — лишь они: — Мне похуй, — «Мне так похуй, что подумают все, пока ты рядом со мной». — Мне тоже, — «Ради тебя я пошлю их всех нахуй и ещё и плюну в спины». — Базаришь? — Конечно. Девочки визжат, парни орут, заслышав его фирменное «конечно», которое не выучит за этот год разве что глухой. А Олег пытается не растечься по сцене и хотя бы сделать вид, что эта улыбка на его лице — от живой реакции зала, от пиздатости их трека. Но на самом деле улыбается этому безмолвному обещанию быть вместе всегда. И эта тень улыбки отражается в темных глазах, когда в порыве музыки подлетает ближе и обнимает за плечи. Это — то, как он может выразить ебанутые чувства внутри. Олег может часами говорить ему о любви, с виду высокопарно, но всегда так просто и понятно. Олег может сочинить тысячу текстов, посвятив их ему так, что не поймёт кроме них никто. Олег может сказать тысячу раз на всех видосах о том, какой Ромка крутой. А потом ещё и написать на стене, как он любит его. И в паблике. И везде. Рома же так не умеет. Он может сказать ему не так грубо про всю хуевость нового текста. Может импульсивно сжать в руках на сцене и переглянуться со смешком при всех. Может целовать долго-долго, не сказав ни слова. Может показать старые неудачные демки — только ему, любого другого он и близко не подпустит к аппарату и трогательно-важным архивам. Они знают друг друга не первый год, знают слишком хорошо. И Олег давно понял, что Рома никогда ему не скажет «я люблю тебя». Но работать он будет только с ним, разъебывать сцену будет только с ним, в отходах он пустит ближе только его. И это была любовь в понимании Ромы. А Олегу хватало просто того, что он был рядом, дышал с ним одним воздухом и так ненавязчиво-красиво касался на сцене. Он любил их тихие вечера дома-на студии, когда могли даже не говорить вслух днями. Им всегда хватало пары взглядов и жестов, чтобы договориться. Громкие споры — для удовольствия, когда прям хочется посраться, но знать, что ничего этим не испортишь. Но он ни за что не променяет их концерты и туры. Потому что видеть Рому живым и абсолютно безбашенным — золото. Не таким, как во время тура с Глебом — заёбанно-похмельным, злым и вымотанным. А сейчас, когда пели новый альбом под крики зала, и радости в крови было иронично-много для такого трагичного альбома. Осенью будет полуторамесячный тур, где снова откатают по всей России, а залы будут разрываться вместе с ними. А пока он просто глядит в глаза Ромы через всю сцену и чувствует, как разрывается счастьем. — Базаришь? — Конечно.

***

А потом всё замерло. И оборвалось куда-то вниз, сразу в ад, вслед за Ромой. Потому что не может больше быть ничего, когда на сцене не может поймать тёмный довольный взгляд. Не может он радоваться их «Монетке», когда второй куплет будет петь только зал. Не может он… быть, когда сбоку не ткнётся чужое костлявое плечо, показывая что-то в экране разъёбанного шестого айфона. Олега ЛСП больше нет — сейчас уж точно. Потом, к фестивалю он соберёт себя в кучу, наденет маску и пойдёт работать ради того, что они делали вместе так упорно. Потащит этот груз на своих плечах, соберёт команду, перевернёт свой же жанр, будет с ностальгической улыбкой говорить о нём на интервью. Но потом. Это всё потом. Сейчас его нет, остался лишь Олег Савченко, в одного бухающий виски с горла и утирающий горячие слёзы с щёк. Потому что без Англичанинаа бухать больше ни с кем не хотелось. И говорить тоже. Жить не хотелось вообще, но он знал, что дальше должен тащить это за них двоих. Знал, и смотрел почти с ненавистью на его фотку, задыхаясь от запаха знакомых духов в воздухе. Совсем недавно же был. Веселился, записывал ему голосовухи в вк, кидал мемчики. Ходил, крутил наверняка в руках незажженную сигу и размышлял о чём-то. А теперь тишина слишком давит на уши. Без него не хотелось ни слышать, ни быть в тишине. А пьяная голова придумала, что легче будет, если включит что-то с его компа, что-то из его вечных демок, не тех, которые вместе писали, а те, которые только его. И включает, разбиваясь под первые же звуки на осколки. Потому что это был иронично-весёлый трек, хороший такой биток, совсем уж не в стиле трагичного города, который перестал быть таким уж иронично-весёлым. Это потом уже Олег напишет на него текст и попрощается в последний раз в ещё одном городе, потом уже скажет, что всё это — придурошная игра в дурака. В парного дурака. А пока дурак здесь один — рыдает пьяный на полу у колонки, впитывая то, что оставалось от Ромы. В порыве гнева разобьёт его духи, а потом найдёт запаску — и утащит к себе, иногда, втайне от всех, вдыхая болезненно-любимый аромат. И каждый раз будет чувствовать сбоку родное тепло. Но лишь в своей голове. И лишь наедине с собой. Потому что приколов у него с людьми куча, локалок и своих подколок. Но такие — лишь на них двоих всегда были, всегда щемяще-трогательные. Теперь на него одного. И он обещает, что не забудет, обещает каждый год два поста — в день рождения и в день смерти. Обещает до конца жизни хранить в сердце каждый момент на двоих. Обещает рассказать дочкам, какой же он был крутой человек. И обещает, что духи больше не разобьёт. — Базаришь? Но в ответ тишина.